Ошейник и лезвие

Алексей проснулся в постели Виктора — впервые не в клетке, не на столе и не на полу. Тело болело везде: свежие порезы на бёдрах и животе тянули корочками, спина горела от вчерашнего длинного разреза, а внутри, в разъёбанной за ночь дыре, всё ещё пульсировала густая тяжесть спермы. Он лежал на боку, прижатый к тёплой груди Виктора, и впервые за всё время не хотел отодвинуться. В голове крутилось одно и то же, как заевшая пластинка: «Я не смогу без этого. Без него. Без крови, без боли, без того, как он смотрит на меня, когда я ломаюсь». Год контракта был ещё не на исходе, но Алексей уже знал — когда срок закончится, он не уйдёт. Не сможет. Он уже не оперативник. Он — его. Виктор шевельнулся, открыл глаза. Серый взгляд был спокойным, почти мягким. Он провёл пальцами по свежему порезу на груди Алексея, размазывая засохшую кровь. — Ты дрожишь, — сказал тихо. — Не от холода. Алексей сглотнул. Горло пересохло. — Я… не представляю, как жить без тебя. Без этого. — Слова дались тяжело, но он не отвёл глаз. — Я пытался ненавидеть. Пытался бежать. А теперь… я сам прихожу. Сам прошу нож. Я сломался, Виктор. И мне это нравится. Виктор молчал долго. Потом медленно сел, потянув Алексея за собой. Снял рубашку, которую накинул ночью, и впервые за всё время Алексей увидел то, что никто никогда не видел. Шрам на груди — старый, глубокий, грубый, от самой ключицы вниз через сердце. Неровный, будто кто-то когда-то пытался вырезать сердце заживо. — Это не нож, — сказал Виктор ровным голосом, проводя пальцем по бугристой коже. — Это я сам. Двадцать лет назад. Когда понял, что единственный способ выжить — это стать тем, кого боятся все. Я выжег в себе всё человеческое. А потом встретил тебя. Алексей протянул дрожащую руку и коснулся шрама. Кожа была горячей, неровной. Виктор вздрогнул — впервые Алексей увидел в его глазах что-то живое, почти уязвимое. — Ты не сломался, — прошептал Виктор, накрывая его ладонь своей. — Ты просто стал тем, кем всегда должен был быть. Моим. Он наклонился и поцеловал Алексея — не жёстко, не для унижения, а глубоко, медленно, с языком и зубами, которые всё равно кусали до крови. Алексей застонал в его рот, тело само выгнулось навстречу. Виктор повалил его на спину, раздвинул ноги коленом и вошёл — одним долгим, глубоким толчком, без подготовки, но теперь это было не наказание. Это было заполнение. — Блядь… — выдохнул Алексей, обхватывая его ногами. — Глубже… пожалуйста… Виктор начал двигаться — жёстко, сильно, каждым ударом вбиваясь до самого дна, но при этом держал его лицо в ладонях, смотрел в глаза и шептал: — Смотри на меня. Чувствуй. Ты мой. Не по контракту. По крови. По тому, как ты кончаешь, когда я режу тебя. Нож появился в руке сам собой. Виктор провёл лезвием по внутренней стороне бедра Алексея — медленно, наслаждаясь, углубляя старый разрез. Кровь выступила сразу, тёплая, густая. Он слизнул её языком, не останавливая толчков, и Алексей всхлипнул от смеси боли и нежности, которая разрывала его на части. — Режь сильнее, — просил он, впиваясь ногтями в спину Виктора. — Я хочу чувствовать тебя везде… Виктор резал — по груди, по соскам, по шее, оставляя тонкие, жгучие линии. Кровь текла между ними, делая кожу скользкой, грязной, горячей. Он трахал его жёстко, глубоко, но при этом целовал каждый новый порез, слизывал кровь, шептал «мой», «хороший», «не отпускаю». Алексей плакал — не от боли, а от того, как всё внутри наконец встало на место. Он кончил первым — с долгим, сломленным стоном, сперма брызнула между их животами, смешалась с кровью. Тело сжалось вокруг члена Виктора, и тот излился следом — горячо, густо, заполняя его до краёв, не выходя, оставаясь внутри, пока оба дрожали. Виктор не отстранился. Он лёг сверху, прижимая окровавленное, дрожащее тело к себе, целуя мокрые от слёз глаза, размазывая кровь по щекам. — Осталось три месяца, — прошептал он ему в губы, голос был низким, почти опасным. — И я не уверен, что отпущу тебя.