Бог дал мне второй шанс

      — Ну, что ты решил? — спросил Чонгук, откидываясь на спинку пластикового стула. Он сидел за столиком уличной столовой их университета. В руках он держал стакан с американо, который давно остыл, но он всё равно машинально подносил его к губам, делая крошечные глотки больше для того, чтобы занять руки, чем из жажды. Он смотрел на Чимина, который сидел напротив, уставившись в свой поднос с едой. Рис остыл, овощи давно потеряли аппетитный вид, Чимин ковырялся в тарелке уже полчаса, но так и не съел и половины. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, следствие бессонных ночей, проведённых в раздумьях. — Да, точно. — подхватил Джин, сидевший рядом с Чонгуком. Он отложил свои палочки для еды и тоже посмотрел на Чимина с той долей нетерпения, которая появляется, когда ждёшь ответа уже слишком долго. — Ты так и не сказал нам о своём решении. А прошло уже… сколько, неделя? — Десять дней. — тихо ответил Чимин, не поднимая головы. — Вот видишь! — Джин развёл руками. — Десять дней, а ты всё ещё мучаешься. И нас заодно. — Да ладно вам. — вмешался Намджун, сидевший напротив Джина. Он отодвинул свою пустую тарелку и положил локти на стол, принимая ту самую позу, которая появлялась у него, когда он собирался кого-то защищать. — Выбрать не так уж и просто. Не каждый день перед тобой встаёт выбор между двумя… ну, такими парнями. — Такими? — переспросил Чонгук, приподняв бровь. — Какими «такими»? — Ну, — Намджун замялся, подбирая слова. — достойными. Оба достойные. И оба серьёзно настроены. Это не тот случай, когда один явно лучше другого, а второй для галочки. Тут реально сложно. Чимин поднял голову и посмотрел на Намджуна с благодарностью. — Спасибо, — прошептал он. — хоть кто-то меня понимает. — Понимать-то мы понимаем, — вздохнул Чонгук, ставя стакан на стол. — но, Чимин, ты не можешь держать их обоих в подвешенном состоянии бесконечно. Это нечестно. Ни по отношению к ним, ни по отношению к себе. — Я знаю, — Чимин снова опустил голову, и его плечи поникли. — знаю. Но я не хочу делать им больно. Ни одному, ни другому. — А молчание не делает больно? — спросил Джин, и в его голосе не было осуждения, только грусть. — Неопределённость? Когда ты думаешь, что у тебя есть шанс, а потом боишься на него надеяться? Это тоже больно, Чимин. Иногда даже больнее, чем прямой отказ. Чимин промолчал. Он смотрел на свои руки, на пальцы, которые нервно теребили край бумажной салфетки, разрывая её на мелкие кусочки. Белые хлопья падали на поднос, смешиваясь с остывшим рисом, и это зрелище было каким-то... безнадёжным. — Это не может длиться вечно. — Джин взял напиток Намджуна, не спросив, ему можно, и сделал глоток. — Именно. — не выдержал Чонгук. — Наша комната уже в оранжерею превращается. Цветочный магазин тихонько переезжает в нашу комнату. — Правда? — Джин оживился, явно заинтригованный. — И что там? — Что там? — Чонгук закатил глаза, но в его голосе не было злости, только усталая, почти отеческая нежность по отношению к другу. — Вся комната в разных цветах. Чимин их каждый день поливает и переставляет туда-сюда, потому что им нужно много света. А хризантемы, по словам Чимина, «не любят сквозняков», так что форточку теперь нельзя открывать. Я сплю в духоте, Чимин. В духоте! — А эвкалипт? — спросил Намджун, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты говорил, там ещё эвкалипт был. — Эвкалипт стоит, даже не думает подыхат. — мрачно ответил Чонгук. — И этот эвкалипт пахнет так, что у меня каждое утро голова болит. Но я молчу, потому что Чимин сказал, что «эвкалипт полезен для дыхания». — Полезен, — тихо подтвердил Чимин, не поднимая головы. — я читал. — Я не сомневаюсь, — вздохнул Чонгук. — но, может быть, твоё дыхание могло бы быть полезным и без эвкалипта? Например, если бы мы могли проветривать комнату? — Я же сказал: хризантемы не любят сквозняков. — Чимин, — Чонгук подался вперёд и заглянул другу в лицо. — хризантемы - это цветы. Они переживут сквозняк. А я - твой друг. Я могу не пережить твою любовь к ботанике. Джин фыркнул в кулак, пытаясь сдержать смех. Намджун покачал головой, но в его глазах тоже плясали весёлые искорки. — Ладно, — Чонгук откинулся на спинку стула и взял свой остывший кофе, делая вид, что наслаждается его вкусом, хотя тот уже был горьким и безвкусным. — если начну продавать букеты, уверен, никто не заметит пропажи, ибо доставка нового ассортимента у нас каждый день теперь. — Отстань. — буркнул Чимин, но в его голосе уже не было той безнадёжности, что минуту назад. — Я просто… я не хочу ошибиться. — А кто хочет? — спросил Джин, и его голос стал серьёзнее. — Никто не хочет ошибаться, Чимин. Но если бояться ошибок всю жизнь, то можно так и не сделать ни одного выбора. И остаться одному. Чимин поднял голову и посмотрел на Джина, на его спокойное, уверенное лицо, на тёплые глаза, в которых не было осуждения. Только понимание. — А как… — голос Чимина дрогнул, и он сглотнул, собираясь с силами. — Как вообще сделать правильный выбор? Вопрос повис в воздухе: тяжёлый, как натянутая струна. Джин вздохнул. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел куда-то вдаль. — Знаешь, — сказал он, наконец, и в его голосе появилась та самая нотка, которая появлялась, когда он говорил как психолог: спокойно, уверенно, без капли сомнения. — Правильный выбор есть только в тестах. В школе, в университете, на экзаменах. А в жизни… в жизни всё остальное - это вероятность. Чимин смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Вероятность? — переспросил он. — Да. — кивнул Джин. — Ты не можешь знать наверняка, правильный ли выбор ты сделал. Не сегодня. Не завтра. Может быть, даже не через год. Ты просто выбираешь и живёшь дальше. А потом, оглядываясь назад, понимаешь: да, это было правильно. Или нет. — И как же тогда выбирать? — спросил Чимин, и в его голосе была такая растерянность, такая детская беспомощность, что Джин невольно улыбнулся. — Сердцем. — просто ответил он. — Не головой. Не логикой. Не расчётами. Сердцем. Потому что голова всегда найдёт тысячу причин отказаться. А сердце знает только одну, ту, которая важнее всех остальных. Чимин опустил взгляд на свои руки. Пальцы перестали рвать салфетку. Они лежали на столе неподвижно, с чуть дрожащими кончиками. — А если я ошибусь? — прошептал он. — Если выберу одного, а потом пойму, что должен был выбрать другого? — Жизнь - это не одна дорога, Чимин. — сказал Намджун, и его голос был твёрдым, как скала. —Это перекрёсток за перекрёстком. Ты всегда можешь повернуть. Всегда. Главное не стоять на месте. Чимин молчал. Он смотрел на свои руки, на стол, на остывшую еду в подносе, на бумажные хлопья, которые разбросал по тарелке. И думал. Думал о Хёншике, о его широкой улыбке, о его нахальстве, о его букетах роз, которые он приносил каждый день, даже когда Чимин просил его не приходить. Думал о Юнги, о его тихой, спокойной заботе, о его ревности, которую он так тщательно прятал, о его цветочном ассорти, которые стояли на подоконнике и тянулись к солнцу. Оба хорошие. Оба достойные. Оба испытывают симпатию. Но сердце… сердце почему-то билось быстрее, когда он думал об одном. Только об одном. — Кажется, я знаю. — сказал он, наконец, и голос его был тихим, но твёрдым. Чонгук, Джин и Намджун переглянулись. — Знаешь? — переспросил Чонгук, и в его голосе послышалось облегчение. — И кто? Чимин поднял голову. В его глазах больше не было растерянности. Только спокойная, тихая решимость. — Я скажу ему сегодня, — сказал он. — лично. — Хорошо, — кивнул Намджун, и в его голосе послышалось одобрение. — это правильно. — Другому тоже придётся сказать, — напомнил Джин. — что бы ты ни выбрал, второй должен знать. Это будет честно. — Я знаю. — Чимин сделал глубокий вдох, будто готовился нырнуть в холодную воду. — Я скажу обоим. Сегодня же. Чонгук протянул руку через стол и сжал ладонь друга. — Ты справишься. — сказал он. — Мы с тобой. — Спасибо. — прошептал Чимин, и в его глазах блеснуло облегчённые. — А теперь, — Джин хлопнул в ладоши, разряжая обстановку. — давайте доедим, пока еда совсем не испортилась. Чимин взял ложку и, наконец, отправил в рот первую за сегодня нормальную порцию еды. Рис был холодным, но почему-то вкусным, наверное, потому что на душе стало легче. Он знал, что его ждёт непростой разговор. Знал, что кого-то из них он сделает несчастным. Знал, что сам, возможно, тоже будет страдать от чувства вины, от сомнений, от того, что кому-то придётся отказать. Но он также знал, что это необходимо. Потому что нельзя держать двоих на крючке вечно. Потому что любовь - это не игра. Потому что он уважает их обоих слишком сильно, чтобы продолжать эту неопределённость. — Чимин, — сказал Чонгук, когда они уже вставали из-за стола. — Мм? — Кого бы ты ни выбрал… мы с тобой. Всегда. Чимин посмотрел на друга, на его тёплые, понимающие глаза, и улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — это много значит. Они шли по коридору вчетвером, плечом к плечу, обсуждая предстоящие пары и домашние задания, как будто ничего не произошло. Но в груди у Чимина билось сердце: быстро, тревожно, но счастливо. Потому что он, наконец, решился. И это решение, каким бы оно ни было, было его собственным. А значит было правильным. Хотя бы на сегодня.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      Чонгук шёл по коридору в сторону аудитории, в которой у него должна была быть пара. Настроение было хорошим, на удивление хорошим, учитывая, как много всего произошло за последние недели. Солнечный свет лился из высоких окон, заливая пол золотистыми полосами, где танцевали пылинки. Где-то вдалеке слышались голоса студентов, смех, шум… обычная жизнь университета, которая текла своим чередом, не замечая его маленьких побед и поражений. Он чувствовал лёгкость в груди, которая появляется, когда наконец перестаёшь бояться. Сегодня утром он проснулся и понял, что Дью больше не снится ему по ночам. Что фотографии на полке, перевёрнутые лицом вниз, больше не тянут его взгляд. Что боль, которая жила внутри его все эти месяцы, наконец-то начала утихать. Не исчезла, нет. Такая боль не исчезает бесследно. Но она перестала быть острой. Превратилась в тупую, ноющую, привычную, как старый шрам, который ноет к непогоде, но не мешает жить. Всё вокруг казалось ему хорошим. Даже старые, местами обшарпанные стены коридора, которые обычно навевали тоску, сегодня выглядели почти уютными. Даже запах дешёвого кофе из автомата в конце коридора не раздражал. Даже мысль о предстоящей лекции по современной литературе, которую он не особо жаловал, не портила настроение. Он свернул за угол, и тут же его шаг замедлился. Прямо перед ним, преграждая путь, стоял тот, кого он сейчас не очень-то хотел видеть. Тот, чей образ он старательно вытеснял из своих мыслей последние недели. Тот, кто всё ещё был связан с ним нитями прошлого: тонкими, болезненными, но пока не разорванными до конца. Дью. Он стоял, прислонившись плечом к стене, в своей обычной манере: расслабленно, почти лениво, но Чонгук, который когда-то знал его лучше всех, видел напряжение в каждой линии его тела. Плечи чуть сведены, руки в карманах сжаты в кулаки, взгляд уже не тот уверенный, снисходительный взгляд победителя, которым он смотрел на мир раньше, а растерянный, почти умоляющий. Он изменился. Чонгук заметил это сразу. За те недели, что они не виделись, Дью слегка похудел, под глазами залегли тёмные круги, которых раньше никогда не было. Даже его причёска, всегда безупречная, выглядела небрежно, будто он встал с постели и даже не потрудился причесаться. Одежда, на нём были чёрные джинсы и простая футболка. — Привет. — сказал Дью, и его голос, тот самый, бархатистый, которым он когда-то шептал Чонгуку нежности по ночам, теперь звучал хрипло, с надрывом. — Привет. — ответил Чонгук, и его собственный голос был холоднее, чем он ожидал. Он вздохнул, будто собирался с силами, и сделал шаг в сторону, чтобы обойти парня. Но Дью снова встал у него на пути, не грубо, не агрессивно, а почти отчаянно, будто от этого разговора зависела его жизнь. — Давай поговорим. — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая мольба, которую Чонгук так хорошо знал по их последним дням вместе. — Дью, — Чонгук посмотрел на него усталым взглядом, чувствуя, как хорошее настроение, испаряется, как утренний туман. — Давай в другой раз. Мне на пару надо. Серьёзно. — Нет. — покачал головой Дью, и его пальцы, лежавшие в карманах, напряглись. — Чонгук, я пытаюсь поговорить с тобой уже две недели. Ты игнорируешь мои звонки. Мои сообщения. Ты даже не выходишь ко мне, когда я прихожу к тебе, и не открываешь. Чонгук вздрогнул. — Я… Я просто… — тихо сказал Чонгук, отводя взгляд. — не был готов. Не был готов видеть тебя. Говорить с тобой. Слышать твой голос. — А сейчас готов? — спросил Дью, и в его глазах зажглась та самая, осторожная надежда, которая делает человека уязвимым. Чонгук помолчал. Потом вздохнул: тяжело, обречённо. — Хорошо, — сказал он, скрещивая руки на груди. — говори. Но не здесь. Не в коридоре, где ходят люди. Он огляделся по сторонам. Коридор был почти пуст, но в любой момент мог появиться кто-то из студентов или преподавателей. Чонгук не особо хотел, чтобы их разговор стал достоянием общественности. Не хотел, чтобы кто-то видел его слабость. Не хотел, чтобы кто-то делал скриншоты и выкладывал в «Сплетни СНУ» с заголовком «Драма между когда-то главной парой университета, Дью и Чонгуком». Дью кивнул, и они отошли к окну в конце коридора. Сейчас здесь никого не было. Только они двое, солнечный свет и тишина, которую можно было резать ножом. — Я прошу у тебя прощения. — начал Дью, и его голос дрогнул на первом же слове. Он не смотрел на Чонгука, он смотрел в пол, на свои поношенные кроссовки, которые раньше никогда не надевал два дня подряд. — За всё. За каждую ночь, когда я врал тебе. За каждое «совещание», которое было ложью. За то, что заставил тебя страдать. Он замолчал, сглотнул. — Я поступил как последний идиот. — продолжил он, и в его голосе появилась та самая горечь, которая появляется, когда человек наконец осознаёт, что натворил. — Я думал, что смогу всё. Что я неуязвим. Что ты… что ты будешь ждать меня вечно, что бы я ни сделал. Что мои «подвиги» останутся тайной. Что я смогу и рыбку съесть, и… — Хватит. — перебил его Чонгук, и голос его был твёрдым, холодным, как сталь. Дью поднял голову. — Я не хочу слышать подробности. — сказал Чонгук, и в его глазах не было слёз. Не было боли. Только усталая, выжженная пустота. — Я не хочу знать, сколько их было. Кто они. Где и когда это происходило. Это не имеет значения. — Но я хочу, чтобы ты знал: я сожалею. Искренне. Я… я был слеп. Я думал, что всё это: власть, внимание, эти… связи делает меня счастливым. Но это была пустота. А ты… ты был единственным настоящим, что было в моей жизни. И я это разрушил. Сам. Своими руками. Чонгук слушал, и в его груди, там, где ещё недавно была только боль, теперь поднималось что-то другое. Не гнев. Не обида. Не желание отомстить. Усталость. — Рад, что ты осознаёшь это. — сказал он спокойно, глядя прямо в глаза Дью. — Правда. Но я не могу простить тебя. — Чон сделал паузу, собираясь с мыслями. — Не сейчас. Дью побледнел. — Чонгук… — Дай закончить. — перебил Чонгук, поднимая руку. — Ты причинил мне боль. Огромную. Ты заставил меня сомневаться в себе. В своих чувствах. В том, стою ли я вообще любви. Ты предал моё доверие, то, которое я не даю никому. Которое заслужить очень трудно. А ты растоптал его, даже не заметив. Голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Я не могу просто взять и простить тебя. — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Не потому, что я злой. А потому, что я устал. Устал закрывать глаза на то, что причиняет мне боль. Устал делать вид, что всё в порядке. Устал быть удобным. — Ты не был удобным, — покачал головой Дью. — ты был… ты был всем. Я просто не умел это ценить. — Может быть, — кивнул Чонгук. — но это не меняет того факта, что сейчас я не могу быть с тобой. Не могу даже представить, что мы снова будем вместе. Слишком много боли. Слишком много лжи. Слишком много всего, что нельзя вернуть. Дью опустил голову. Его плечи поникли, и в этот момент он выглядел не как прежний уверенный в себе президент студсовета, а как обычный парень, который совершил ошибку и теперь не знает, как её исправить. — Что мне сделать? — спросил он глухо. — Сказать? Сделать? Чтобы ты… чтобы ты хотя бы подумал о том, чтобы дать мне шанс? — Ничего. — честно ответил Чонгук. — Потому что дело не в том, что ты скажешь или сделаешь. Я должен сам решить, готов ли я простить. Готов ли рискнуть. И сейчас… сейчас я не готов. — А когда будешь готов? — спросил Дью, поднимая голову. — Не знаю. — Чонгук пожал плечами. — Может, через месяц. Может, через год. Может, никогда. Я не могу тебе ничего обещать. Они стояли у окна, и солнечный свет падал на их лица, высвечивая каждую морщинку, каждую тень, каждую незажившую рану. — Я подожду. — сказал Дью, и в его голосе появилась та самая решимость, которая когда-то заставляла Чонгука верить в него. — Сколько нужно. Я подожду. Я докажу тебе, что изменился. Что я могу быть лучше. Что я достоин второго шанса. Он говорил горячо, сбивчиво, будто боялся, что если не скажет всё сейчас, то не скажет никогда. Его руки, до этого сжатые в карманах, теперь были на виду, он жестикулировал, пытаясь убедить, доказать, заставить поверить. Чонгук смотрел на него и чувствовал странную, тяжёлую пустоту внутри. Не боль. Не жалость. Не гнев. А что-то другое… то, что появляется, когда понимаешь: мост сожжён, и назад дороги нет. — Не надо. — покачал головой Чонгук, и голос его был тихим, но твёрдым. — Не жди. Я… я уже… Он запнулся. Слова застряли в горле, потому что то, что он собирался сказать, было жестоким. Но правдивым. А правда, какой бы болезненной она ни была, всегда лучше лжи. В этот момент он поднял взгляд и увидел Тэхёна. Тот шёл по коридору в их сторону неторопливо, с рюкзаком на одном плече, в своей обычной манере. Светлые волосы чуть отросли и падали на лоб, глаза были сосредоточены на телефоне, который он листал на ходу. И в этот момент Чонгук понял. Понял, что следующие слова вырвались сами, он даже не успел осознать и обдумать их, как они уже сорвались с губ. — Я сейчас встречаюсь с Тэхёном. Тишина. Дью, который до этого выглядел поникшим, ссутулившимся, почти сломленным, вдруг выпрямился, будто его ударили током. Его глаза расширились, лицо побледнело ещё сильнее, а челюсть сжалась так, что побелели скулы. — Что? — переспросил он, и голос его сел до шёпота. Как раз в этот момент Тэхён подошёл к ним. Он остановился в паре метров, поднял взгляд от телефона и мгновенно оценил ситуацию: Дью, бледный, растерянный, сжавший кулаки; Чонгук, напряжённый, но с каким-то странным, почти вызывающим выражением лица. Воздух между ними искрил, как перед грозой. — Привет. — сказал Тэхён, не понимая, что происходит, но чувствуя, что его присутствие здесь не случайно. — Да, ты всё правильно услышал. — Чонгук шагнул к Тэхёну и, не спрашивая разрешения, взял его под руку. Его пальцы сжались на бицепсе Тэхёна так сильно, что тот почувствовал напряжение сквозь ткань рубашки. — Тэхён недавно предложил мне встречаться. И я решил попробовать. Чонгук прижался к нему так естественно, так правильно, будто они делали это всю жизнь. Его плечо коснулось плеча Тэхёна, их бёдра почти соприкасались. Со стороны они выглядели как настоящая пара, та, которая не нуждается в словах, чтобы доказать свою близость. Тэхён замер. Внутри него всё перевернулось от удивления, от неожиданности, от того, что сердце, которое он так старательно учил не надеяться, вдруг пропустило удар. Он посмотрел на Чонгука, на его профиль, на его сжатые губы, на его глаза, которые смотрели на Дью с вызовом и… и чем-то ещё. «Что здесь происходит?» — пронеслось в голове у Тэхёна. Но он не успел спросить. Потому что в следующий момент его взгляд встретился с взглядом Чонгука и в этом коротком, почти неуловимом мгновении он прочитал всё: «Пожалуйста, помоги мне. Подыграй. Я объясню потом». И Тэхён кивнул. Едва заметно, но Чонгук увидел. — Но… — Дью смотрел на них, на их руки, на то, как Чонгук прижимается к Тэхёну, и в его глазах читалось неверие. Смесь шока, боли и того самого отчаяния, которое появляется, когда мир рушится в одно мгновение. — Вы… вы серьёзно? Ты и… и он? — Абсолютно серьёзно. — ответил Чонгук, и его голос был холодным, как лёд. Ни тени сомнения. Ни тени той уязвимости, которая была в нём минуту назад. Дью перевёл взгляд на Тэхёна. В его глазах зажёгся гнев, который Тэхён видел в бассейне, когда Дью нанёс ему удар. — Чонгук, — сказал Дью, и голос его дрожал от напряжения. — ты хоть понимаешь, с кем ты сейчас? Ты помнишь, что это за человек? — Помню, — спокойно ответил Чонгук, и его пальцы на руке Тэхёна чуть сжались. — а что? — Тэхён… он же моральный урод! — выпалил Дью, и слова его были ядовитыми, как змеиный яд. — Он любит только себя. Всегда любил. Все эти годы он только и делал, что пил, гулял с друзьями, игнорировал учёбу и плевал на всех, кто пытался к нему приблизиться. Для него важнее пьянки и гулянки, чем отношения. Ты ему не нужен, Чонгук. Он просто использует тебя. Каждое слово было ударом. Не по Тэхёну, ведь он слышал это и раньше, и хуже, а по Чонгуку. Тэхён почувствовал, как внутри закипает гнев. Старый, знакомый гнев, который он так старательно учился контролировать. Его пальцы сжались в кулаки, челюсть напряглась, он готов был ответить, высказать всё, что думает о Дью и его лицемерии. — Эй, — подал голос Тэхён, но Чонгук мягко, почти незаметно сжал его локоть, будто говорил: «Не надо. Я сам». — Во-первых, — сказал Чонгук, и его голос был спокойным, ровным, будто он обсуждал погоду, а не свою жизнь. — Тэхён изменился. Я знаю, что ты думаешь иначе. Но я вижу его каждый день. Я вижу, как он старается. Как он учится. Как он тренируется. Как он помогает другим. Как он стал другим. Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Дью. — Во-вторых, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая сталь, которая заставляла людей слушать. — он изменился ради меня. Понимаешь? Ради меня. Не ради кого-то другого. Не ради того, чтобы кому-то что-то доказать. А потому что я стал для него важным. Тэхён стоял рядом, чувствуя, как слова Чонгука проникают куда-то глубоко, в то место, которое он считал окаменевшим. «Он говорит это, чтобы защитить меня, — подумал Тэхён. — Или… или он говорит правду?» — Ты не знаешь его, Дью. — закончил Чонгук. — Ты знаешь только то, что слышал. А я знаю его настоящего. И мне нравится этот человек. Тишина. Дью смотрел на них, на то, как они стоят рядом, плечо к плечу, как Чонгук держит Тэхёна за руку, как их позы выражают единство, которое когда-то было и у него с Чонгуком. И чувствовал, как внутри, там, где ещё минуту назад теплилась надежда, разрастается холодная, липкая пустота. — Ты серьёзно. — сказал он, и это был не вопрос. Констатация факта. — Серьёзнее некуда. — ответил Чонгук. Дью смотрел на него долго. Так долго, что Тэхён начал думать, не собирается ли он снова ударить. Но Дью не ударил. — Не думай, что это конец. — обратился он к Тэхёну. — Не думай, что победил. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, не прощаясь. Его шаги были тяжёлыми, но ровными. Чонгук смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Только тогда он выдохнул: шумно, облегчённо, будто держал воздух в лёгких весь этот разговор. И только тогда он понял, что всё ещё держит Тэхёна за руку. Чон резко отдёрнул пальцы, отступил на шаг, и его щёки залил предательский румянец. — Прости. — сказал он быстро, глядя куда-то в сторону. — Я не должен был втягивать тебя в это. Просто… он не отставал. Я не знал, как заставить его отстать. И ты появился так вовремя, и… — Чонгук, — перебил его Тэхён. Чонгук замолчал. — Всё нормально. — сказал Ким, и в его голосе не было обиды. Только спокойное, тихое понимание. — Я не в обиде. Чонгук выдохнул с облегчением и с благодарностью. — Спасибо, что помог. — сказал он, и эти слова были маленькими, слишком маленькими для того, что он на самом деле чувствовал. Но других слов у него не было. Или они застревали в горле, боясь быть сказанными. Тэхён мягко улыбнулся. Улыбкой тёплой, спокойной, без тени той иронии, которая была свойственна ему раньше. Он коротко кивнул, но так, что Чонгук понял: всё в порядке. Они в порядке. — Я пойду, мне пора. — сказал Чонгук, поправляя лямку рюкзака, которая всё норовила соскользнуть с плеча. Он развернулся и быстрым шагом направился в сторону аудитории. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, эхо разносило их под высокими потолками. Тэхён провожал его взглядом: долгим, тёплым, полным той тихой, ничем не объяснимой нежности, которая и пугала, и согревала одновременно. Он смотрел, как удаляется фигура Чонгука, его прямая спина, уверенная походка, светлые волосы, которые чуть отросли и мягко обрамляли затылок, до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом. Коридор опустел. — Хотелось бы мне, чтобы мы и вправду были вместе. — вздохнул Тэхён, и слова эти прозвучали тихо, почти шёпотом, в пустоте коридора. — Чтобы это была не ложь. Не прикрытие. А правда. Он стоял, прислонившись плечом к холодной стене, и смотрел на то место, где исчез Чонгук. В голове было пусто. В груди тесно. Сердце билось ровно, но как-то тяжело, будто несло груз, который невозможно сбросить. И вдруг, ни с того, ни с сего, без всякой причины, у него начало появляться странное, щемящее чувство дежавю. Будто всё это уже было с ним. Будто он уже стоял в этом коридоре и смотрел вслед Чонгуку. Он зажмурился, тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение. Но воспоминание не уходило. Оно нахлынуло внезапно, как волна.

*воспоминание о первом студенчестве*

      Тэхён поспал сегодня от силы часа три. Ночь выдалась горячей, клуб, море алкоголя, куча людей, которые то и дело подходили, что-то говорили, смеялись, трогали за плечи, звали танцевать. Он пил, танцевал, смеялся, чувствуя себя королём вечеринки, беспечным, свободным, счастливым. Голова раскалывалась так, что каждое движение отдавалось пульсирующей болью в висках. Сушняк мучил, язык прилипал к нёбу, губы пересохли, горло саднило, будто он проглотил наждачную бумагу. И весь мир, казалось, был покрыт серой, мутной пеленой, сквозь которую с трудом пробивались очертания предметов. А сегодня ещё и зачёт. Тот самый зачёт, который даёт допуск к экзамену. Пропускать нельзя. Преподша, строгая женщина с железным голосом и колючими глазами, сказала, что переносов не будет. Либо сдаёшь, либо идёшь на пересдачу через месяц. А через месяц сессия, сплошные хвосты, нервотрёпка. Тэхён кое-как доплёлся до университета, чувствуя себя так, будто его переехал грузовик. Медленно, тяжело, каждый шаг был, как маленькая победа над собственным телом, которое требовало только одного: лечь, закрыть глаза и не просыпаться до вечера. Коридоры университета, обычно шумные и полные жизни, сегодня казались ему бесконечными. Он шёл и мечтал только об одном, поскорее оказаться в комнате общежития, завалиться на свою жёсткую, неудобную кровать и уснуть. Уснуть так глубоко, чтобы не видеть снов. Не чувствовать боли. Не вспоминать. И вдруг, резко, неожиданно, кто-то схватил его за руку и притянул к себе. Рывок был таким сильным, что Тэхён едва не потерял равновесие. Мир качнулся перед глазами, яркая вспышка боли пронзила голову, и он услышал знакомый голос. — Да, ты всё правильно услышал. — говорил Чонгук, и его пальцы, тёплые и чуть влажные, сжимали локоть Тэхёна с той особенной, решительной силой, которая не оставляла места для сомнений. — Тэхён недавно предложил мне встречаться. И я согласился. Тэхён вообще плохо соображал. Голова была ватной, мысли путались, перебивая друг друга, и он никак не мог понять, что здесь происходит. Кто этот парень, который стоит напротив и смотрит на них с таким выражением, будто его только что ударили под дых? Почему Чонгук держит его за руку и говорит о каких-то предложениях, которых никогда не было? Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. Вместо слов вырвалось невнятное мычание, которое никто, кажется, даже не заметил. — Ты и он? — Дью едва сдерживал иронию, но в его глазах не было злорадства. Только усталая, горькая боль. — Да ты хоть понимаешь, с кем связался? — Да, понимаю. — ответил Чонгук, и его голос был спокойным, уверенным, твёрдым, совсем не таким, каким Тэхён привык его слышать. Он гордо задрал подбородок, как делал всегда, когда хотел показать, что его не сломить. — И мне всё равно. Тэхён смотрел то на Чонгука, то на Дью, и ничего не понимал. В голове шумело. В ушах звенело. Каждое слово долетало до него будто сквозь толщу воды. «О чём они говорят? — думал он, пытаясь сфокусировать взгляд. — Какое ещё предложение? Какие отношения?» — Он же нарцисс. — продолжал Дью, и его голос становился всё громче, всё настойчивее. — Ему на всё похрен. На учёбу, на друзей, на себя. А на тебя и тем более. Он погубит тебя, Чонгук. Сделает больнее, чем я. Ты же знаешь его репутацию. Ты слышал, что о нём говорят. — Мне плевать, что о нём говорят. — отрезал Чонгук, и его пальцы на локте Тэхёна сжались сильнее. — Я знаю его. Не таким, каким его видят другие. А настоящим. Тэхён почувствовал, как внутри, там, где ещё недавно была только пустота и боль от похмелья, разливается странное, незнакомое тепло. — Ты пожалеешь, — сказал Дью, и в его голосе уже не было насмешки. Только усталая, выжженная констатация факта. — Когда он разобьёт тебе сердце, ты вспомнишь мои слова. — Это уже не твоя забота, — фыркнул Чонгук, и в этом «фыркнул» было столько презрения, столько решимости, столько желания поставить точку, что Дью не нашёл, что ответить. Он посмотрел на них , на этих двоих, стоящих плечом к плечу, и развернулся. Ушёл. Не оглядываясь. Не прощаясь. Тэхён смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом перевёл взгляд на Чонгука. Их лица были так близко, Чонгук стоял вплотную, всё ещё держа его за локоть, и Тэхён чувствовал его дыхание на своей щеке. Тёплое, с лёгким привкусом кофе и мяты. — Ты… — начал Тэхён и запнулся. Голос был хриплым, чужим. — Ты зачем это сделал? Чонгук отпустил его руку. Отступил на шаг. Его щёки порозовели от смущения, от волнения, от того, что он только что сделал. — Прости. — сказал он, и голос его дрожал. — Я не должен был втягивать тебя в это. Просто… он не отставал. Я не знал, как заставить его отстать. И ты появился так вовремя, и… — Ты же только что использовал меня. — перебил его Тэхён. Чонгук вздрогнул, будто от пощёчины. — Прости. — повторил он, и это «прости» прозвучало жалко, почти беспомощно. Он опустил взгляд в пол ещё ниже, так низко, что, казалось, хотел провалиться сквозь землю. — Я… я понимаю, что не имел права. Что это было… эгоистично. Подло. Но… Он замолчал, не зная, как закончить. — Не хочешь загладить вину? — спросил Тэхён, и в его голосе появилась новая нотка, что-то хищное, почти опасное. Чонгук медленно поднял голову. В его глазах была робкая, осторожная надежда. — Хочу. — сказал он твёрдо. — Взамен я готов исполнить любое твоё желание. Любое. Что хочешь. Деньги? Помощь с учёбой? Организация мероприятия? Я… — Любое? — перебил Тэхён, и на его губах заиграла усмешка, та самая, самодовольная, чуть высокомерная, которая когда-то была его визитной карточкой. Чонгук замялся на секунду, но потом кивнул. — Любое. — повторил он, и в голосе его прозвучала решимость. Тэхён усмехнулся с вызовом. У него появилась возможность. Возможность поиздеваться над этим любимцем всего университета. Над Чон Чонгуком, звездой филологического факультета, королём студенческих рейтингов, идеальным парнем, у которого, казалось, не было недостатков. Он мог загадать ему всё что угодно. Заставить его при всех выкинуть что-то глупое. Попросить миллион вон. Потребовать, чтобы он написал ему курсовую, которую Тэхён даже не начинал писать. И Чонгук согласится. Потому что он сказал «любое». Потому что он честный. Потому что он чувствует вину. Тэхён смотрел на него, на этого красивого, популярного, такого правильного парня, который стоял перед ним, опустив голову, и ждал наказания, и чувствовал, как внутри поднимается тёмное чувство. Злорадство. Он мог унизить его. Прямо сейчас. При всех. Но потом в голову пришла другая мысль более хитрая, более изощрённая. Мысль, которая могла дать ему всё, о чём он мечтал с самого начала. Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел на Чонгука сверху вниз с самодовольной улыбкой. — Отлично. — сказал он, и голос его звучал лениво, почти скучающе, будто он делал одолжение. — Встречайся со мной. По-настоящему. Чонгук поднял голову. Его глаза расширились. Губы приоткрылись. Он смотрел на Тэхёна так, будто тот только что заговорил на неизвестном языке. — Что? — переспросил он, и голос его сел до шёпота. — Это моё желание. — повторил Тэхён, делая шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до минимума. Теперь они стояли так близко, что Чонгук чувствовал запах парфюма Тэхёна, что-то древесное, горьковатое, с нотками табака. Не дешёвка, не то, что обычно носят студенты. Что-то дорогое, уверенное, взрослое. Он не отступил. Не отшатнулся. Стоял, глядя в глаза Тэхёна, и в его взгляде не было страха. Только растерянность. — Ты… ты серьёзно? — спросил Чонгук, и его голос дрожал. — Абсолютно. — ответил Тэхён, и его усмешка стала шире. — Ты сказал «любое желание». Я загадал. Теперь твоя очередь… выполнять. Чонгук молчал. Он смотрел на Тэхёна, на его уверенную позу, на его насмешливые глаза, на эту самодовольную улыбку. — Хорошо. — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Хорошо. Я согласен. Теперь настала очередь Тэхёна удивиться. Он не ожидал, что Чонгук согласится так быстро. Не ожидал, что он вообще согласится. Он думал, что тот начнёт отнекиваться, искать лазейки, предлагать что-то другое: деньги, услуги, помощь. Но Чонгук просто сказал «хорошо». И в этом «хорошо» было столько достоинства, столько честности, столько уважения к данному слову, что Тэхён на секунду почувствовал себя… неловко. «Он не ищет выхода. — понял Тэхён. — Он, правда, готов выполнить обещание. Даже такое. Гордый пай-мальчик». — Но я ставлю условие. — сказал Чонгук, и в его голосе появилась та самая сталь, которая заставляла людей слушать. — Это будут настоящие отношения. Если мы встречаемся, значит, встречаемся по-настоящему. Тэхён приподнял бровь. — Ты диктуешь условия? — спросил он, и в его голосе послышалась ирония. — Я ставлю границы. — поправил его Чонгук. — Это разные вещи. Они смотрели друг на друга, два человека, два характера, два прошлых, которые тянулись за ними тяжёлым грузом. И в этом взгляде было что-то, что выходило за рамки простой игры. — Идёт. — сказал Тэхён, протягивая руку. — По рукам? Чонгук посмотрел на его ладонь: широкую, с длинными пальцами, без колец, без украшений. — По рукам. — ответил он и пожал её. Их ладони сомкнулись. Внутри у Тэхёна всё ликовало. Он чувствовал себя охотником, который, наконец, загнал добычу, но не жестоко, не подло, а хитро, умно, с расчётом. «Когда люди узнают, что Чон Чонгук встречается со мной, — думал Тэхён, и его мысль была холодной, расчётливой, почти безжалостной. — они начнут шептаться. Будут говорить о нём не самые лестные слова. Его репутация пошатнётся». Он знал, как работает этот механизм. Знал, что слухи распространяются быстрее, чем правда. Знал, что люди любят осуждать тех, кто стоял на вершине. Чон Чонгук - звезда. Король Университета два года подряд. Идеальный студент, которого обожали преподаватели, на которого равнялись первокурсники. А он, Тэхён, парень с дурной репутацией. Тот, о котором говорили шёпотом в коридорах. Тот, кто прогуливал пары и пил в клубах. Тот, с кем «нормальные» люди не связываются. И если они узнают, что Чонгук встречается с ним… Они будут злословить. Будут качать головами. Будут говорить: «Как он мог опуститься до такого?», «Ему же нужен кто-то получше», «Он погубит свою репутацию из-за этого проходимца». Тэхён почти слышал эти голоса. Почти видел эти осуждающие взгляды. И это было то, что ему нужно. «Пусть падает, — думал Тэхён, и в этой мысли не было жалости. — Пусть теряет свою идеальность». Он не хотел уничтожить Чонгука. Он хотел просто… унизить, опустить его. Тэхён убрал руку и улыбнулся.. — Тогда, — сказал он. — начнём? Чонгук посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. И кивнул. — Начнём. — ответил он. Они стояли в коридоре, под светом осеннего солнца, и никто из них не знал, куда приведёт их эта дорога.

*настоящее время*

      Тогда, в первой жизни, Тэхён сделал всё это не потому, что хотел любить. И не потому, что хотел быть с Чонгуком по-настоящему. Он сделал это, чтобы унизить. Чтобы пошатнуть репутацию этого безупречного, идеального, недосягаемого парня, о котором все говорили только хорошее. Чтобы люди начали шептаться за его спиной. Чтобы они перестали смотреть на него с восхищением и начали смотреть с жалостью, с осуждением, с тем самым сладким злорадством, которое Тэхён так хорошо знал по себе. Он не знал ответа, но знал того, кто мог ответить ему на этот вопрос. Теперь, стоя в коридоре университета, глядя на то место, где только что исчез Чонгук, Тэхён чувствовал, как разрастается что-то... Вопрос. Один единственный вопрос, который мучил его сейчас. «Почему Чонгук так легко согласился?» Тогда, в первой жизни, он не задумывался об этом. Ему было всё равно. Главное - результат. Главное - Чонгук сказал «да». А причины… причины не имели значения. Но теперь, получив второй шанс, пережив всё заново, увидев Чонгука другим, Тэхён понял: он упустил что-то важное. Он не знал ответа. Но знал того, кто мог ответить ему на этот вопрос. Тэхён подошёл к окну. Остановился. Прислонился лбом к холодному стеклу. За окном было голубое небо. Оно простиралось до самого горизонта, сливаясь с крышами зданий и верхушками деревьев.. Тэхён смотрел в это небо и думал о том, кто дал ему второй шанс. Тот, кто наблюдал за ним всё это время. Тот, кто, возможно, знал ответы на вопросы, которые Тэхён даже не мог сформулировать. — Мне срочно надо с тобой поговорить. — проговорил Ким, и его голос был тихим, но твёрдым. Он произнёс эти слова так, будто разговаривал с кем-то, кто стоял рядом. Будто неба не было. Будто между ним и тем, к кому он обращался, не было никаких преград. Ничего не происходило. Тишина. Только шум ветра за окном и далёкие голоса студентов где-то в другом конце коридора. — Да ладно тебе. — Тэхён развёл руками, и в его голосе появились нотки раздражения, смешанного с мольбой. — Явись же мне. И вновь тишина. — Пожалуйста? И вдруг… Всё резко исчезло. Не постепенно, не растворяясь, а мгновенно. Коридор пропал. Окно пропало. Тэхён не почувствовал падения. Не почувствовал движения. Просто в один момент он стоял у окна в университете, а в следующий уже был там. В бесконечной, ослепительной белизне. Перед вратами Рая. Свет был таким ярким, что глаза заслезились, но Тэхён не зажмурился. Он огляделся. Белое пространство простиралось во все стороны, без стен, без потолка, без пола. Только свет. Только тишина. — Думал, не услышу от тебя слова доброго. — раздался знакомый, мелодичный, с лёгкой хрипотцой, полный той самой иронии голос, которая одновременно и раздражала, и успокаивала. Тэхён обернулся. В нескольких метрах от него, в своём неизменном безупречном белом костюме, стоял Бог в образе J-Hope. Его руки были скрещены на груди. В глазах горел тот самый живой, любопытный огонёк, который появлялся, когда ему было по-настоящему интересно. — Спасибо, что пришёл. — Тэхён сделал шаг вперёд, и его голос стал серьёзнее. — Мне правда нужно кое-что спросить. — Валяй. — Бог опустил руки, сунул их в карманы брюк и слегка наклонил голову, давая понять, что он здесь и готов слушать. — Но учти: я не всеведущий. Ну, то есть всеведущий, конечно, но не в том смысле, как ты думаешь. Есть вещи, которые я не могу тебе объяснить, потому что ты просто не поймёшь. Есть вещи, которые я не хочу тебе объяснять, потому что… просто потому что не хоучу. А есть вещи… — Ты знаешь, о чём я хочу спросить. — перебил его Тэхён. Бог замолчал. Его лицо стало серьёзнее, хотя в глазах всё ещё плясали искорки. — О Чонгуке. — сказал он, и это был не вопрос. — Да, — кивнул Тэхён. — о Чонгуке. Повисла пауза. Тэхён собирался с мыслями, хотя внутри всё клокотало. Вопрос, который мучил должен был получить ответ. Он боялся услышать его. Но ещё больше боялся не услышать никогда. — В моей первой жизни, — начал он, и голос его дрогнул. — я использовал его. Чтобы унизить. Чтобы испортить его репутацию. Чтобы люди перестали смотреть на него как на идола. Я хотел, чтобы он пал. Бог молчал. Его лицо не выражало ничего, ни осуждения, ни сочувствия. Только внимание. — Но Чонгук… — Тэхён замолчал, сжал кулаки, пытаясь облечь в слова то, что чувствовал. — Чонгук согласился. Сразу. Без раздумий. Без условий. Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Богу. — Почему? — спросил он, и в этом вопросе было столько боли, столько надежды, столько страха, сколько не было, кажется, никогда. — Почему он так легко согласился? Он что, не понимал, что я делаю? Не видел, что я просто играю с ним? Или… или он видел, но ему было всё равно? Почему он терпел все мои выходки, моё безразличие? Бог смотрел на него долго. Так долго, что Тэхён начал думать, не собирается ли он вообще отвечать. — Ты, правда, хочешь знать? — спросил Бог, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Да. — твёрдо ответил Тэхён. — Я должен знать. Бог вздохнул: глубоко, шумно, с той особенной интонацией, которая появляется, когда человек готовится сказать нечто важное, но тяжёлое. — Чонгук, — начал он и сделал паузу, будто проверяя, готов ли Тэхён услышать. — он тоже использовал тебя. Тэхён замер. Воздух вокруг, и без того разреженный, стал совсем невесомым. Свет, казалось, потускнел. Даже бесконечная белизна, которая всегда была неизменной, вдруг дрогнула, будто ей стало не по себе. — Что? — переспросил Тэхён, и голос его сел до шёпота. — Что значит «тоже»? — Чонгук думал, что, начав встречаться с таким парнем, как ты, чья репутация оставляла желать лучшего, он сможет наконец избавиться от образа идеального сына, идеального студента, идеального парня. — продолжил Бог, и каждое его слово падало в тишину тяжёлым камнем. — Думал, что если свяжется с кем-то вроде тебя, то родители, наконец, обратят на него внимание. Тэхён слушал, и мир вокруг него рушился, как песочные часы, которые переворачиваются, и песок начинает сыпаться в обратную сторону. — Он думал, что сможет привлечь их внимание через скандал. — продолжал Бог. — Что если они узнают, что их идеальный сын встречается с тобой, прогульщиком, пьяницей, курильщиком, нарциссом, эгоистом, грубияном, моральным уродом... — Я понял. Можно уже ближе к делу. — перебил Бога Тэхён. — Так вот, — продолжил Бог в образе J-Hope. — если бы они узнали, что их сын вступил в отношения с человеком с дурной славой, то они, наконец, заметят его. Заговорят с ним не о его успехах, а о нём самом. О том, что он чувствует. О том, что ему нужно. Бог замолчал, давая словам осесть. Тэхён стоял, не в силах пошевелиться. В голове было пусто, не то чтобы пусто, а слишком много всего. Мысли метались, сталкивались, разбегались, возвращались, и ни одна не могла зацепиться за логику. «Он использовал меня. С самого начала. Не потому, что любил. А потому, что я был инструментом. Способом привлечь внимание родителей». — Но потом, — голос Бога стал мягче, почти человеческим. — он не заметил, как влюбился в тебя. По-настоящему. Без расчёта. Без плана. Без той холодной, циничной стратегии, с которой начинал. Тэхён поднял голову. — Поэтому он и терпел, — продолжил Бог. — твои ужасные выходки. Твоё пьянство. Твои исчезновения. Твою неспособность быть рядом, когда нужно. Он надеялся, что сможет изменить тебя. Что если будет достаточно любить, достаточно терпеть, достаточно ждать, то ты изменишься. Станешь другим. Тем, кого он полюбил не за идеальность, а за искру, за жизнь, за ту свободу, которой ему так не хватало. Он сделал паузу. — Но увы, не получилось. Ты не изменился. Ты продолжал быть тем, кем был. Эгоистичным. Слепым. Равнодушным к его чувствам. И он… он сдался. Не потому, что разлюбил. А потому, что понял: любовь не лечит. Любовь не меняет. Любовь не может сделать из человека того, кем он не хочет быть. Тэхён закрыл лицо руками. Он не плакал, но внутри него рыдало всё, каждая клетка, каждый нерв, каждое воспоминание. — Я не знал. — прошептал он, и голос его был глухим, сломленным. — Я… я думал только о себе. О своей мести. О своей гордости. О том, как унизить его, как разрушить его репутацию, как сделать его таким же падшим, как я. А он… он просто хотел быть любимым. Хотел, чтобы его заметили. Хотел, чтобы кто-то увидел в нём не идеального робота, а живого человека. Ким убрал руки от лица. Глаза его были красными, но сухими. — Я думал, что он ангел, а я чудовище, которое его погубило. А оказывается… — сказал он горько. — мы оба были монстрами. Только разными. — Но это не отменяет того факта, что ты использовал его. — в голосе Бога не было осуждения. Только констатация факта. — Ты сделал ему больно. Очень больно. Однако он не жалеет. Ни о чём. — Почему? — прошептал Тэхён. — Почему он не жалеет? Я же… я разрушил его. Я заставил его страдать. Я… — Потому что те годы, что вы были вместе, — перебил его Бог, и его голос стал твёрже. — даже с учётом всей той боли, которую ты ему причинил, были для него самыми счастливыми в жизни. Тэхён замер. — Он не жалеет, — повторил Бог. — ни об одном дне, проведённом с тобой. Ни об одной ночи, когда он ждал тебя у окна. Ни об одной ссоре. Ни об одном примирении. Потому что в те редкие моменты, когда ты был настоящим, не пьяным, не злым, не занятым собой, он видел тебя. Того, кого никто не видел. Того, в кого он влюбился. Тэхён смотрел на Бога, и в его глазах, наконец, появилось понимание. — Мы оба были не идеальны. — сказал он. — Мы оба использовали друг друга. Мы оба делали больно. Тэхён опустил голову. — Что мне теперь делать? — спросил он, и в его голосе была та самая растерянность, которая появляется, когда человек понимает, что его картина мира рухнула, и нужно строить новую. — Жить. — просто ответил Бог. — Не пытаться исправить прошлое. Не пытаться загладить вину. Не пытаться стать героем. А просто жить. Быть настоящим. Быть честным. Быть тем, кто ты есть, но лучше. Бог сделал шаг назад, и белое пространство вокруг начало сгущаться. — И помни: второй шанс даётся не для того, чтобы исправить прошлое. А для того, чтобы построить будущее. Такое, каким ты хочешь его видеть. — сказал Бог, и его голос звучал уже издалека. — Не повторяй старых ошибок. Но и не зацикливайся на них. Иди вперёд. Тэхён хотел ответить, но белизна поглотила его, мягко, безболезненно, как тёплое одеяло. Он открыл глаза. Он снова стоял в коридоре университета. У окна. Солнце всё так же светило в голубом небе, где-то далеко слышались голоса студентов. Тэхён посмотрел на свои руки. Потом на потолок. — Спасибо, — прошептал он одними губами. — за правду. Даже если она… даже если она разрушила всё, что я думал о нас. Он убрал руки в карманы и пошёл в сторону аудитории, туда, где его ждали пары, друзья, обычная жизнь. Но теперь эта жизнь стала другой. Теперь он знал правду. И эта правда не освобождала. Она обязывала. Обязывала быть честным. Обязывала быть настоящим. Обязывала не повторять ошибок… ни своих, ни чужих.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      — Как долго ещё продлится твой эксперимент? Голос раздался из белизны: спокойный, глубокий, с той особенной, почти неземной интонацией, которая заставляла воздух вибрировать. В нём не было угрозы. Бог в образе J-Hope обернулся. В нескольких шагах от него, в сиянии мягкого, золотистого света, стоял Иисус. Не тот Иисус с гравюр старых мастеров: суровый, с терновым венцом и кровавыми слезами. А другой: живой, настоящий, в простом белом одеянии, которое струилось при каждом движении, словно сотканное из утреннего тумана. Его длинные волосы мягко волновались на невидимом ветру, обрамляя лицо, которое невозможно было забыть, увидев однажды. Тонкие черты, глубокие глаза, лёгкая улыбка, в которой читалась мудрость тысячелетий. И борода, аккуратная, ухоженная, совсем не та, которой её изображают на иконах. Он стоял, слегка склонив голову набок, и смотрел на Бога с тем выражением, которое бывает у старшего брата, когда младший в очередной раз придумал что-то безумное, а остановить его уже невозможно. — Этот эксперимент уже не остановить. — ответил Бог, и в его голосе не было сожаления. Только спокойная, почти гордая уверенность. Он провёл рукой по своим идеально уложенным волосам, жест, который был скорее человеческим, чем божественным, и повернулся обратно, продолжая смотреть сквозь разрыв в облаках на маленькую фигурку Тэхёна, который шёл по университетскому коридору. — Знаю. — сказал Иисус, подходя ближе. Его босые ступни бесшумно ступали по белой поверхности, не оставляя следов. Он остановился рядом с Богом, тоже посмотрел вниз и тоже увидел Тэхёна, того самого, из-за которого здесь, на небесах, уже не стихали споры. — Но ты же не собираешься всю жизнь помогать ему советами? Он повернул голову и посмотрел на Бога с мягкой, но пронзительной прямотой, от которой невозможно было уклониться. — Он уже вырос. — продолжил Иисус. — Он уже понял свои ошибки. Он уже изменился. Дальше он должен идти сам. Без подсказок. Без вмешательства. Без тебя, стоящего за плечом и шепчущего, что делать. Бог молчал. Он смотрел на Тэхёна, который в этот момент зашёл в аудиторию, сел на свободное место и достал тетрадь. Обычное действие, сотни тысяч таких происходят каждый день в каждом университете мира. Но сейчас, с этой высоты, оно казалось почти сакральным. — Я знаю. — сказал Бог, наконец, и в его голосе впервые за долгое время послышалась усталость. — Знаю, что не должен вмешиваться. Что пора отпустить. Что он должен пройти этот путь самостоятельно. — Но ты боишься. — тихо сказал Иисус, и это не было вопросом. — Да. — признался Бог, и это признание стоило ему больше, чем любая молитва. — Боюсь. Боюсь, что он сорвётся. Что старые привычки возьмут верх. Что он выберет лёгкий путь. Что я дал ему этот шанс, а он его не использует. — Ты не можешь жить за них. — напомнил Иисус. — Ты можешь только дать возможность. А воспользуются они ею или нет - это уже их выбор. — Знаю. — снова повторил Бог, и это «знаю» прозвучало устало, почти обречённо. — Знаю всё это. Но я же… я же Бог. Я должен отвечать за свои творения. За их счастье. За их боль. Иисус покачал головой, и в этом движении было столько человеческой нежности, что на секунду границы между ними, между Богом и его сыном, стёрлись. — Нет, — мягко сказал он. — ты не должен отвечать за их выбор. Ты должен отвечать за то, чтобы у них был этот выбор. А что они выберут - это уже их ответственность. Их свобода. Их жизнь. Он положил руку на плечо Бога, напоминая: «Ты не один». — Посмотри на него. — сказал Иисус, кивая вниз, на фигурку Тэхёна, который в этот момент что-то писал в тетради. — Он изменился. Не из-за твоих советов. Не из-за того, что ты указал ему путь. А потому что сам этого захотел. Сам понял. Сам решил. — А вдруг это ненадолго? — спросил Бог, и в этом вопросе было столько человеческого, столько уязвимого, что Иисус невольно улыбнулся. Они стояли рядом, двое, Создатель и Сын, и смотрели на маленькую точку внизу, на человека, который получил второй шанс и пытался им воспользоваться. — Ты слишком привязался к нему. — тихо сказал Иисус. — К этому эксперименту. Бог не ответил. Он следил за Тэхёном слишком долго, слишком пристально, слишком… по-человечески. Он радовался его победам и огорчался его поражениям. Он злился, когда тот делал глупости, и гордился, когда тот поступал правильно. — Это неправильно. — сказал Иисус. — Ты - Бог. Ты не можешь быть привязан к одному человеку больше, чем к другим. — А ты? — спросил Бог, и в его голосе появился вызов. — Ты, который пришёл на землю, жил среди людей, страдал за них, умер за них? Ты не был привязан? Иисус замолчал. В его глазах, глубоких и спокойных, мелькнула тень воспоминаний о тех днях, которые он прожил среди людей. О любви, которую он видел. О страданиях, которые разделил. О смерти, которую принял. — Был, — признался он, наконец. — и до сих пор привязан. К каждому. К каждому человеку, который когда-либо жил, живёт или будет жить. Но я научился отпускать. Потому что если не отпустить, если держать их слишком близко, они никогда не вырастут. Никогда не станут самостоятельными. Никогда не научатся делать выбор. Он убрал руку с плеча Бога и сделал шаг назад. — Отпусти его. — сказал он. — Не сейчас, если не готов. Но постепенно. Позволь ему жить своей жизнью. Без твоего вмешательства. Без твоих советов. Без твоего постоянного присутствия за спиной. Бог смотрел на Тэхёна, который в этот момент поднял голову и посмотрел в окно, прямо туда, откуда за ним наблюдали два высших существа. Не то чтобы он видел их, между ними были слои реальности, времени, пространства, но было в его взгляде что-то такое, что заставило Бога замереть. — Хорошо. — сказал он наконец, и голос его был твёрдым. — Я сделаю это постепенно. — Вот и правильно. — кивнул Иисус. Он повернулся, собираясь уходить, но Бог окликнул его: — Подожди. Иисус обернулся. — А что ты там с Чонгуком сделал? — спросил Бог, и в его голосе появилась та самая нотка, которая появляется у следователя, когда он уже знает ответ, но хочет услышать признание. — За моей спиной что-то химичишь? Иисус вздрогнул. Это было едва заметное движение, лёгкое напряжение плеч, чуть расширившиеся зрачки, мгновенная задержка дыхания. Но Бог, который наблюдал за своим творением тысячелетиями, заметил это сразу. — Эм… — Иисус замялся, и на его лице появилась та самая неловкая улыбка, которая бывает у человека, которого застали за чем-то не очень благовидным. — Я не понимаю, о чём ты. — Да ну, — Бог скрестил руки на груди и прищурился. — ты ему там что-то нашёптываешь? Даёшь советы за моей спиной? — Что ты! — Иисус сделал шаг назад, и его нимб вдруг замерцал чаще, будто нервно задышал. — Я бы никогда… — Иисус, — голос Бога стал ниже, серьёзнее, и в этом одном имени прозвучало столько, сколько не высказать и за тысячу лет. — я знаю тебя. Ты всегда лезешь не в свои дела. Всегда пытаешься всем помочь. Иисус открыл рот, чтобы возразить, но Бог поднял руку, останавливая его. — Я знаю, что ты приходил к нему во сне. — сказал он, и в его голосе была твёрдость. — Я просто хочу знать: что именно ты ему сказал? Иисус посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул: тяжело, с той особенной интонацией, которая появляется, когда человек понимает, что отпираться бесполезно. — Я не давал ему советов. — признался Иисус наконец. — Честно. — Иисус… — Ой! — перебил его Иисус, и его голос стал на октаву выше. Он взглянул на свой нимб, который замерцал ещё ярче. — Меня вызывают ангелы. Видимо, что-то срочное. Прямо очень срочное. Неотложное. На грани вселенской катастрофы. — Не уходи от разговора, Иисус. — Правда, правда, они без меня не справятся! — Иисус уже начал растворяться в воздухе, его фигура становилась прозрачной, контуры размывались, а голос звучал будто издалека. — Я потом расскажу! Обязательно! Когда вернусь! Если вернусь… — Иисус! — Пока! И он исчез. Полностью. Без следа. Даже золотистое свечение, которое всегда сопровождало его, растаяло, оставив после себя только лёгкое, едва уловимое тепло, будто кто-то только что задул свечу. Бог остался один в белом пространстве. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на то место, где только что был его сын. В его глазах не было гнева. Только усталое, почти отеческое раздражение. — Вот же ж… — протянул он, качая головой. — засранец святой. Он произнёс это беззлобно, даже с какой-то странной нежностью, с которой говорят о близких, когда те в очередной раз выводят из себя, но любить от этого не перестают. — Вечно он лезет. Вечно ему надо всё исправить. Вечно ему хочется всем помочь. Он помолчал, глядя вниз, на землю, где Тэхён всё ещё сидел за партой. — Мне, наверное, никогда не понять людей.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      Вечер опустился на студенческий городок быстро, как будто кто-то за кулисами небесного театра резко дёрнул за верёвку, сменив декорации. Солнце, ещё час назад заливавшее корпуса золотым светом, скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багряную полосу на западе. Фонари зажглись один за другим, отбрасывая на асфальт длинные, танцующие тени. Чимин шёл по центральной аллее один. Он специально попросил друзей не сопровождать его. Сказал, что ему нужно побыть одному, собраться с мыслями, продумать слова. На самом деле он просто боялся, что если кто-то будет рядом, он передумает. Снова начнёт сомневаться. Снова отложит этот разговор на завтра, потом на послезавтра, потом на «когда-нибудь». Но сегодня… сегодня он твёрдо решил. Сердце, которое так долго металось между двумя огнями, наконец, замерло в одном направлении. Телефон в кармане завибрировал, и Чимин вздрогнул. Он достал его, посмотрел на экран. Юнги: «Ты сегодня вечером занят? Можем встретиться, если хочешь. Я недалеко от кампуса» Чимин замер, вглядываясь в строчки. Простое, будничное сообщение, но он чувствовал за ним напряжение, ту самую осторожную надежду, которую Юнги так старательно прятал за маской безразличия. «Он ждёт, — подумал Чимин. — Он ждал всё это время. Годами. А я даже не замечал». Он уже открыл чат, чтобы ответить, но в этот момент пришло другое сообщение. Хёншик: «Чимин-а! 🎉 У меня для тебя сюрприз! Знаю, что я уже задолбал своими цветами, но этот особенный. Встретимся в парке у фонтана? Через пятнадцать минут?» Чимин прикрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха, а от осознания того, что момент настал. Он больше не мог прятаться. Он должен сказать обоим. Честно. Прямо. Он глубоко вдохнул, поднял голову к небу, где начинали проступать первые звёзды, и напечатал ответ сначала одному, потом другому. Чимин: «Давай встретимся. В парке у фонтана. Через пятнадцать минут» — Хёншику. Чимин: «Приходи в парк у фонтана. Через час» — Юнги. Он отправил оба сообщения и убрал телефон в карман. Они придут оба. Он знал. И он скажет им обоим.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      Парк у фонтана был почти пуст в этот час. Фонари отбрасывали мягкий, желтоватый свет на посыпанные гравием дорожки, и где-то вдалеке, на другой стороне, играла тихая, едва слышная музыка. Статуя в центре фонтана, какой-то задумчивый ангел с опущенными крыльями, казалась живой в этом призрачном освещении. Чимин пришёл первым. Он сел на край широкого гранитного бортика фонтана, положил руки на колени и уставился на воду. Внутри всё дрожало, но не от холода. Решение было принято, но от этого становилось не легче, а только страшнее. Он боялся не того, что сделает кому-то больно. Он боялся, что не сможет подобрать правильные слова. Что скажет что-то не то, и всё разрушится ещё сильнее. Шаги послышались со стороны главной аллеи. Быстрые, уверенные, почти бегущие. — Чимин! Хёншик вынырнул из полумрака, как солнечный зайчик, такой же яркий, шумный и полный жизни. В руках он сжимал очередной букет, на этот раз из ярко-жёлтых тюльпанов. Его улыбка была такой широкой, такой искренней, что у Чимина сжалось сердце. — Привет! — Хёншик подлетел к нему, запыхавшийся, но сияющий. — Ты рано. Я хотел успеть первым, но ты меня опередил. Он сел рядом, положил букет между ними и повернулся к Чимину всем телом. В его глазах, в этой открытой, ничего не подозревающей радости, было что-то такое, от чего говорить правду становилось почти невозможно. — Ты говорил, что хочешь поговорить. — сказал Хёншик, и его голос стал чуть тише, осторожнее. — Я слушаю. Чимин молчал. Он смотрел на свои руки, на гравий под ногами, на тюльпаны, такие яркие, такие живые, и чувствовал, как слова застревают в горле. — Хёншик, — начал он, наконец, и голос его дрогнул. — ты... ты замечательный. Правда. Я никогда не встречал никого, кто был бы таким... настоящим. Хёншик нахмурился, но не перебивал. Он ждал. — Твои цветы, — продолжил Чимин, и каждое слово давалось ему с трудом. — твои подарки, твои улыбки. То, как ты смотришь на меня. Всё это... это невероятно. Я чувствую себя самым особенным человеком на земле, когда ты рядом. Но... Он замолчал, сжал кулаки, не зная, как сказать. — Но ты выбрал не меня. — закончил за него Хёншик, его лицо постепенно менялось от ожидания к пониманию. Тишина стала абсолютной. Даже фонтан, казалось, замер, перестал журчать, чтобы не мешать. Хёншик не двигался. Он сидел, глядя на Чимина. Не было криков, ни слёз, ни упрёков. Только тихая, мужественная боль, которую он не пытался скрыть, но и не выставлял напоказ. Чимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Я думал, — Хёншик усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — думал, может, у меня есть шанс. Ну, знаешь, когда он пришёл с цветами, я подумал: «сегодня ты выберешь меня». Но потом... потом я понял. — Мне жаль. — прошептал Чимин, и в его голосе было столько искреннего сожаления, что Хёншик невольно вздохнул. — Не надо, — сказал Хёншик, и его голос стал твёрже. — не извиняйся за то, что чувствуешь. Сердцу не прикажешь. Я знаю. Он встал, отряхнул брюки, поднял букет тюльпанов. Посмотрел на него, на эти яркие, солнечные цветы, и печально улыбнулся. — Они тебе всё равно не нужны, да? — спросил он, и в его голосе не было обиды. Только тихая, смиренная грусть. — Хёншик... — Всё нормально. — перебил Хёншик. Он положил букет на край фонтана, рядом с Чимином. — Оставь себе. На память. О том, что кто-то... кто-то тебя очень сильно любил. Даже если недолго. — Хёншик, — Чимин встал со своего места, смотря на парня. — надеюсь, у нас получиться остаться хотя бы друзьями? — Надеюсь. — ответил Хёншик, а затем развернулся и пошёл прочь. Не быстро, не медленно. Так, как ходят люди, которые только что потеряли что-то важное, но ещё не до конца это осознали. Чимин смотрел ему вслед, и по щекам его текли слёзы. Тёплые, солёные, беспомощные. «Я сделал ему больно, — думал он. — Но если бы я промолчал, было бы ещё больнее. Я должен был сказать правду. Должен». Он вытер слёзы, взял в руки тюльпаны. Они пахли весной, надеждой и чем-то ещё, что уходило вместе с Хёншиком, удаляющейся фигурой в темноту парка.

· · ─ · 𓏲ּ𝄢· ─ · ·

      Чимин сидел на бортике фонтана, сжимая в руках букет жёлтых тюльпанов. Слёзы давно высохли. Время тянулось медленно. Где-то вдалеке пробили часы на университетской башне. Прошёл час. Час, который он попросил у Юнги. Час, который понадобился ему, чтобы попрощаться с одним человеком. Шаги со стороны аллеи были тихими, почти неслышными. Юнги не бежал, не спешил, не шумел. Он появился из полумрака, как тень: незаметно, плавно, словно всегда был здесь, просто ждал своего момента. Он был без цветов. Без громких жестов. В простой чёрной толстовке, с руками в карманах и с лицом, на котором застыло выражение спокойной, но напряжённой решимости. Он сел рядом с Чимином, не слишком близко и не слишком далеко, и посмотрел вперёд. — Привет. — сказал Юнги, и его голос прозвучал тише, чем обычно. Чимин молчал. Он смотрел на тюльпаны в своих руках, на их яркие, жёлтые головки, и думал о том, как странно устроена жизнь. — Я хочу быть с тобой. — сказал Чимин, и его голос прозвучал ровно, без дрожи. Просто. Чётко. Окончательно. Юнги замер. Он не дышал. Не двигался. Только смотрел на Чимина, и в его глазах, таких обычно спокойных и даже равнодушных, сейчас происходило что-то невероятное. Что-то, что Чимин видел впервые. — Я выбрал тебя. — повторил Чимин, поворачиваясь к нему лицом. — Я думал о вас обоих. Долго. И понял, что когда я думаю о нём, мне тепло. А когда я думаю о тебе... у меня сердце болит. По-хорошему. Как будто если я выберу не тебя, то оно просто... перестанет биться. Юнги молчал. Его лицо было непроницаемым, но Чимин видел, как дрожат его пальцы, лежащие на коленях. Как напряжены плечи. Как часто бьётся жилка на шее. — Я боялся, — наконец сказал Юнги, и его голос, всегда такой низкий и чуть сонный, сейчас звучал глухо, почти чужеродно. — все эти годы. Боялся сказать. Боялся, что ты... что ты не ответишь. Что наша дружба разрушится. Что я потеряю тебя. — Уже не потеряешь. — прошептал Чимин, и в его голосе была такая уверенность, будто он обещал нечто большее, чем просто «не уйти». Юнги поднял голову, и в его глазах, наконец, появилось то, что он так долго прятал. Нежность. Страх. Надежда. Всё вместе. — Ты серьёзно? — спросил Юнги, и в этом вопросе было столько уязвимости, сколько не было, наверное, никогда. Даже в детстве, когда он падал с велосипеда и разбивал колени в кровь, он не выглядел таким беззащитным. — Серьёзнее некуда. — ответил Чимин. Он протянул руку и взял Юнги за ладонь. Пальцы Юнги были холодными и чуть дрожали. Чимин сжал их крепче. — Ты мне нравишься, Юнги. — сказал Чимин, глядя прямо в глаза. — Как оказалось, я просто не понимал этого. Думал, что это дружба. Что так бывает, когда дружишь с кем-то очень долго. Но это не дружба. Это... это что-то большее. Юнги смотрел на него, и его губы дрогнули в улыбке. Не насмешливой, не ироничной, а настоящей, той, которую он никому не показывал. Той, которая была только для Чимина. — Ты тоже мне нравишься, очень. — сказал он, и его голос сорвался. — Всё это время. Все эти годы. Я просто... я не умею говорить красиво. Не умею делать громких жестов. Не умею дарить цветы и подарки, как Хёншик. — Мне не нужны цветы и подарки. — прошептал Чимин, чувствуя, как его собственные глаза начинают блестеть. — Мне нужен ты. Просто ты. Юнги притянул его к себе, и они замерли в этом неуклюжем, но таком правильном объятии. Чимин чувствовал, как бьётся сердце Юнги. Чувствовал, как его пальцы вцепились в ткань его толстовки, боясь отпустить. Чувствовал, как мир вокруг перестаёт существовать, остаются только они двое, этот тёплый вечер и тихий плеск фонтана. — Я не подведу тебя. — прошептал Юнги куда-то в плечо Чимина. — Обещаю. Я буду... я постараюсь быть лучшим. Для тебя. — Ты уже лучший. — ответил Чимин, закрывая глаза. Они сидели так долго. Минуту. Две. Пять. Пока где-то вдалеке не залаяла собака и не вернула их в реальность. Юнги отстранился первым. Его глаза блестели, но он не плакал. Только смотрел на Чимина так, будто видел его впервые. Чимин улыбнулся. Внутри наконец-то появилось облегчение. — Пойдём? — спросил Юнги, протягивая руку. — Пойдём, — ответил Чимин, вкладывая свою ладонь в его. Они встали и пошли по аллее, освещённой фонарями, плечом к плечу. Их тени сливались в одну, длинную и неразлучную, и где-то там, в конце пути, их ждало что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Что-то, что начиналось здесь и сейчас. В парке у фонтана, под тихим, уютным светом фонарей, два человека сделали шаг навстречу друг другу. И этот шаг был правильным. Для них обоих. — Юнги, — тихо позвал Чимин, когда они дошли до конца аллеи, туда, где парк кончался и начинались огни города. Юнги остановился, повернулся к нему. — Спасибо, что ждал, — сказал Чимин, глядя ему прямо в глаза. — спасибо, что не сдался. Спасибо, что... что ты есть. Юнги сжал его ладонь чуть сильнее. — Я всегда буду ждать, — ответил он просто. — сколько нужно. Потому что ты... ты стоишь того. Чимин вновь улыбнулся. — Пойдём, — сказал Юнги, дёрнув его за руку. — У нас впереди целая ночь. И я не хочу тратить её на разговоры о прошлом. — И жизнь. — добавил Чимин. — И жизнь. — согласился Юнги. Они шагнули в свет уличных фонарей, туда, где их уже никто не ждал, но где начиналось нечто новое. Нечто, что не впишешь в расписание, не измеришь лайками в соцсетях, не расскажешь друзьям за ужином. Нечто, что было только их.