Бог дал мне второй шанс

      Прошла неделя с того дня, как Дью ударил Тэхёна в бассейне. Неделя, за которую успело измениться многое. Дью отстранили от тренировок до окончания проверки. Он больше не появлялся в бассейне, не сидел в столовой рядом с Чонгуком, не ходил по коридорам с видом победителя. Он стал тенью. Ходил быстро, опустив голову, избегая чужих взглядов. Слухи о его «отстранении» и «проверке» разлетелись по университету со скоростью лесного пожара. Кто-то жалел, кто-то злорадствовал, кто-то просто делал вид, что ничего не случилось. Чонгук… Чонгук изменился. Не внешне. Он всё так же улыбался, всё так же сиял, всё так же собирал вокруг себя людей. Но Тэхён, который научился читать его между строк, видел разницу. Раньше улыбка Чонгука была солнечной, тёплой, живой, настоящей. Теперь в ней появилось что-то другое. Лёгкая, едва уловимая тень. Будто внутри него, где-то глубоко, что-то надломилось. И он не знал, как это починить. А может, и не хотел.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      — Ты опять в своих мыслях. Голос Богома вырвал его из задумчивости. Он моргнул, возвращаясь в реальность, и увидел перед собой не бесконечную белизну и не лицо Чонгука, а пластиковый стол, заставленный грязными подносами, и пять пар глаз, уставившихся на него с разной степенью беспокойства и любопытства. Они сидели в столовой, вшестером, как обычно, за своим столиком у окна. Обед почти закончился; подносы опустели, как и пластиковые стаканы. Только перед Тэхёном стояла почти полная порция риса с овощами, давно остывшая и непривлекательная. Он ковырялся в ней палочками уже минут пятнадцать, не замечая, что ест, и не чувствуя вкуса. — Просто задумался. — ответил он, откладывая палочки с глухим стуком. — Задумался он. — фыркнул Хёншик, откидываясь на спинку стула с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. — Ты последнюю неделю только и делаешь, что задумываешься. Скоро у тебя профессия появится: профессиональный задумщик. Будешь сидеть на скамейке в парке и думать за деньги. — Отстань. — беззлобно огрызнулся Тэхён, но уголок его губ дрогнул в улыбке. — Слушай, — Сонхван оторвался от своего телефона с непривычной серьёзностью. — если тебе так нравится Чонгук, то почему ты просто сидишь тут и ничего не делаешь? Вопрос повис в воздухе. Все пятеро друзей замерли, ожидая ответа. — А что мне делать? — пожал плечами Тэхён, стараясь выглядеть равнодушным. — Ну, например, как вариант, — Ушик заговорил с той особенной, язвительной ноткой, которая появлялась у него, когда он считал вопрос очевидным. — может, стоит попробовать добиваться его? Дью больше не околачивается рядом с Чонгуком. У тебя есть все шансы. Тэхён не ответил. Его взгляд скользнул в сторону, туда, где за столиком у окна сидели Чонгук и его друзья. Рядом с Чонгуком и вправду не было видно Дью. Чонгук сидел между Чимином и Джином, слушал, что они говорили, кивал и улыбался. — Эй, — Богом толкнул Кима локтем. — хватит. Ты сейчас слюной стол закапаешь. — У него с Дью ещё ничего не решено. — наконец выдавил он, возвращаясь к прерванному разговору. Голос его был глуховат, будто он сам не верил в то, что говорил. — Он не говорил, что они расстались окончательно. — Никогда не думал, что кто-то из нас окажется в такой ситуации. — вдруг сказал Соджун, откидываясь на спинку стула и обводя взглядом стол. Его лицо было задумчивым, почти ностальгическим. — Раньше, я думал, что мы всю жизнь будем только вшестером. Клубы, выпивка, гулянки. А сейчас… вы просто посмотрите на нас. Он обвёл рукой всех: Хёншика, который перестал улыбаться и слушал с непривычной серьёзностью; Ушика, забывшего о своей язвительности; Сонхвана, отложившего телефон; Богома, который смотрел на Соджуна с каким-то странным, почти благодарным выражением. — Мы же уже и в бар не так часто ходим. — продолжил Соджун, и в голосе его послышалась нотка удивления, будто он сам только что заметил это. — На парах появляемся чаще, чем раньше. Даже влюблённому другу пытаемся помочь. Кто бы мог подумать? — Ты это к чему? — прищурился Хёншик, но в его голосе не было обычной подозрительности. — К тому, — Соджун посмотрел на Тэхёна, и его взгляд стал мягче, почти отеческим. — что люди меняются. И это… это не всегда плохо. Тэхён смотрел на Соджуна и слушал его слова, которые эхом отдавались где-то глубоко в груди. А ведь и правда. Его друзья изменились вместе с ним. Не сразу, не по щелчку пальцев, не потому что он их просил. Просто… подхватили. Как вирус. Как что-то, что передаётся не через слова, а через поступки, через атмосферу, через то, как ты сидишь за столом и смотришь на мир по-другому. «В моей первой жизни, — подумал Тэхён, и мысль эта была горькой и тёплой одновременно. — друзья всегда были на первом месте. Несмотря ни на что. Горе или радость, беда или праздник, мы всё проживали вместе. С алкоголем. С шумом. С бегством от реальности. Только Богома с нами уже не было так часто. Получил работу в Японии и уехал». Он вспомнил те бесконечные ночи в клубах, те дни, когда они просыпались в незнакомых местах, те разговоры, которые ни к чему не приводили, потому что наутро никто ничего не помнил. «И такой образ жизни погубил нас. Каждый новый партнёр не мог смириться с таким укладом и уходил. Кто-то сразу, кто-то после первой же ссоры, кто-то после десятой попытки «понять и принять». Только Чонгук продержался дольше всех. Он продержался, потому что любил. Потому что верил. Потому что надеялся, что Тэхён изменится. Потому что видел в нём то, чего не видел никто, даже сам Тэхён. А потом не выдержал. Потому что у любви тоже есть предел прочности. — Тэхён? — голос Богома снова вырвал его из воспоминаний. — Ты где? — Здесь, — ответил он, заставляя себя улыбнуться. — я здесь. — Так что ты решил? — не отступал Ушик. — Будешь что-то делать или нет? Тэхён посмотрел на столик Чонгука. Сам Чон в этот момент рассмеялся чему-то, сказанному Чимином, запрокинул голову, и солнечный свет упал на его лицо, высветив каждую чёрточку, каждую морщинку у глаз, каждую родинку. — Я не буду ничего предпринимать. — наконец сказал Тэхён, и в голосе его была та спокойная уверенность, которая появляется только тогда, когда человек действительно знает, что делает. — Он заслуживает времени. И свободы. — То есть ты просто будешь ждать? — не понял Хёншик. — Я буду рядом. — поправил его Тэхён. — Ждать - это пассивно. А быть рядом - это значит помогать, поддерживать, но не лезть. Не давить. Не требовать. Если он захочет, то сделает шаг. А если нет… — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Если нет, значит, так нужно. Пятеро друзей переглянулись. — Слушай, — сказал Богом, и в его голосе зазвучало непривычное уважение. — ты реально вырос. — Или просто поумнел, — добавил Соджун. — что, впрочем, одно и то же. — Спасибо, ребят. — Тэхён поднялся из-за стола, забирая свой поднос с нетронутой едой. — Спасибо, что вы со мной. — А куда мы денемся, — пожал плечами Ушик. — ты же нас заразил. — Чем? — Ну… — Ушик замялся, подбирая слово. — Жизнью, что ли. Настоящей. Тэхён улыбнулся, коротко кивнул и направился к контейнеру для отходов. Краем глаза он заметил, что Чонгук смотрит на него. Их взгляды встретились на секунду, не дольше, но за эту секунду Тэхён успел прочитать в его глазах что-то тёплое, почти… радостное. Чонгук кивнул. Легко, едва заметно. Тэхён кивнул в ответ. И пошёл дальше, чувствуя, как внутри, там, где ещё недавно была только боль и пустота, теперь разрастается что-то новое. Надежда, помноженная на терпение. Любовь, которая учится ждать. И тихая уверенность, что всё будет правильно, даже если не так, как он себе представлял.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      До конкурса «Король и Королева Университета» оставалось четыре дня. Подготовка шла полным ходом. Репетиции, примерки, интервью, фотосессии, всё смешалось в один бесконечный, изматывающий круговорот, который, казалось, засосал всех без исключения. Организаторы носились по коридорам с планшетами, на ходу выкрикивая распоряжения в рации. Участники, собравшись в уголках по всему кампусу, зубрили речи и оттачивали движения перед зеркалами. Флористы монтировали сцену, которую перестраивали уже в третий раз, потому что кому-то из жюри показалось, что «эстетика не та». Осветители проверяли софиты в десятый раз, и в десятый раз находили, что «можно чуточку ярче». Тэхён шёл на очередную репетицию, чувствуя, что выжат как лимон. Ноги гудели ещё с утра. Голова была тяжёлой, будто кто-то налил в неё свинца. Всё тело ныло, и даже привычный заряд энергии, который давало плавание, иссяк после вчерашней двухчасовой тренировки в бассейне. Он спал по четыре часа в сутки, и эти часы были урывками, без снов, без отдыха, просто провал в темноту, из которого он выныривал ещё более разбитым. Тренировки стали ещё интенсивнее после отстранения Дью. Тренер, словно чувствуя, что команде нужно доказывать свою силу без прежнего лидера, гонял их так, что после занятий Тэхён едва доползал до раздевалки. Эстафеты, спринты, отработка поворотов… его тело работало на пределе, а старое плечо, которое он так берег, начинало ныть с новой силой. Учёба тоже занимала время. Декан, узнав о том, что Тэхён попал в топ-5 на звание «Короля Университета», вызвал его к себе и, глядя поверх очков строгим, но одобрительным взглядом, сказал, что «надеюсь на достойное выступление» и что «факультет рассчитывает на тебя». «Мы давно не были так высоко, Ким Тэхён. Не подведи нас». После этого разговора Тэхёну пришлось дополнительно заниматься с репетитором по международным отношениям, потому что декан лично контролировал его успеваемость. А конкурс… конкурс был бесконечным марафоном улыбок, дефиле и показательных номеров. Каждое утро он просыпался с мыслью, сколько ещё репетиций ему предстоит. Каждый вечер засыпал с ощущением, что ничего не успел. «Я не выдержу, — думал Тэхён, волоча ноги по длинному коридору. Стены, мимо которых он проходил сотни раз, казались теперь чужими, будто он видел их впервые. — Я скоро сломаюсь. Мне нужен отдых. Срочно. Хотя бы день. Хотя бы несколько часов, когда никто ничего от меня не ждёт». Он свернул за угол, не глядя по сторонам, сосредоточенный только на том, чтобы не споткнуться и дойти до актового зала, и чуть не столкнулся с кем-то. — Извините. — начал он машинально, делая шаг назад, и осекся. Перед ним стоял Дью. Не тот Дью, каким Тэхён привык его видеть. Не тот Дью, который две недели назад вышагивал по университету с видом победителя, уверенный в своей силе и влиянии. Не тот Дью, который сидел в первых рядах на репетициях, обнимая Чонгука, и улыбался так, будто весь мир лежал у его ног. Перед ним стояла тень. Глаза Дью впали, под ними залегли тёмные круги. Кожа была бледной. Волосы, хоть и были ухоженными, лежали уже не той идеальной укладкой, которой он так гордился. Одежда, дорогая, качественная, висела на нём мешковато.Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. «Как же быстро человек может рухнуть с вершины», — подумал Тэхён, и в этой мысли не было злорадства. Только холодная, почти клиническая констатация факта. — Тэхён, — сказал Дью, и его голос прозвучал хрипло, с надрывом. Будто он долго молчал или, наоборот, слишком много кричал. — мне нужно с тобой поговорить. — Нам не о чем говорить. — ответил Тэхён, делая шаг в сторону. Он не хотел этого разговора. Не сейчас, когда мысли путались, когда сил почти не осталось, когда всё, чего он хотел - это доползти до сцены, сделать вид, что он в порядке, и вернуться в общежитие, чтобы провалиться в сон. — Пожалуйста, — Дью протянул руку и схватил его за рукав. Движение было не грубым, как в бассейне. Сейчас его пальцы почти не сжимались. — пять минут. — сказал Дью, и в его глазах, подведённых тёмными кругами, блеснуло что-то, похожее на мольбу. — Просто выслушай. Я не буду нападать. Только выслушай. Тэхён посмотрел на его руку. Пальцы Дью дрожали. Едва заметно, но Тэхён заметил. А потом перевёл взгляд в его глаза. В них не было той ярости, которая плескалась в бассейне, когда Дью кричал, что Тэхён всё подстроил. Там был только страх. — Пять минут, — сказал Тэхён, мягко, но решительно высвобождая рукав. — и ни секундой больше. Они отошли к окну в конце коридора. Там было тише. Студенты почти не ходили в эту сторону: дальше был только спортзал и старые, почти не используемые аудитории. Дью стоял, прислонившись к подоконнику. Он смотрел в пол, на свою обувь. Он не решался поднять глаза. — Говори, — поторопил его Тэхён, прислоняясь плечом к стене. Он пытался выглядеть расслабленным, но усталость брала своё. — время идёт. — Ты видишь, в каком я положении сейчас, — начал Дью, и голос его дрогнул на первом же слове. — Всё идёт против меня. От соревнований отстранили. В рейтинге на корону я упал чуть ли не на последнее место. От дел президента студсовета временно отстранили. Друзья… — он запнулся, сглотнул. — Друзья отворачиваются. Не все, конечно. Но те, кто был рядом только из-за моего положения… их уже не видно. Он замолчал, и в этой тишине было столько горечи, что Тэхён почти… почти почувствовал что-то, похожее на сочувствие. «Не поддавайся, — сказал он себе. — Это не раскаяние. Это страх. Он боится, а не сожалеет. Разницу нужно видеть». — К чему ты это говоришь мне? — спокойно спросил Тэхён, скрещивая руки на груди. — Раньше ты был другим, — продолжил Дью, и его пальцы начали нервно постукивать по подоконнику. Стук был тихим, но ритмичным. — ты же ничем не интересовался. Всегда придумывал отмазки, чтобы нигде не участвовать. Универ посещал раз в месяц, и то, когда тебя ловили за руку. Твоя репутация была… не самой лучшей. Тебе было плевать на всё. Он поднял голову и посмотрел на Тэхёна. В его взгляде, в этом пристальном, изучающем взоре, было что-то, от чего Тэхёну стало не по себе. — А теперь, — Дью обвёл рукой пространство вокруг, будто пытаясь охватить всё сразу. — ты чуть ли не самый образцовый студент. Участвуешь в конкурсе. Ходишь на тренировки. Помогаешь на волонтёрстве. И все говорят о тебе. Тэхён молчал. Ему нечего было сказать. Потому что Дью был прав. Он и правда был другим. Но не потому, что решил «притвориться хорошим». А потому, что понял, каким был раньше: пустым, эгоистичным, безразличным к чужим чувствам человеком, который не заслуживал ни Чонгука, ни этого второго шанса. — Я не знаю, как ты это сделал, — продолжал Дью, и в его голосе появилась та же боль, которую Тэхён слышал в голосе Чонгука. — но я знаю, что ты делаешь это из-за Чонгука. Ты хочешь понравиться ему. Хочешь, чтобы он заметил тебя. Хочешь занять моё место. — Допустим, — сказал Тэхён, не отрицая и не подтверждая. — что дальше? Дью сглотнул. Его кадык дёрнулся, и Тэхён заметил, как он напрягся, собираясь с силами для следующего удара. — Я хотел сказать, что ещё не проиграл. — произнёс он, и голос его стал твёрже, увереннее. — Хоть Чонгук сейчас игнорирует меня, мои сообщения и звонки… я добьюсь его прощения. Я верну его доверие. Я верну свою репутацию. Он говорил так, будто убеждал не Тэхёна, а самого себя. Будто эти слова были мантрой, которую он повторял в темноте, чтобы не сойти с ума. — Я всё ещё не понимаю, чего ты хочешь? — спросил Тэхён, и его голос, в отличие от голоса Дью, был спокойным, почти равнодушным. — Ты позвал меня, чтобы рассказать о своих планах? Или чтобы предупредить? Дью сжал кулаки. Его ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. — Отступи. — сказал он, и в этом слове было столько напряжения, что, казалось, воздух вокруг сгустился. — Чонгук всё равно не будет с тобой. Он помнит, каким ты был до этого конкурса. Он видел ту компанию, в которой ты тусовался. Он слышал, что о тебе говорили другие. Он не сможет забыть это просто потому, что ты вдруг решил стать «хорошим парнем». Он сделал шаг вперёд, почти вплотную, и теперь стоял так близко, что Тэхён чувствовал его дыхание. — Ты не заслуживаешь его. — прошептал Дью, и в его шёпоте была ненависть. Не к Тэхёну. К себе. К своей беспомощности. К тому, что он стал тем, от кого отворачиваются. — Ты никогда не заслуживал его. И не заслужишь. Отступи, пока не стало слишком поздно. Тэхён смотрел на него, на этого человека, который ещё недавно был на вершине, а теперь стоял перед ним с мольбой в глазах, прикрытой злобой и страхом. И думал о том, как легко скатиться вниз. Как страшно потерять всё. Как больно осознавать, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. «Я могу понять его, — подумал Тэхён. — Я был на его месте. Я потерял всё. Я потерял того, кто любил». Но он не отступил. — Нет. — сказал Тэхён твёрдо. Так твёрдо, что Дью, казалось, на секунду потерял дар речи. — Я не отступлю. — Что? — переспросил Дью, не веря своим ушам. — Моё прошлое осталось в прошлом. — продолжил Тэхён, и каждое слово давалось ему легко, потому что они были правдой. Не прикрытой, не завуалированной, а настоящей правдой. — Сейчас я другой человек. Не потому, что притворяюсь. А потому, что я действительно изменился. Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза Дью. — И если Чонгук решит, что я его не заслуживаю, — сказал он тихо, но с такой силой, что Дью невольно выпрямился. — то я приму это. Я не буду навязываться. Я не буду требовать. Я не буду кричать, что мир несправедлив. Потому что любовь - это не битва. И не соревнование. И не трофей, который можно заслужить или выиграть. Он отлепился от стены и посмотрел на Дью, не с превосходством, а с той спокойной уверенностью человека, который знает, чего стоит, и не нуждается в чужих подтверждениях. — Ты же понимаешь, что пытаешься занять моё место и отнять моё? — Я ничего у тебя не отнимаю. — уверенно говорит Тэхён. — Потому что это не моё. Чонгук не вещь. Его нельзя «отнять» или «заслужить». Он сам решает, с кем быть. И если он выберет тебя… что ж, значит, так нужно. Я приму это. Даже если мне будет больно. Он развернулся и сделал шаг, но Дью схватил его за локоть. — Ты блефуешь, — прохрипел он. — ты не можешь быть таким… — Таким каким? — Тэхён обернулся, и Дью увидел его глаза — Бескорыстным. — ответил Дью, и в его голосе прозвучало неверие. — Могу. — ответил Тэхён. — Я не собираюсь требовать того, что не принадлежит мне. Он мягко, но настойчиво высвободил локоть. — Удачи тебе, Дью. — сказал он, уже отходя. — Искренне. Надеюсь, победит сильнейший. Он пошёл по коридору, чувствуя на спине взгляд Дью: тяжёлый, прожигающий, полный ненависти и страха. Дью стоял у окна, сжимая подоконник так, что побелели костяшки. Он смотрел вслед Тэхёну и чувствовал, как внутри, где ещё недавно теплилась надежда, разрастается холодная, липкая пустота. Он опустил голову и закрыл глаза. А Тэхён шёл по коридору. С каждым шагом он чувствовал, как напряжение последних дней начинает отпускать. Не потому, что он победил в споре. Не потому, что доказал свою правоту. А потому, что он наконец-то сказал вслух то, во что верил. И это «вслух» оказалось не страшным. Оно оказалось освобождающим. «Ты изменился, — сказал он себе, и в этой мысли не было гордости. Только усталое, спокойное принятие. — Ты действительно изменился. И это нормально. Это хорошо. Это правильно». Он подходил к актовому залу, когда навстречу ему вышел Чонгук. Тот был в чёрной футболке и спортивных штанах, видимо, тоже только что с репетиции. — Привет. — сказал Чонгук, и в его голосе не было ничего особенного. Просто дружеское, лёгкое приветствие. — Привет. — ответил Тэхён. Они поравнялись, и Чонгук вдруг остановился. — Ты выглядишь уставшим, — сказал он, вглядываясь в лицо Тэхёна. — ты в порядке? Тэхён хотел сказать «да», как делал всегда. Хотел улыбнуться, отмахнуться, сказать что-то вроде «всё нормально, просто не выспался». Но что-то остановило его. — Не совсем, — честно ответил он. — но это пройдёт. Чонгук посмотрел на него изучающим взглядом. А потом сделал то, чего Тэхён не ожидал. Он улыбнулся. Той самой, кроличьей, тёплой улыбкой, от которой сердце Тэхёна пропустило удар. — Держись, — сказал Чонгук. — осталось всего четыре дня. А потом можно будет выдохнуть. — Да, — кивнул Тэхён, чувствуя, как внутри, там, где ещё минуту назад была только усталость, разливается странное, почти забытое тепло. — потом можно будет выдохнуть. Чонгук кивнул и пошёл дальше, а Тэхён остался стоять посреди коридора, глядя ему вслед, и чувствовал, как по лицу расползается улыбка. Настоящая. Усталая. Счастливая. Живая.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      — Ты не собираешься убирать это? — спросил Чимин, кивнув в сторону полки Чонгука. Он только что вошёл в их комнату в общежитии, бросил рюкзак на свою кровать и теперь стоял посреди комнаты, уперев руки в бока. Его взгляд скользнул по стопкам книг на подоконнике, по разбросанным на столе тетрадям, по одежде, небрежно перекинутой через спинку стула, и остановился на полке. Там, среди учебников и канцелярских принадлежностей, были расставлены фотографии. Чонгук и Дью на пикнике прошлой весной. Чонгук и Дью на вечеринке их общего друга. Чонгук и Дью у моря, куда они ездили на выходные, когда отношения только начинались и всё казалось прекрасным и безоблачным. Рядом с фотографиями стояли какие-то сувениры: ракушка с пляжа, маленькая керамическая кружка с надписью «Любовь навсегда», брелок в виде пазла, который когда-то составлял половинку такого же у Дью. Вся эта композиция выглядела как маленький музей того, что уже умерло. Или, может быть, как алтарь памяти того, что Чонгук никак не мог отпустить. — Убирать куда? — спросил Чонгук, не отрывая взгляда от учебника. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и делал вид, что поглощён конспектом. Но Чимин знал его слишком хорошо, чтобы поверить в эту деланную сосредоточенность. — Ну, например, в помойку. — ответил Чимин, подходя ближе к полке и беря в руки одну из фотографий. На ней Чонгук и Дью обнимались на фоне заката, оба счастливые, оба улыбающиеся так искренне, что, казалось, эта улыбка могла растопить лёд. Чимин скривился, будто съел что-то кислое, и поставил фотографию обратно, лицом вниз. —Или куда-нибудь, где ты не будешь натыкаться на это каждый день. Серьёзно, Чонгук, ты сам себя мучаешь. Чонгук, наконец, оторвал взгляд от учебника, закатил глаза и повернулся лицом к другу. — Зачем? — спросил он. В его голосе не было раздражения, только тихая, почти философская задумчивость. — Зачем мне что-то убирать? — Вы же расстались. — Чимин уселся на свою кровать, поджав ноги, и уставился на друга в упор. — Зачем тебе хранить это барахло? Оно же тебя не радует. Оно тебя… триггерит. Каждый раз, когда ты смотришь на эту полку, ты вспоминаешь. А тебе сейчас нужно не вспоминать, а… жить дальше. Чонгук молчал несколько секунд, глядя куда-то в сторону, на свои руки, на стол, на полку с фотографиями, которую Чимин так страстно желал отправить в небытие. — Во-первых, — наконец сказал он, и в голосе его появилась та самая спокойная, чуть грустная нотка. — официального расставания у нас не было. Мы не говорили на эту тему. Ни «давай останемся друзьями», ни «прощай, я тебя не виню», ни даже «пошёл ты, предатель». Просто… тишина. Пустота. Неопределённость. Чимин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Чонгук поднял руку, останавливая его. — Во-вторых, — продолжил он, и его голос стал тише. — мы были вместе целый год. Знаешь, сколько всего за этот год случилось? Сколько смеха, сколько разговоров по ночам, сколько надежд? Я не могу просто взять и выбросить всё это на помойку. Как будто… как будто ничего и не было. Как будто весь этот год был ошибкой. — Но он же… — Я знаю, что он сделал. — перебил Чонгук, и в его глазах мелькнула боль, которую он, казалось, уже привык прятать. — Я знаю, что он предал меня. Я знаю, что он изменял, что пользовался своим положением, что врал. Но… чувства не исчезают по щелчку пальцев, Чимин. Даже когда ты узнаёшь, что человек, которого ты любил не тот, за кого ты его принимал. Он замолчал, провёл рукой по волосам и посмотрел на полку, где стояли их с Дью улыбающиеся лица. — Это сложно. — тихо сказал он. — Всё не так просто, как я думал. Я думал, что сразу перестану чувствовать. Что гнев вытеснит всё остальное. Но нет. Гнев ушёл. А боль осталась. И… и где-то там, глубоко, под всей этой болью, всё ещё теплится что-то, что когда-то было любовью. Чимин слушал, и его лицо постепенно менялось, от возмущения к пониманию, от понимания к сочувствию. — Мне жаль тебя, — сказал он, и в его голосе не было той жалости, которая унижает, а было сочувствие, которое сближает. — правда, жаль. Ты не заслужил всего этого. — Может, и заслужил, — пожал плечами Чонгук. — кто знает. — Не говори так, — Чимин нахмурился. — ты ни в чём не виноват. — Я виноват в том, что слишком долго закрывал глаза. — возразил Чонгук. — В том, что думал, что если буду достаточно хорош, то он изменится. В том, что боялся остаться один и терпел то, что терпеть не стоило. — Но ты знаешь, — помолча, начал Чимин. — расставшись с ним, ты ничего не потеряешь. Найдёшь кого-то другого, и вы будете жить вместе долго и счастливо. — его лицо озарилось мечтательной улыбкой. Он явно уже представлял эту картину: Чонгук в белом костюме, его будущий парень в таком же, цветы, гости, море шампанского. — Найдёшь себя другого, и всё будет! Ты заслуживаешь счастья, Чонгук. Настоящего. А не того, что тебе подсовывали под видом любви. Чонгук посмотрел на друга, на его раскрасневшееся лицо, на горящие энтузиазмом глаза, на эту искреннюю, почти детскую веру в то, что всё у всех будет хорошо и почувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое. — Не хочу сейчас новых отношений. — сказал он мягко, чтобы не обидеть друга. — Мне всё ещё больно. И я… я ещё не готов. Мне нужно время. Побыть одному. Понять, чего я хочу на самом деле, а не того, что от меня хотят другие. — Понимаю, — кивнул Чимин, и его энтузиазм чуть поутих, но в глазах по-прежнему светилась уверенность. — но поговорить вам всё же стоит. — Знаю, — вздохнул Чонгук. — поговорю, но чуть позже. — Только не затягивай, — предупредил Чимин, поднимая указательный палец с видом строгого учителя. — а то будешь сидеть на этой полке и смотреть на эти фотографии ещё полгода, делая вид, что ничего не случилось. — Не буду. — пообещал Чонгук, и в его голосе впервые за весь разговор послышалась лёгкость. — Я… я, наверное, уберу их. Не сегодня. Но скоро. — Я тебе помогу. — тут же вызвался Чимин. — Устроим ритуальное сожжение. — Сожжение? — ужаснулся Чонгук. — Ты что, предлагаешь устроить пожар в общежитии? — Ну, или просто выбросим, — поправился Чимин. — но с пафосом. Чтобы дух прошлого отправился в путешествие и не возвращался. Чонгук негромко рассмеялся, но искренне, и этот смех, такой редкий в последнее время, заставил Чимина улыбнуться ещё шире. — Договорились. — сказал Чонгук. Внезапно в их комнату постучали. Стук был тихим, почти робким, но в тишине общежитского коридора он прозвучал как удар грома. Оба обернулись на звук, а после переглянулись. — Ты ждёшь кого-то? — спросил Чимин, приподняв бровь. — Нет. — Чонгук пожал плечами, его лицо выражало лёгкое недоумение. — Может, ты позвал кого-то? — Не звал. — ответил Чимин, вставая с кровати, подходя к двери и, не спрашивая «кто там», просто открыл её. На пороге стоял Хёншик. С букетом цветов. Не одним-двумя скромными тюльпанами, которые можно сунуть в карман куртки. А огромным, пышным букетом, десятки алых роз, перевязанных атласной лентой, такие розы, которые обычно дарят на первом свидании или в знак большой и светлой любви. Они пахли так сильно, что запах разлился по коридору, перебивая привычный общежитский аромат дешёвого кофе и стирального порошка. — Привет. — сказал Хёншик, широко улыбаясь. Он стоял, чуть ссутулившись и смотрел на Чимина так, будто тот был единственным человеком в мире. В его глазах, обычно насмешливых и ленивых, сейчас светилось волнение, надежда, робкая, почти детская радость. Чимин замер на месте. Его рука, всё ещё лежавшая на дверной ручке, задрожала. Он смотрел на букет, потом на Хёншика, потом снова на букет, и его лицо медленно, по сантиметру, меняло выражение от удивления к изумлению, от изумления к… чему-то, чего он сам не мог определить. — П-привет. — выдавил он, наконец. Голос его сел, и он прокашлялся, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. Чонгук, стоявший за плечом Чимина и наблюдавший за этой сценой с растущим интересом, тихо присвистнул. — Ого, — сказал он, и в его голосе послышалась та самая нотка, с которой старшие братья обычно комментируют первые романтические шаги младших. — Это… довольно эпично. — Спасибо, — ответил Хёншик, не отводя взгляда от Чимина. — старался. — Что ты здесь делаешь? — спросил Чимин, и его голос прозвучал выше обычного, почти пискляво. Он тут же закашлялся, пытаясь скрыть это, но Хёншик, кажется, и не заметил или сделал вид, что не заметил. — Это тебе. — сказал Хёншик, протягивая букет. Розы качнулись, лепестки зашуршали, и одна из них, самая крупная, ткнулась Чимину прямо в нос. — Мне? — переспросил Чимин, его глаза расширились от удивления, став размером с два чайных блюдца, и в них отражались алые розы, и лицо Хёншика, и вся эта нелепая, неожиданная, прекрасная ситуация. — Тебе. — повторил Хёншик, и его улыбка стала ещё шире. — Но… — Чимин сглотнул. — Зачем? Он чувствовал, как его лицо становится пунцовым. Как поджилки трясутся. Как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать и говорить. Хёншик сделал шаг вперёд, переступая порог, и теперь стоял так близко, что Чимин чувствовал его запах: свежий, с нотками мяты и чего-то сладкого, возможно, тех самых роз. — Чимин, — сказал он, и в его голосе, обычно насмешливом и ленивом, сейчас не было ни капли иронии. Только робость и надежда. — после волонтёрства прошло много времени. И мы всё это время… — Что здесь происходит? — вопрос прозвучал чуть хрипло, но глубоко, с той интонацией, которая не терпит возражений. Голос разрезал воздух, как нож масло. В нём не было агрессии, но была холодная сталь. Все трое обернулись. В дверном проёме стоял Юнги. Тоже с букетом. Его плечи чуть напряжены, голова слегка наклонена, пальцы сжимают стебли так, будто от этого зависит его жизнь. Его букет был другим. Не кричаще-алым, как у Хёншика, а собранным из разных цветов: белые хризантемы, нежно-розовые пионы, несколько веточек эвкалипта, перевязанных грубой бечёвкой. Неброско. Элегантно. Очень в стиле Юнги: сдержанно, но со вкусом, будто он провёл час в цветочном магазине, перебирая варианты, и в итоге собрал что-то своё, то, что никто другой не догадался бы подарить. — Юнги? — глаза Чимина расширились ещё сильнее, до таких размеров, что, казалось, сейчас выпадут из орбит и покатятся по полу. Он смотрел на Юнги, потом на Хёншика, потом снова на Юнги, и его лицо менялось как калейдоскоп: удивление, паника, непонимание, и снова удивление. Юнги переводил взгляд с Чимина на Хёншика и обратно. Его брови были нахмурены. Он стоял в дверях, ни шагу вперёд, ни шагу назад. Чимин с букетом роз. Хёншик, стоящий к нему слишком близко, на расстоянии, которое Юнги про себя называл «интимным». Их позы, их взгляды, этот дурацкий букет в раках Чимина, всё это складывалось в картину, которая Юнги совсем не нравилась. Совсем. Чонгук, стоявший до этого тихо, наблюдал за развитием событий с выражением лица, которое балансировало где-то между ужасом и восторгом. Он прикрыл рот рукой, чтобы прикрыть шок. Не выдержав напряжения, он тихонько, стараясь не шуметь, достал телефон из кармана штанов. Одно движение и камера уже снимала. Второе, и короткое видео полетело в их групповой чат с друзьями. — О, Юнги, — Хёншик первым нарушил затянувшуюся паузу. Его голос звучал нарочито расслабленно, но в нём сквозило напряжение. — ты к кому? Мимо проходил? Он повернулся лицом к Юнги, и в этом движении было что-то от дикого зверя, который незаметно, но настойчиво закрывает собой добычу. Его плечо прикрыло Чимина от посторонних взглядов, жест собственнический, почти инстинктивный, о котором он сам, возможно, даже не догадывался. Юнги заметил этот жест. Его глаза сузились. Пальцы, сжимавшие букет, напряглись так, что побелели костяшки. Хрустнула бумага, в которую были завернуты цветы. Тишина в комнате стала почти осязаемой. — Нет. — сказал Юнги, и его голос прозвучал на удивление ровно, без дрожи, без сомнений, без той привычной ленивой нотки, которую все так хорошо знали. — Я пришёл к Чимину. Слова упали в тишину, как камни в воду. Круги пошли во все стороны, задевая каждого, кто был в комнате. Чимин издал какой-то странный звук, что-то среднее между писком и вздохом. Его лицо, и без того красное, стало пунцовым до такой степени, что, казалось, сейчас пойдёт пар из ушей. Он открыл рот, закрыл, открыл снова и не издал ни звука. Хёншик, стоявший к нему ближе всех, почувствовал, как тот напрягся всем телом. Мускулы под тонкой тканью футболки стали каменными. Пульс на шее участился. — К Чимину? — переспросил Хёншик, и в его голосе появилась новая нотка. Не злость. Скорее… вызов. Он выпрямился, расправил плечи, становясь выше, не физически, а энергетически, как будто внутри него включился какой-то древний механизм самосохранения. Или, наоборот, нападения. — С цветами? — продолжил он, кивнув на букет в руках Юнги. В его тоне сквозила ирония, но она была не весёлой, а какой-то… острой. — И что, прости, ты хотел сказать этими цветами? — А что ты хотел сказать своими? — парировал Юнги, и его голос стал на полтона ниже. — Мы сейчас говорим о твоём венике, а не о моём шикарном букете. Они смотрели друг на друга, два парня на пороге чужой комнаты, два букета, два набора невысказанных слов, два сердца, которые бились в унисон, но с разными надеждами. Чимин стоял и чувствовал себя так, будто его поставили перед выбором, которого он не просил, не ждал, не был к нему готов. Вдруг Юнги шагнул в комнату. Этот шаг был неторопливым, почти ленивым, но в нём чувствовалась решимость. Он прошёл мимо Хёншика, даже не взглянув на него, и остановился прямо перед Чимином. Теперь расстояние между ними было неприлично маленьким. Чимин чувствовал запах Юнги. Это был не парфюм, а что-то более личное: мыло, которым он мылся утром, кофе, который пил целыми днями, и ещё что-то, неуловимое, что делало этот запах его, только его, неповторимым. — Это тебе. — сказал Юнги, протягивая букет. Его голос, обычно низкий и чуть сонный, сейчас был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая сила, что Чимину показалось: эти слова слышат не только они в комнате, но и соседние комнаты, и, возможно, весь мир. Чимин посмотрел на цветы. Белые хризантемы, розовые пионы, эвкалипт. Они пахли не так сильно, как розы Хёншика, но в этом запахе было что-то успокаивающее, домашнее, почти… родное. — Избавься от этого веника. — кивнул Юнги на розы. — Мой букет лучше. Хёншик, стоявший в двух шагах и слышавший каждое слово, громко и вызывающе фыркнул. — Серьёзно? — спросил он, подходя ближе. — Твой букет лучше? Ты вообще смотрел на свой? Какой-то… гербарий. А мои розы - это классика. Классика, Юнги! — Розы - это скучно. — парировал Юнги, не оборачиваясь. — Их дарят те, у кого нет фантазии. Или тем, кого не знают. — Ах, вот как! — Хёншик повысил голос. — А что, по-твоему, должны дарить люди с фантазией? Кактусы? — Хотя бы не то, что вянет через три дня. — ответил Юнги, и в его голосе проскользнула лёгкая, едва заметная усмешка. — Розы – это так банально. — Банально, говоришь? — Хёншик всплеснул руками, и в этом жесте было столько возмущения, что, казалось, он вот-вот задымится от негодования. — А твой гербарий, значит, вершина креативности? Что это вообще за цветы? Ты их в поле собрал по дороге? — Это хризантемы. И пионы. И эвкалипт. — спокойно перечислил Юнги, будто сдавал экзамен по ботанике. — И они символизируют… ну, неважно. Ты всё равно не поймёшь. — О, я не пойму? — Хёншик шагнул ближе, и теперь они стояли почти вплотную, два соперника. — А ну, просвети меня, профессор. Что символизируют твои цветы? Чимин стоял между ними, сжимая в руках два букета, и чувствовал, что его мозг сейчас закипит. Он переводил взгляд с одного на другого. — Уважение. Восхищение. И надежду на взаимность, — чётко, по слогам, произнёс Юнги, глядя на него с превосходством. — В отличие от твоих роз, которые кричат: «Я купил дорогой букет, люби меня, потому что я потратился». Это не чувства. Это демонстрация. — Да ты… — начал Хёншик, но Чимин не дал ему закончить. — Слушайте, — сказал Пак, повышая голос, чтобы перекричать их спор. — я не знаю, что сейчас тут происходит, но всё это выглядит безумно странно. — Ты мне нравишься. — неожиданно для всех хором проговорили Юнги и Хёншик. — Стоп, стоп, стоп. — Чимин отложил букеты на свою кровать, и освободившиеся руки опустил вдоль тела. Ладони горели от долгого напряжения, пальцы слегка дрожали. — От Хёншика я ожидал нечто подобного. — сказал он, глядя на Юнги, и голос его звучал устало, почти обречённо. — Но от тебя, Юнги, — его голос стал тише, не увереннее. — от тебя я такого не ожидал. Мы же друзья. Хёншик, услышав эти слова, довольно хмыкнул, и его плечи чуть расслабились. Он бросил быстрый взгляд на Юнги, с вызовом, с той лёгкой, почти детской радостью от победы, которую не мог скрыть. — А ты не замечал, как я ухаживал за тобой? — спросил Юнги, и в его голосе не было упрёка. Только тихая, почти философская констатация факта. — Как я помогал тебе, когда другим ничего не делал? Как я отказывал друзьям в просьбах, но для тебя всегда находил время? Чонгук, уже сидевший на своей кровати и до этого момента просто наблюдавший за сценой, вдруг резко выпрямился. Он вспомнил все моменты, которые сейчас, в свете сказанного, обретали новый смысл. Как Юнги отказывался идти в кино с ними, потому что у него «были дела», но потом Чимин случайно обмолвился, что хочет посмотреть тот же фильм, и Юнги вдруг оказался свободен. Как он ворчал, если кто-то трогал его вещи, но Чимин мог спокойно взять его любимую толстовку и даже не спросить разрешения. Как на волонтёрство он поехал только потому, что Чимин сказал: «Было бы веселее, если бы мы все поехали». Как он сидел рядом с Чимином в автобусе, хотя мог сесть куда угодно. Как он смотрел на него, когда думал, что никто не видит. И все эти мелочи, которые раньше казались просто проявлением дружбы, теперь складывались в одну большую, очевидную картину. «Боже, — подумал Чонгук, прикрывая рот рукой. — Как я мог этого не замечать? Как мы все могли этого не замечать?» — Я думал, ты со всеми друзьями такой. — прошептал Чимин, и его щёки, и без того розовые, стали пунцовыми. Он опустил голову, пряча глаза, потому что боялся, что в них сейчас отражение того, что он не готов был показывать. — Нет. — тихо сказал Юнги. — Не со всеми. Только с тобой. Эти слова повисли в воздухе, такие простые и такие тяжёлые одновременно. В них не было громких признаний. Не было «я тебя люблю» или «ты для меня всё». Но в них было то, что весомее любых громких слов: честность. И готовность быть уязвимым. Хёншик, стоявший в двух шагах, почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он слушал Юнги, его слова, его голос: спокойный, ровный, без тени той агрессии, которая была минуту назад, и понимал, что проигрывает. — Так вот почему ты брал рисовый пирожок с клубничной начинкой и отдавал её мне под предлогом, что ты передумал его есть. — вдруг сказал Чимин, поднимая голову и глядя на Юнги в упор. В его взгляде не было обвинения. Только удивление: огромное, чистое, почти детское. — Хотя терпеть не можешь клубнику. — Да. — просто ответил Юнги. Без оправданий, без объяснений. Просто «да». — И где бы мы ни были, ты всегда сидел рядом со мной. — Потому что хотел быть рядом. — И когда ты помогал мне с проектом по экономике, хотя терпеть не можешь эту дисциплину… — Я учил её всю ночь перед тем, как помогать тебе, — признался Юнги. — чтобы не выглядеть идиотом. Чимин открыл рот, закрыл, открыл снова и не издал ни звука. Он смотрел на Юнги, на этого человека, который всегда казался ему таким закрытым, таким непроницаемым, таким «всё равно», и видел его впервые. Настоящего. Без масок. Без брони. — Почему ты молчал? — спросил он, наконец, и голос его дрожал. — Все эти годы… почему ты ничего не говорил? — Потому что боялся, — сказал Юнги, и это признание далось ему труднее, чем все предыдущие слова. — боялся, что ты не ответишь. Что ты скажешь: «Ты мне как брат». Что наша дружба разрушится. Что я потеряю тебя. — Но ты всё равно решился? Сейчас? Почему? — Чимин шагнул ближе. — Потому что увидел его. — Юнги коротко кивнул в сторону Хёншика, который стоял, вжавшись в стену, и чувствовал себя лишним в этом разговоре. — Увидел, что кто-то ещё претендует на тебя. И понял, что если я не сделаю шаг сейчас, то будет поздно. Ты уйдёшь к кому-то другому, а я останусь один. С мыслью о том, что не попробовал. В комнате было тихо. Чимин стоял напротив Юнги, и расстояние между ними было таким маленьким, что Чонгук, сидевший на своей кровати, чувствовал себя свидетелем чего-то очень личного, очень сокровенного, того, что не предназначено для посторонних глаз. — А ты? — спросил он, обернувшись к Хёншику. — Ты тоже давно? Хёншик вздрогнул, не ожидая, что его втянут в разговор. Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их. — Я… — начал он и замолчал, собираясь с мыслями. — Я не знал тебя раньше. Только на волонтёрстве увидел. Ты тогда смеялся над чем-то, что сказал Чонгук, и я… я забыл, как дышать. — Как в дешёвом романе. — фыркнул Юнги, но в его голосе не было злорадства. Только усталость. — Может быть, — согласился Хёншик. — но это правда. Твоя улыбка, Чимин… она… как солнце. Ты не можешь на неё смотреть, но не можешь отвести взгляд. — он помолчал секунду и продолжил. — Но сейчас, я понимаю, что у меня нет шансов. Но я надеюсь, что мы хотя бы друзьями сможем остаться. — Боже, — прошептал Чимин, и его голос дрогнул. Он почувствовал, как к глазам подступают слёзы. — это всё так… неожиданно. Он провёл рукой по лицу, вытирая то, что ещё не успело скатиться по щекам, но слёзы были упрямыми, они приходили снова и снова, и он не мог их остановить. Не от грусти. От изумления. От того, что мир, который казался ему таким понятным и предсказуемым, вдруг перевернулся с ног на голову. — Никогда не думал, что окажусь в чём-то подобном. — усмехнулся он сквозь слёзы, качая головой. — Тебе не нужно отвечать сейчас, Чимин. — подал голос Юнги. — Дай знать, как будешь готов. — Хорошо, — кивнул Чимин, внутри радуясь, что ему дали время. — я подумаю. — Мы подождём. — сказал Хёншик, и в его голосе уже не было той смиренной грусти, что минуту назад. Только тихая уверенность. — Оба. Он посмотрел на Юнги, и на этот раз в его взгляде не было вызова. Было что-то вроде молчаливого перемирия. В этот момент они услышали стук. Но стучали не в дверь. В окно. Тихие, дробные удары, кто-то бросал небольшие камушки в стекло комнаты Чонгука и Чимина. Камешки были мелкими, почти гравием, и звук от их ударов был лёгким, на грани слышимости, но в тишине общежитской комнаты он прозвучал отчётливо и тревожно. — Если это твой третий ухажёр, Чимин, — сказал Чонгук, поднимаясь с кровати и направляясь к окну. — то я с ума сойду. У меня сердце слабое, между прочим. Не выдержу таких страстей. Он говорил это с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку, но когда подошёл к окну и раздвинул шторы, улыбка с его лица исчезла мгновенно. — Кто там? — спросил Чимин, и в его голосе послышалась тревога. Он видел, как напряглась спина Чонгука, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край подоконника. Все трое двинулись к окну, вставая рядом с Чонгуком и выглядывая вниз. На улице, под окнами общежития, стоял Дью. Он стоял, задрав голову к окну, и в свете уличных фонарей его лицо казалось бледным В руках он держал белоснежную игрушку, огромного медведя с бантом на шее. Медведь был неестественно белым, почти светящимся в темноте, и выглядел абсурдно на фоне серого асфальта и обшарпанной стены общежития. — А он что тут забыл? — спросил Юнги, и в его голосе не было привычной ленивой насмешки. Только холодная, спокойная настороженность. — Да. — согласился Хёншик, тоже вглядываясь в фигуру внизу. — Вы же расстались вроде. Дью, заметив движение у окна, поднял медведя повыше, будто хотел, чтобы его обязательно увидели. Игрушка качнулась в его руках, и отблеск фонаря упал на её стеклянные глаза, заставив их блеснуть. Чонгук тяжело вздохнул. Потом резким движением задернул штору, отгораживаясь от улицы, от Дью и от этого абсурдного медведя. — Не обращайте внимания. — сказал он, отходя от окна и садясь обратно на кровать. Его голос был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась та натянутая струна, которая готова была лопнуть в любой момент. Радости в его лице не было. Только пустота. Юнги и Хёншик переглянулись. — Хочешь, я поговорю с ним? — предложил Юнги, делая шаг в сторону двери. — Не надо. — отрезал Чонгук, и в его голосе впервые за вечер послышалась сталь. — Ничего не делай. — Ты уверен? — спросил Хёншик, подходя ближе. — Просто не обращайте внимания. — повторил Чон, уже тише. — Пожалуйста.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      Сегодня пройдёт долгожданный конкурс «Король и Королева Университета». Университет гудел, как растревоженный улей. С самого утра коридоры наполнились суетой: организаторы с планшетами носились туда-сюда, выкрикивая распоряжения в рации; волонтёры расставляли последние декорации в актовом зале, поправляя каждый цветок и каждую драпировку; осветители в десятый раз проверяли софиты, а звукорежиссёры микрофоны. Даже в столовой царила атмосфера предпраздничного безумия: студенты ели быстро, нервно поглядывая на часы, и бежали дальше, кто на репетицию, кто на примерку, кто просто занять место в зале, чтобы не опоздать. Мероприятие должно было начаться через час. За кулисами актового зала царил организованный хаос. Участники конкурса, «принцы» и «принцессы» факультетов, толпились в узком пространстве, кто-то повторял движения дефиле перед маленьким зеркалом, кто-то шептал текст самопрезентации, кто-то просто сидел в углу, закрыв глаза и пытаясь успокоить дыхание. Воздух здесь был спёртым, пропитанным запахом лака для волос, свежей краски от декораций и адреналина. Тэхён стоял у большого зеркала в углу гримёрки, в той же позе, что и последние пять минут: галстук в руках, пальцы, беспомощно перебирающие ткань, и выражение лица человека, который готов выйти на сцену перед тысячей зрителей, но не справляется маленьким кусочком шёлка. Галстук никак не поддавался. Узел получался то слишком маленьким, то слишком большим, то кривым, то сползающим набок. Тэхён распутывал его, завязывал снова, распутывал опять и каждый раз результат был хуже предыдущего. Пальцы сейчас дрожали, будто он впервые в жизни держал в руках не галстук, а что-то невероятно сложное, требующее специальной подготовки. — Волнуешься? — спросил Чонгук, подходя ближе. Он возник из ниоткуда, как всегда, бесшумно и неожиданно. В чёрных брюках и белоснежной рубашке, с волосами, уложенными в лёгкий, небрежный стиль, он выглядел так, будто сошёл с обложки глянцевого журнала. Он уже был полностью готов, и эта готовность только подчёркивала его природную грацию и спокойствие. — Не то чтобы… — вздохнул Тэхён, в очередной раз распутывая галстук и чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. — Давай помогу. — улыбнулся Чонгук. Его улыбка была той самой кроличьей, тёплой, от которой у Тэхёна каждый раз внутри всё переворачивалось. Он шагнул ближе, так, что расстояние между ними сократилось до минимума, достаточного, чтобы Тэхён почувствовал лёгкий, едва уловимый запах его парфюма. Что-то свежее, с нотками цитрусов и морского бриза, совсем не то, что обычно носят парни в университете. — Подними подбородок. — сказал Чонгук, берясь за концы галстука. Его пальцы, длинные, тонкие, с аккуратными ногтями, двигались быстро и уверенно, без той нервной дрожи, которая мучила Тэхёна. Он завязывал галстук так, будто делал это тысячу раз, и, возможно, так оно и было: Чонгук всегда выглядел безупречно, и эта безупречность была результатом не природного дара, а внимания к деталям и привычки всё делать правильно. Тэхён смотрел на него. Чонгук стоял так близко, что Тэхён видел каждую ресницу: длинные, чуть изогнутые, они отбрасывали тени на его щёки в мягком свете гримёрных ламп. Видел родинку под нижней губой, о которой когда-то думал ночами. Видел лёгкий румянец, проступивший на скулах. Видел, как его губы чуть приоткрыты в сосредоточенном молчании, как грудь мерно поднимается и опускается под белой тканью рубашки. Мир замер. Тэхён перестал слышать шум за кулисами. Перестал чувствовать запах лака и краски. Перестал думать о конкурсе, о рейтингах, о тысячах зрителей, которые через час будут смотреть на него. Он видел только Чонгука. Только его пальцы, ловко завязывающие узел. Только его глаза, сосредоточенные на деле, но время от времени поднимающиеся, чтобы проверить, ровно ли сидит галстук, и на мгновение встречающиеся с глазами Тэхёна и в этих коротких, почти неуловимых взглядах было что-то, от чего сердце пропускало удар. — Всё хорошо? — вдруг спросил Чонгук, не отрываясь от своего занятия. — Что? — Тэхён моргнул, возвращаясь в реальность. — Ты не дышишь, — повторил Чонгук, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — задерживаешь дыхание. Покраснел весь. — Я… — Тэхён судорожно вдохнул, и воздух со свистом вошёл в лёгкие, будто он действительно не дышал целую минуту. — Просто… душно здесь. — Ага. — Чонгук поднял глаза и посмотрел на него с той смесью иронии и нежности, которая появлялась у него, когда он знал, что собеседник врёт, но не хотел его уличать. — Конечно, душно. Он затянул узел аккуратно, не слишком туго, поправил воротник рубашки Тэхёна, одёрнул ткань на плечах, делая шаг назад, чтобы оценить результат. — Готово, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение мастера, закончившего сложную работу. — смотри. Тэхён повернулся к зеркалу. Галстук сидел идеально, ровно, строго по центру. Узел был классическим, таким, который подходит и к строгому костюму, и к более расслабленному образу. Чонгук сделал это за какие-то тридцать секунд, и результат выглядел так, будто над галстуком работал профессиональный стилист. — Спасибо, — сказал Тэхён, и его голос прозвучал хрипло. Он прокашлялся, чувствуя, как горло сжимается от волнения. — Я без тебя… не знаю, что бы делал. — Всегда пожалуйста. — пожал плечами Чонгук, делая шаг назад и тем самым восстанавливая между ними приличную дистанцию. Они помолчали. За кулисами всё так же кипела жизнь: кто-то кричал, что потерял туфлю, кто-то репетировал речь в последний раз, кто-то просто стоял у стены, закрыв глаза и молясь всем богам, чтобы не забыть слова. А здесь, в углу, в этом маленьком островке тишины среди хаоса, Тэхён и Чонгук стояли вдвоём, и мир вокруг них, казалось, переставал существовать. — Ты готов? — спросил Чонгук, и в его голосе не было волнения. Только спокойствие и уверенность. — Не знаю. — честно ответил Тэхён. — Я выйду на сцену, и там… там будет сотня зрителей. А может, и больше. И все они будут смотреть. — И что с того? — спросил Чонгук, и вопрос этот был не риторическим. — А то, что я никогда не был в центре внимания, — признался Тэхён. — ну, в хорошем смысле. В плохом - да. Когда меня вызывали к декану, когда я прогуливал пары, когда… в общем, не важно. — Я понимаю, — кивнул Чонгук, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое появлялось, когда он о чём-то глубоко задумывался. — но тебе не о чем переживать. Всё пройдёт и ты будешь вспоминать об этом дне с улыбкой. — Да, точно. — тихо сказал Тэхён. И это было правдой. — Пять минут до выхода! — крикнула Юхён, пробегая мимо них с планшетом в руках. — Все по местам! Принцы и принцессы, построение у сцены! Тишина, висевшая между ними, лопнула, как мыльный пузырь. — Ну, — сказал Чонгук, отступая ещё на шаг. — пора. — Пора. — кивнул Тэхён, чувствуя, как внутри, там, где ещё минуту назад была тишина и покой, снова просыпается волнение. — Удачи. — сказал Чонгук, поворачиваясь, чтобы уйти. — И тебе. Чонгук сделал несколько шагов, но потом остановился и обернулся на отклик. — Чонгук, — позвал Ким, и его голос звучал тихо, почти шёпотом, но в тишине закулисья его услышали. — Мм? — Ты справишься. Я в тебя верю. Чонгук улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Тэхёна внутри всё переворачивалось. И ушёл, растворившись в толпе участников. Тэхён остался стоять у зеркала. Он посмотрел на своё отражение, на идеально завязанный галстук, на свежую рубашку, на лицо, которое ещё минуту назад было напряжённым и испуганным, а теперь… теперь на нём была улыбка. Не та, которую он репетировал перед зеркалом для конкурса. А настоящая. Усталая. Счастливая. Живая. — И ты справишься. — прошептал он, говоря уже себе. Из динамиков донеслись первые аккорды музыки. Ведущая объявила начало. Зал затих, а потом взорвался аплодисментами. За кулисами участники выстроились в очередь, кто-то бледный от волнения, кто-то, наоборот, раскрасневшийся, кто-то шёпотом повторял слова, кто-то просто стоял с закрытыми глазами. Тэхён встал в строй, нашёл взглядом Чонгука, на несколько человек впереди, в идеально сидящем костюме, с королевской осанкой, и улыбнулся. Чонгук, будто почувствовав его взгляд, обернулся. Кивнул. И тоже улыбнулся. Аплодисменты становились громче. Свет на сцене зажёгся. Первый участник сделал шаг вперёд, и шоу началось.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      Когда все этапы конкурса были завершены: дефиле отгремело, таланты показаны, вопросы жюри исчерпаны, на сцене воцарилась та самая напряжённая, почти осязаемая тишина, которая бывает только перед объявлением результатов. Жюри удалилось на совещание, унося с собой блокноты, исписанные каракулями, и лица, на которых ничего нельзя было прочитать. Участники остались ждать. Обсуждали долго. Минут тридцать, не меньше. Для зрителей в зале это время пролетело незаметно, они обсуждали выступления, делились впечатлениями, строили догадки. Для участников, столпившихся за кулисами, эти тридцать минут растянулись в вечность. Кто-то кусал губы, кто-то нервно поправлял костюм, кто-то просто стоял с закрытыми глазами и молился всем богам, чтобы это закончилось. Тэхён не молился. Он стоял и смотрел на Чонгука, который стоял прямо, плечи расправлены, голова чуть наклонена. Поза человека, который готов принять любой результат, потому что сделал всё, что мог. Ким частенько кидал взгляд на затылок Чонгука, на аккуратный пробор в тёмных волосах, на линию шеи, открытую воротником белой рубашки, на то, как свет софитов падает на плечи, делая их почти нереальными. И в эти короткие, украденные мгновения мир переставал существовать. Не было ни сцены, ни зрителей, ни жюри, ни конкурса. Был только Чонгук и эта тихая, ничем не объяснимая уверенность, что всё будет хорошо. — Итак, — голос ведущего разнёсся по залу, заставляя всех замереть. — мы готовы объявить первые результаты! Шёпот в зале мгновенно стих. Даже дыхание, казалось, затаилось. — Сначала мы объявим победителя в номинации «Выбор сердца зрителей: Приз зрительских симпатий». — ведущий, парень с идеальной укладкой и ослепительной улыбкой, сделал драматическую паузу, обводя взглядом зал. — Некоторое время на сайте нашего университета шло активное голосование, и вы сами, дорогие зрители, выбрали победителя в этой номинации. Ваши голоса были учтены, подсчитаны и перепроверены. И сейчас мы узнаем имя того, кого полюбило ваше сердце. На сцене загорелись дополнительные софиты, направленные на ведущего. Он взял со специального столика первый конверт из плотной, дорогой бумаги, с сургучной печатью университета, и медленно, с той особенной театральностью, которая свойственна таким моментам, вскрыл его. В зале было тихо. Тишина стояла такая, что Тэхён слышал, как бьётся его собственное сердце. — Итак, — ведущий заглянул в конверт, и на его лице расцвела профессиональная, но искренняя улыбка. — приз зрительских симпатий среди принцесс забирает… Ким Чэвон, принцесса факультета дизайна! Поздравляем! Зал взорвался овациями. Ким Чэвон, стройная девушка в длинном нежно голубом платье, вышла вперёд. Её глаза блестели от радости, руки дрожали, когда она принимала из рук ведущего огромный букет цветов и широкую ленту победителя, которую тут же надели ей через плечо. Она поклонилась, сначала зрителям, потом жюри, потом снова зрителям, и зал аплодировал ещё громче, приветствуя её победу. Тэхён хлопал вместе со всеми, искренне радуясь за девушку, которую знал лишь по нескольким репетициям. Они почти не разговаривали, но сегодня, за кулисами, она улыбнулась ему, когда он чуть не запутался в проводах, и эта улыбка была доброй, без капли высокомерия. Она заслужила эту победу. Когда овации чуть поутихли, ведущий поднял руку, призывая к тишине. — Пришло время узнать принца, забравшего себе эту же почётную ленту в номинации «Выбор сердца зрителей»! — его голос стал ещё громче, ещё торжественнее. Он взял второй конверт, такой же, как первый, с той же сургучной печатью, и не спеша вскрыл его. Тэхён почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от надежды, а просто от напряжения, от долгого ожидания, от этого странного, щемящего чувства, которое появляется, когда судьба вот-вот сделает очередной поворот, а ты не знаешь, куда он приведёт. Ведущий заглянул в конверт. Секунда. Другая. Третья. — Удивительно, — сказал он, наконец, и в его голосе послышалось искреннее, неподдельное удивление. — но народ сделал свой выбор в пользу Ким Тэхёна, принца с факультета политологии! Поздравляем! Тэхён не поверил своим ушам. Он стоял как вкопанный, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а сердце, которое ещё секунду назад колотилось где-то в горле, вдруг замерло. Он? Ким Тэхён? Тот самый, который ещё несколько месяцев назад был для всего университета просто «тем парнем с политологии, который вечно прогуливает пары»? — Выходи! — крикнул кто-то из участников, и голос этот прозвучал будто издалека. — Ты слышал? — подтолкнул его в спину парень, стоявший позади. — Ты победил! Иди! Другие участники, те, кто стоял рядом, буквально вытолкнули его вперёд, но не грубо, а радостно, по-дружески, хлопая по плечам и спине. Кто-то улыбался, кто-то кричал «Молодец!», кто-то просто покачивал головой, будто не веря в происходящее. Тэхён сделал шаг вперёд. Потом второй. Ноги не слушались, но он шёл туда, где ждал ведущий с букетом, с лентой, с этой неожиданной, ошеломляющей победой. Зал аплодировал. Не так громко, как Чэвон, но искренне, тепло. Кто-то свистел, кто-то кричал «Браво!», кто-то просто хлопал в ладоши, глядя на него с улыбкой. Тэхён принял букет, который пах так сильно, что у него закружилась голова. Ему надели ленту через плечо: широкую, с вышитым названием номинации, и он почувствовал её вес, не физический, а какой-то другой, символический. Вес признания. Вес того, что его заметили. Вес того, что он больше не был невидимкой. — Это ещё не всё! — продолжил ведущий, когда аплодисменты начали стихать. — По данным голосования жюри, Ким Тэхён также занял третье место в нашем конкурсе! Зал снова взорвался. Третье место. Не первое, не второе, а третье. Но для Тэхёна, который всего несколько месяцев назад даже не думал участвовать в этом конкурсе, который пришёл сюда только ради шанса быть рядом с Чонгуком, третье место было чем-то невероятным, почти невозможным. — Это наш друг! — раздалось из зала, громко, на весь зал, с той особенной, ни с чем не сравнимой интонацией, с которой только настоящие друзья могут кричать о своих. Тэхён посмотрел в зал и увидел их… своих друзей. Хёншик, стоя на кресле, размахивал руками, крича громче всех, его лицо раскраснелось от напряжения, глаза горели. Рядом с ним Ушик, тоже кричал, тоже аплодировал, хотя всегда казался самым спокойным. Сонхван отложил телефон и просто улыбался, широко и искренне, той улыбкой, которая появлялась на его лице редко, но стоила того. Соджун стоял, скрестив руки на груди, и одобрительно кивал, по-отечески, будто говорил: «Я знал, что ты сможешь». Богом вытирал слёзы, не стесняясь их, и хлопал так сильно, что ладони, наверное, уже покраснели. А в первом ряду, на сцене, стоял Чонгук и смотрел на него с той самой улыбкой, кроличьей, тёплой, от которой у Тэхёна каждый раз замирало сердце. Тэхён улыбнулся в ответ. И этот момент, когда весь зал аплодировал, когда друзья кричали, когда софиты светили в глаза, а где-то вдалеке играла музыка… застыл в его памяти навсегда. — А теперь, — голос ведущего перекрыл шум зала. — главная номинация! «Король и Королева Университета»! Зал затих. Даже друзья Тэхёна перестали кричать. — «Королевой Университета» в этом году становится… — ведущий сделал паузу, и эту паузу можно было резать ножом. — Бэ Джухён, четвёртый курс юридического факультета! Поздравляем! Зал взорвался. Бэ Джухён, девушка с длинными тёмными волосами и спокойной, уверенной улыбкой, вышла вперёд, принимая корону и букет. Она выглядела так, будто знала о своей победе заранее или, может быть, просто была готова к любому исходу. Ведущий протянул ей микрофон. — Я… — начала она, и её голос, обычно твёрдый и уверенный, вдруг дрогнул. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и Тэхён, стоявший во втором ряду, увидел, как на её глазах блестят слёзы, но не показные, не деланные, а настоящие, выстраданные слёзы счастья. — Я хочу поблагодарить каждого, кто голосовал за меня. Каждого, кто верил в меня. Каждого, кто поддерживал меня в эти долгие, трудные месяцы подготовки. Она замолчала, обвела взглядом зал и улыбнулась. — Эта победа не только моя. Она наша. Спасибо вам. Спасибо за эту честь. Я буду носить звание Королевы Университета с гордостью и достоинством. И я сделаю всё, чтобы оправдать ваше доверие. Она поклонилась, сначала зрителям, потом жюри, и зал снова взорвался аплодисментами. Кто-то встал, кто-то кричал, кто-то просто вытирал слёзы, глядя на эту девушку, которая только что стала символом их университета. А потом наступила очередь Короля. — «Королём Университета» в этом году становится… — ведущий заглянул в конверт, и на его лице мелькнуло выражение, которое трудно было описать. В нём смешивались удивление, одобрение и какая-то особая, почти отеческая гордость. — Чон Чонгук, второй курс факультета филологии! Поздравляем! Зал в очередной раз был поглощён овациями. На этот раз аплодисменты были оглушительными, громче, чем для кого-либо прежде. Кто-то вскочил с мест, кто-то свистел, кто-то кричал «Чонгук, ты лучший!», кто-то просто плакал от радости. В первом ряду Чимин, Джин, Намджун и Юнги, его друзья, его семья, его опора, стояли и хлопали так сильно, что ладони, наверное, уже покраснели и болели. Чимин вытирал слёзы, которые текли по щекам, не стесняясь их. Джин улыбался той широкой, сияющей улыбкой, которая появлялась на его лице только в самые счастливые моменты. Чонгук вышел вперёд. Он шёл не спеша, но в его походке не было и тени сомнения. Только спокойная, уверенная грация человека, который знает себе цену, но не страдает от звёздной болезни. На его лице сияла улыбка. Ему вручили корону. Главную корону. Она была сверкающей. Корона сидела на его голове идеально, будто была создана специально для него или, может быть, он был создан для неё. Ему вручили букет цветов, перевязанный золотой лентой. Букет был таким большим, что Чонгук едва мог обхватить его руками. Ему так же вручили главный приз: путёвку на двоих на остров Чеджу, ту самую, о которой все мечтали, и он поднял её над головой, как олимпийский факел, под аплодисменты и крики восторженного зала. А потом ему дали микрофон. Тэхён стоял среди других участников, и смотрел на Чонгука, на его счастливое, раскрасневшееся лицо, на его блестящие глаза, на лёгкую дрожь в пальцах, которая выдавала волнение, скрытое за спокойной улыбкой. И чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно была только боль и пустота, теперь разливается что-то огромное, тёплое, всепоглощающее. — Большое спасибо всем, — начал Чонгук, и его голос, обычно тихий и спокойный, сейчас звучал громко, уверенно, но без капли высокомерия. — в особенности жюри, которые оценивали нас все эти недели. В особенности организаторам, которые сделали этот праздник возможным. В особенности зрителям, которые пришли поддержать нас сегодня. Он сделал паузу, обводя взглядом зал, и Тэхён заметил, как его взгляд на секунду задержался на друзьях: а Чимине, который всё ещё вытирал слёзы, на Джине, который улыбался так широко, что, казалось, вот-вот расколется лицо, на Намджуне, который кивал с гордой, почти отеческой улыбкой, на Юнги, который стоял с каменным лицом, но Тэхён видел, как дрожат его руки. — Я невероятно рад этой победе. — продолжил Чонгук. — Я с гордостью буду носить звание Короля Университета и эту корону. Я сохраню её, чтобы передать победителю в следующем году. Зал засмеялся: тепло, одобрительно. — Но главное, — Чонгук сделал паузу, собираясь с мыслями. — главное не корона. И не звание. И даже не эта путёвка на Чеджу, которую я, честно говоря, ещё не знаю, с кем разделю. Зал снова засмеялся. — Главное - это люди, которые были рядом. Которые верили в меня, когда я сам в себя не верил. Которые поддерживали меня, когда я падал. Которые помогали мне встать и идти дальше. Спасибо вам всем. — сказал Чонгук, и в его голосе, наконец, прорезалась та самая, знакомая хрипотца, которая появлялась, когда эмоции брали верх. — Спасибо за веру. За поддержку. За… за то, что вы есть. Он поклонился, низко, с достоинством, с той особенной грацией, которая была только у него, и зал взорвался снова. Аплодисменты, крики, свист, овации стоя. Тэхён хлопал вместе со всеми, чувствуя, как внутри разливается радость и гордость за Чонгука. Когда овации начали стихать, ведущий подошёл к Чонгуку и положил руку ему на плечо. — Чонгук, — сказал он, и его голос звучал тепло. — ты сказал, что ещё не решил, с кем поедешь на Чеджу. Ещё не решил? Чонгук улыбнулся той самой улыбкой, которая сводила с ума всех, кто её видел. — Именно, ещё не решил, — ответил он, пожав плечами. — но я уверен, что найду достойного спутника. — Может, меня возьмёшь? — широко улыбнулся ведущий, играя бровями. — Давненько я на Чеджу не был. Зал вновь засмеялся с шутки ведущего. — Что ж, я ещё раз поздравляем всех победителей! — объявил ведущий, и его голос перекрыл шум зала. — Спасибо за этот праздник! До новых встреч!

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      Праздник продолжился. Музыка играла громче, софиты переливались всеми цветами радуги, конфетти кружились в воздухе, оседая на волосы и плечи. Фотографы бегали по залу, щёлкая затворами камер, ловя моменты счастья, побед, слёз и объятий. Тэхён стоял в стороне, наблюдая, как Чонгука окружили друзья: Чимин обнимал его так крепко, что, казалось, вот-вот задушит, Джин похлопывал по спине, Намджун что-то говорил на ухо, а Юнги просто стоял рядом и улыбался той редкой, искренней улыбкой, которая появлялась на его лице только в самые счастливые моменты. — Поздравляем. — сказал кто-то за спиной. Голос был тихим, почти робким, но в этой тишине, наступившей после объявления победителей, когда зал постепенно пустел, а участники разбрелись по фотографам, друзьям и семьям, Тэхён услышал его отчётливо, каждую интонацию, каждую ноту, каждую дрожь, которая в нём пряталась. Голос был знакомым. Таким знакомым, что сердце пропустило удар. Тэхён обернулся. И мир вокруг него остановился. Нет. Мир не остановился, он рухнул, рассыпался на миллион осколков, а потом собрался заново. Перед ним стояли его родители. Мама, в простом, но элегантном платье, которое она, вероятно, достала из шкафа специально для этого вечера, то самое, которое надевала только по самым большим праздникам. Волосы аккуратно уложены, на лице лёгкий макияж, под глазами тени, которые не скрывали ни усталости, ни бессонных ночей. В руках она держала маленькую сумочку, не роскошную брендовую, а скромную. Отец, в своём единственном костюме, который он берег для важных событий, но который всё равно выглядел немного старомодно и мешковато на его похудевшей фигуре. Его плечи, когда-то широкие и надёжные, теперь казались ссутуленными, а в глазах, всегда таких твёрдых и непреклонных, Тэхён увидел то, чего никогда не видел раньше: страх. Страх быть отвергнутым. Страх, что сын снова оттолкнёт их. Страх, что они пришли зря. — Мама? Папа? — Тэхён не узнал свой голос. Он прозвучал чужим, хриплым, сломленным. Внутри него, там, где ещё минуту назад было счастье от победы Чонгука, теперь разверзлась пропасть, полная лет боли, обиды и тоски. Он не ожидал увидеть их. Он не ожидал, что они придут. После той ссоры, после криков, после хлопнувшей двери, после того, как он сказал, что больше не хочет их видеть, не хочет слышать, не хочет знать, что они у него есть, он был уверен, что они исчезли из его жизни навсегда. Но они стояли здесь. Перед ним. С дрожащими губами. С глазами, полными слёз, которые они отчаянно пытались скрыть. — Привет, Тэхён-а. — тихо, почти шёпотом, поздоровалась мама, и её голос дрожал так сильно, что Тэхён с трудом разобрал слова. Она пыталась улыбнуться, изо всех сил пыталась, но улыбка выходила кривой, натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет. Она не смотрела на него. Она смотрела куда-то в сторону: на сцену, на софиты, на кого-то из проходящих мимо участников, только не на сына. Боялась увидеть в его глазах то, что видела в своих кошмарах: презрение. Отвращение. Холодную, ледяную пустоту. — Мы знаем, что ты не хочешь нас видеть, — продолжила она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она выталкивала их из себя через силу. — мы знаем, что ты сказал… что не хочешь с нами общаться. Что мы для тебя… никто. Но мы не могли не прийти и не поддержать тебя. — выдохнула она. — Мы видели, как ты старался на сцене. — Ты хорошо справился, — сказал отец, делая шаг вперёд. Его голос, всегда такой твёрдый и командный, сейчас звучал глухо, с надрывом. — молодец. Он протянул руку и похлопал Тэхёна по плечу так, как делал это в детстве, когда Тэхён возвращался домой с победой с очередных соревнований. Но сейчас в этом жесте не было прежней уверенности. Только робость. Только боязнь, что сын отшатнётся. Тэхён не отшатнулся. Он стоял, как вкопанный, чувствуя на своём плече тёплую, чуть шершавую ладонь отца, и не мог вымолвить ни слова. «Они здесь, — пульсировало в голове. — Они пришли. Ради меня. После всего, что я наговорил. После всего, что сделал». Он вспомнил ту ссору. Свои крики. Свою злость. Свою обиду, которая была такой огромной, такой всепоглощающей, что не оставляла места ни для чего другого. Он обвинил их во всём: в том, что они не понимают его, не поддерживают, не любят. Сказал, что они и есть причина всех его проблем, всех его неудач, всей его боли. Хлопнул дверью так сильно, что, наверное, с соседних полок посыпались книги. И ушёл. А они остались. Они всегда оставались. Даже когда он не звонил. Даже когда не приходил. Даже когда делал вид, что их не существует. Даже когда он отрёкся от них, они не отреклись от него. Даже когда он их ненавидел, они продолжали любить. Даже когда он выбрал пустоту и шум вместо их тихой, безусловной любви, они ждали. Все эти годы. Все эти долгие, одинокие годы. — Ну что ж, — мама, наконец, подняла глаза, и Тэхён увидел их: красные, опухшие от слёз, но такие родные, такие любимые, что у него перехватило дыхание. — мы, наверное, пойдём, пока нас никто не увидел. Она говорила тихо, торопливо, будто боялась, что если не скажет всё сейчас, то не скажет никогда. — Твои друзья… они такие хорошие. Мы видели, как они за тебя болели. Мы не хотим тебя позорить. Не хотим, чтобы они узнали, что у тебя такие… такие родители. Мы просто тихо уйдём, никто даже не поймёт, что мы твои родители. Не переживай. — Пойдём. — сказал отец, обнимая мать за плечи. Он опустил голову и повёл жену к выходу. Тэхён смотрел им вслед. Смотрел, как они идут: медленно, тяжело, будто каждый шаг даётся им с трудом, будто они несут на своих плечах груз всех несбывшихся надежд и невыплаканных слёз. Смотрел на спину отца: ссутуленную, постаревшую, не ту, что когда-то носила его на плечах. Смотрел на мать, на её дрожащие плечи, на то, как она утирает слёзы, стараясь не оборачиваться. И вдруг понял. Понял с такой ясностью, с такой остротой, что внутри что-то оборвалось, а потом разверзлась пропасть, полная раскаяния и любви. «Они дали мне всё, — подумал он. — Всё, что могли. И даже то, чего не могли. Они молились за меня. Они верили в меня. Они ждали меня. Все эти годы. А я… я отворачивался. Я делал вид, что их нет. Я был слепым, эгоистичным, неблагодарным…» Он вспомнил свой первый разговор с Богом. Врата Рая. Бесконечную белизну. «Твои родители. Они каждый день, как часовой механизм, замаливали твои грехи». «Они душу готовы продать за твоё благополучие». «Родители всегда жертвуют всем ради детей. Это одна из самых глупых и самых прекрасных вещей во всей этой человеческой затее». — Мама! Папа! Голос вырвался сам: громкий, пронзительный, полный той отчаянной, первобытной силы, которая заставляет людей оборачиваться даже в самом шумном зале. Мать вздрогнула, остановилась, но не обернулась. Отец замер, его рука замерла на плече жены. Тэхён не помнил, как оказался рядом с ними. Не помнил, как сократил расстояние. Он просто обнял их. Обоих сразу. Не стесняясь, не боясь, не думая о том, что кто-то увидит. Обнял так, как не обнимал много лет, со всей силой, на которую был способен, со всей любовью, которую прятал глубоко внутри, со всей болью, которую причинил и которую причинили ему. — Простите, — прошептал он, уткнувшись в мамины волосы, пахнущие чем-то домашним, родным, забытым. — простите меня. Я… я был дураком. Я столько лет… столько лет… я не звонил, не приходил, делал вид, что вас нет… Простите. Мать заплакала: громко, навзрыд, не скрываясь. Её слёзы текли по щекам, падали на пиджак Тэхёна, делая её похожей на маленькую девочку, которой нужна защита. — Дурачок, — прошептала она сквозь слёзы, обнимая сына в ответ так крепко, что, казалось, боялась, что он исчезнет. — мы думали, что ты… что ты никогда нас не простишь. Что мы потеряли тебя навсегда. — Не потеряли, — сказал Тэхён, и в его голосе было столько уверенности, сколько не было, кажется, никогда. — я здесь. Я с вами. И я… я больше не уйду. Никогда. Отец молчал. Он не плакал. Но Тэхён чувствовал, как дрожат его руки, лежащие на его спине. Как напряжены плечи. Как часто бьётся сердце. — Ты вырос, — сказал он, наконец, и голос его был глухим, срывающимся. — мы так долго тебя не видели… а ты вырос. — Пап, — Тэхён отстранился, взял отца за плечи и посмотрел ему прямо в глаза. — я обещаю. Я всё исправлю. Я буду звонить. Я буду приезжать. Я больше никогда не пропаду. Обещаю. — Ты стал другим, — сказал отец, и в его голосе послышалась робкая, осторожная надежда. — мы смотрели на тебя. На конкурсе. Ты… ты сиял. Как раньше. Когда был маленьким и только начинал плавать. Ты снова… засветился. — Это благодаря вам, — сказал Тэхён. — Я понял… я понял, как много вы для меня значите. Как много вы сделали. Я… я не знаю, почему был таким слепым. Почему не видел того, что было очевидно. Мать погладила его по щеке, так, как делала это в детстве. — Всё хорошо, — прошептала она. — ты здесь. Мы здесь. Главное, что мы снова вместе. — А теперь, — Тэхён улыбнулся, беря мать за руку. — пойдёмте. Я хочу познакомить вас со своими друзьями. — Но мы же… — начала мать, бросая взгляд на студентов, которые с любопытством смотрели в их сторону. Она аккуратно убрала ладонь сына. — Мы не хотим тебя смущать… — Вы меня не смущаете. — твёрдо сказал Тэхён. — Вы мои родители. Я горжусь вами. Он взял мать за руку, отца за другую и повёл их туда, где стояли его друзья: Богом, Хёншик, Ушик, Сонхван, Соджун, и ждали, недоумевая, что происходит. — Ребята, — сказал Тэхён, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Это мои родители. Чхве Мина и Ким Сонтэ. Наступила пауза. А потом Хёншик, который никогда не умел долго молчать, шагнул вперёд и, широко улыбаясь, протянул руку отцу Тэхёна. — Очень приятно! — сказал он так громко, что на них обернулись проходящие мимо участники. — Мы столько о вас слышали! Тэхён всё уши нам прожужжал! — Я ничего такого не говорил. — пробормотал Тэхён, чувствуя, как его щёки заливает краска. — Говорил-говорил, — подхватил Богом, тоже подходя ближе. — в последнее время только и говорил о том, как скучает по домашней еде, как вы вкусно готовите, как вы поддерживали его на соревнованиях, как вы… — Ладно-ладно, — перебил Тэхён, чувствуя, что ещё немного и он провалится сквозь землю от смущения. — хватит. Мать смотрела на этих парней, на их искренние, добрые лица, на их улыбки, на то, как они обступили её и мужа, как будто были старыми знакомыми, и не могла сдержать слёз. На этот раз… слёз счастья. — Вы такие хорошие, — сказала она, вытирая глаза. — такие… настоящие. Спасибо, что вы с Тэхёном. Что не бросили его. Что верили в него. Спасибо, что изменили его. — Он сам изменился, — сказал Соджун, пожимая плечами. — а он уже изменил нас. — Мы просто были рядом, — добавил Ушик. — Тэхён наш друг. А друзей, знаете ли, не бросают. Отец смотрел на этих молодых людей, на их открытые лица, на то, как они общаются с Тэхёном, как шутят, как подбадривают, и чувствовал, как в груди, там, где долгие годы была только боль от разлуки с сыном, начинает разгораться что-то тёплое. «У него есть друзья, — подумал Сонтэ. — настоящие. Такие, которые не предадут. Такие, которые будут рядом в трудную минуту. Значит, мы… всё это не зря». — Пойдёмте, — сказала мать, улыбаясь сквозь слёзы. — расскажете нам о себе. О том, как вы познакомились. — О, это долгая история, — усмехнулся Хёншик. — присаживайтесь. У нас есть время. Они отошли в сторону, туда, где стояли свободные стулья, и начали разговаривать, перебивая друг друга, смеясь, делясь воспоминаниями. А Тэхён остался стоять в стороне, наблюдая за этой картиной, и чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно была только боль и пустота, теперь разрастается что-то огромное, тёплое, всепоглощающее. — Это твои родители? — раздался голос за спиной. Тэхён обернулся. Чонгук стоял позади него, с короной на голове, с букетом в руках, с той самой улыбкой, от которой у Тэхёна замирало сердце. — Да. — ответил Тэхён, и в его голосе не было стеснения. Только гордость. — Это мои родители. — Твоя мама очень красивая, — сказал Чонгук, и в его голосе было столько искреннего восхищения, что Тэхён невольно улыбнулся. — по-настоящему. У неё такие тёплые глаза. И улыбка… она очень похожа на твою. — Спасибо. — ответил Тэхён, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец. — Она лучшая. Всегда была. — А отец, — продолжил Чонгук, переводя взгляд на мужчину, который в этот момент что-то серьёзно объяснял Соджуну. — он выглядит добродушным. Но при этом мужественным. В нём чувствуется… стержень. Наверное, ты в него пошёл. — Есть немного. — усмехнулся Тэхён, вспоминая свои школьные годы, когда отец учил его не сдаваться, не пасовать перед трудностями, идти до конца. — В детстве я хотел быть таким, как он. Сильным. Надёжным. — Ты и стал. — тихо сказал Чонгук, и в его голосе не было лести. Только спокойная, уверенная констатация факта. Они помолчали. Вокруг всё ещё кипела жизнь: участники конкурса фотографировались, обнимались, плакали, смеялись. Организаторы бегали с планшетами, выкрикивая последние распоряжения. Кто-то из зрителей уже покидал зал, кто-то, наоборот, подходил к сцене, чтобы поздравить победителей лично. Но здесь, в этом маленьком уголке, Тэхён и Чонгук стояли в своей собственной тишине, и эта тишина была красноречивее любых слов. — А твои родители здесь? — вдруг спросил Тэхён. Он огляделся, надеясь увидеть среди толпы знакомые лица — тех, кто подарил жизнь человеку, стоящему рядом с ним. Тех, кто, наверное, тоже гордился бы им сегодня, если бы пришёл. Но никого не увидел. Чонгук молчал. Он снял корону, медленно, бережно, будто она была не просто символом победы, а чем-то хрупким, что могло разбиться от неосторожного движения. И посмотрел на неё, вертя в руках. В глазах Чонгука отражалась не радость, а какая-то глубокая, знакомая пустота. — Нет. — сказал он, наконец, и его голос был ровным, почти безразличным, но Тэхён, который научился читать между строк, услышал в нём боль. — Они… очень занятые люди. «Занятые люди». Тэхён знал эту фразу. Он сам использовал её сотни раз, чтобы оправдать своё отсутствие, свою невнимательность, своё нежелание быть рядом. Но сейчас она звучала иначе. Сейчас она звучала как приговор. Тэхён вдруг вспомнил свою первую жизнь. До этого второго шанса. Ту жизнь, в которой он был слепым, эгоистичным, неблагодарным. Ту жизнь, в которой он видел родителей Чонгука всего два раза за всё время их отношений. Первый раз, когда они официально знакомились, и это было похоже на деловую встречу, а не на тёплый семейный ужин. Второй раз, когда помогал Чонгуку с переездом, и родители даже не вышли на порог, чтобы попрощаться. Он почти не задумывался об этом тогда. Ему было всё равно. Его собственные отношения с родителями были настолько испорчены, что он считал такое положение дел нормальным. Но сейчас, глядя на Чонгука, на его корону в руках, на его пустые глаза, он понял. Понял, как сильно его родители ранили его. Понял, как больно было Чонгуку расти в тени их занятости, их безразличия, их холодной, официальной любви, которая была похожа на отчёт о проделанной работе, а не на настоящую, живую, человеческую нежность. Понял, как одиноко ему было. Все эти годы. — Ты не думал поговорить с ними? — спросил Тэхён, и голос его прозвучал тихо, осторожно, будто он боялся спугнуть ту хрупкую близость, которая возникла между ними. — О чём? — не понял Чонгук. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление, такое искреннее, такое чистое, что Тэхёну стало больно. — Поговорить с родителями. Объяснить им, что ты чувствуешь. Что тебе нужна их поддержка. Чонгук смотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Что? — Чонгук был удивлён тому, что Тэхён почувствовал его боль, которую причиняют ему его родители. — Откуда ты знаешь, что я чувствую? — Потому что я тоже так чувствовал, — честно ответил Тэхён. — долгое время. Я думал, что родителям на меня плевать. Что я для них обуза. Что они были бы счастливее, если бы меня не было. Чонгук вздрогнул. — А потом? — спросил он тихо. — А потом я понял, что ошибался. — сказал Тэхён, и в его голосе была та спокойная, выстраданная уверенность, которая появляется только тогда, когда человек прошёл через ад и вернулся оттуда с ответами. — Они любили меня. Всегда. Просто… я не видел их любовь. — Мои родители не такие. — покачал головой Чонгук. — Они не умеют любить. Они умеют только работать, зарабатывать деньги, строить карьеру. А я для них просто… очередной пункт в списке дел. — Ты не знаешь этого наверняка. — возразил Тэхён. — Знаю, — твёрдо ответил Чонгук. — я знаю это с детства. Когда я болел, они отправляли ко мне сиделку. Когда у меня были школьные концерты, они присылали водителя, чтобы записать выступление на камеру и потом посмотреть в записи. Когда я поступил в университет, они прислали открытку. С готовым текстом. Даже не написали ничего от себя. Он говорил спокойно, почти безэмоционально, но Тэхён слышал, как дрожит его голос. Как каждое слово даётся ему с трудом. Как боль, которую он прятал годами, сейчас рвётся наружу, не в силах больше сдерживаться. — Так не должно быть. — тихо сказал Тэхён, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой чужой, но такой понятной боли. — Знаю, — кивнул Чонгук, и в его глазах мелькнула та самая безнадёжность, которая появляется, когда человек перестаёт верить в возможность перемен. — но такова реальность. Я смирился. Тэхён смотрел на него, на этого человека, который прошёл через предательство Дью, через одиночество, через боль, через осознание того, что даже самые близкие люди могут быть далёкими, и чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно была только пустота, разрастается что-то огромное, тёплое, всепоглощающее. Не жалость. Жалость унижает. Сочувствие. Понимание. Желание быть рядом. И это чувство было таким сильным, что у Тэхёна перехватило дыхание. «В своей первой жизни, — подумал он, и мысль эта была горькой. — Я только добавил дерьма в его жизнь. Своим отношением. Своим поведением. Своим эгоизмом. Бог был прав. Я был конченым придурком». Он вспомнил те ночи, когда Чонгук ждал его у окна, а он возвращался под утро, пьяный и счастливый, и даже не замечал его слёз. Вспомнил те дни, когда Чонгук пытался заговорить с ним о своих проблемах, а он отмахивался, потому что «устал» или «не до этого». Вспомнил тот момент, когда Чонгук стоял с чемоданом в руках, а он кричал ему «вали», даже не попытавшись остановить. «Я был хуже его родителей, — понял он. — Они хотя бы не обещали ему любви. А я обещал. И не дал». — Слушай, — голос Чонгука вырвал его из воспоминаний. — познакомишь меня со своими родителями? Тэхён моргнул, возвращаясь в реальность. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Я хочу познакомиться с ними, — повторил Чонгук, и в его голосе послышалась лёгкая, едва заметная робость, которая появляется, когда человек боится отказа, но всё равно решается спросить. — если ты, конечно, не против. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри, там, где ещё минуту назад была только боль и воспоминания, теперь разливается что-то тёплое и светлое. — Конечно, — ответил он. — пойдём. Он протянул руку и взял Чонгука за ладонь. Это было простое движение, но для Тэхёна оно стало чем-то большим. В первый раз за весь вечер. В первый раз за всё время, что они знали друг друга в этой новой жизни. В первый раз по-настоящему осознанно, не случайно, не в порыве эмоций, а с полным пониманием того, что он делает и к чему это может привести. Ладонь Чонгука была тёплой, сухой, чуть шершавой. Пальцы, длинные, тонкие, с аккуратными ногтями, легли в его ладонь так естественно, будто всю жизнь только там и были. Они пошли к родителям. Тэхён шёл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но не от страха. От волнения. От того, что сейчас произойдёт что-то важное. Что-то, что изменит их отношения навсегда. — Мама, папа, — сказал он, подходя к ним, и в его голосе не было стеснения. Только гордость за родителей, за Чонгука, за себя. — это Чонгук. Мой… мой друг. Мать посмотрела на Чонгука долгим, изучающим взглядом, на его корону, которую он так и держал в руке, на его улыбку, на его открытое, честное лицо, на его руку, которую он протянул для приветствия. И улыбнулась тёплой, материнской улыбкой, от которой хотелось плакать. — Приятно познакомиться, Чонгук. — сказала она, пожимая его ладонь. — Рад знакомству. — улыбнулся Чонгук, и в его глазах мелькнул тот самый, озорной огонёк, который Тэхён так любил. Отец подошёл ближе, положил руку на плечо жены и тоже посмотрел на Чонгука внимательно, оценивающе, но без той суровости, которая была у него с незнакомыми людьми. — Поздравляю с победой, — сказал он. — мы видели ваше выступление. Очень достойное. — Спасибо большое. — ответил Чонгук. — Ваш сын тоже был великолепен. Тэхён стоял рядом, чувствуя, как мир вокруг него становится целым, таким, каким он никогда не был раньше. Родители. Друзья. Чонгук. Всё важное здесь. Всё, ради чего стоит жить здесь.