Ошейник и лезвие

Последний месяц контракта начался с тишины, которая резала хуже любого ножа. Алексей проснулся в постели Виктора, прижатый к его груди, и сразу понял: осталось тридцать дней. Тридцать. Цифра горела в голове, как свежий порез. Он не сказал ни слова, просто лежал, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Год назад он считал дни до свободы. Сейчас каждый час приближал конец, и от одной мысли об этом горло перехватывало. «Что я буду делать без него? Без боли? Без крови на языке? Без того, как он смотрит, когда я ломаюсь?» Виктор почувствовал. Конечно, почувствовал. Он всегда чувствовал. — Последний месяц, — сказал он вечером, когда Алексей стоял перед ним на коленях в игровой комнате, голый, с ошейником и цепью. — Я сделаю так, чтобы ты никогда не забыл, кому принадлежишь. И начал. Первая ночь была самой лёгкой — только для разогрева. Виктор приковал его к столу лицом вверх, ноги в стременах, руки над головой. Нож работал медленно, методично: длинные разрезы по внутренней стороне бёдер, от колена до паха, достаточно глубокие, чтобы кровь текла тонкими ручьями и не останавливалась. Алексей дрожал, кусал губу до крови, но не просил пощады. Виктор трахал его часами — медленно, глубоко, не давая кончить, пока кровь не залила весь стол. Только когда Алексей начал рыдать и шептать «пожалуйста, хозяин, разреши», он позволил. Оргазм был таким сильным, что Алексей потерял сознание на несколько секунд. Второй день Виктор не выпускал его из комнаты. Цепь была короткой, клетка — открытой. Он приходил каждые два часа. Каждый раз — новый уровень. Утром — двойное проникновение: член и толстая рукоять ножа, пока Алексей выл и кончал без рук. Днём — blood play на весу: подвешенный за запястья, Виктор резал его по рёбрам, слизывал кровь и трахал в воздухе, заставляя ноги обхватывать себя. Вечером — throat-fucking до потери сознания, с ножом у кадыка и приказом глотать свою кровь вместе со спермой. Алексей уже не говорил «нет». Он просил. Просил сильнее, глубже, больнее. Третий день стал переломным. Виктор привёз в комнату раскалённое клеймо — не настоящее, но достаточно горячее, чтобы оставить ожог. Не имя. Ещё нет. Просто метку — букву «V» на внутренней стороне бедра, прямо над старым шрамом. Алексей кричал так, что голос сорвался, когда металл прижался к коже. Боль была адской, обжигающей, но когда Виктор сразу после этого вошёл в него — жёстко, без подготовки, — он кончил от одного только ощущения. — Ты уже не можешь без меня, — шептал Виктор, долбя его и размазывая свежий ожог пальцами. — Скажи. — Не могу… — хрипел Алексей сквозь слёзы. — Не отпускай… пожалуйста… Четвёртый и пятый дни слились в один сплошной кошмар и кайф. Виктор не давал спать. Только короткие провалы в забытье между сеансами. Он привязывал Алексея к кровати, ноги за голову, и трахал часами, пока тот не начинал бредить. Резал по всему телу — по спине, по груди, по шее. Кровь была везде: на простынях, на их коже, во рту. Один раз Виктор заставил его самого взять нож и провести линию по своему животу, пока сам долбил его сзади. Алексей сделал это. Руки не дрожали. Он хотел. Шестой день Виктор довёл до предела. Он запер его в клетке на весь день, но сам не уходил. Сидел рядом, смотрел, как Алексей дрожит от ломки — не от наркотиков, от отсутствия его члена и ножа. Когда тот начал умолять, Виктор вошёл в клетку, прижал лицом к прутьям и трахал через решётку — грубо, до крови из носа, пока Алексей не потерял сознание от оргазма и удушья. Седьмой день — последний перед финалом. Виктор не стал ждать ночи. Он начал с утра. Алексей лежал на столе, полностью обездвиженный, тело покрыто свежими порезами и ожогами. Виктор стоял над ним, член уже внутри, и резал — медленно, глубоко, по самой чувствительной коже. По внутренней стороне предплечий. По соскам. По животу. Кровь текла рекой. Алексей плакал тихо, беззвучно, но тело выгибалось навстречу каждому толчку. — Ты уже не человек, — рычал Виктор, ускоряясь. — Ты моя рана. Моя кровь. Моя зависимость. Алексей кончил с хриплым криком, тело забилось в конвульсиях, стенки сжались так сильно, что Виктор зарычал и излился в него — горячо, густо, до самого конца. Но даже после этого он не вышел. Остался внутри, лёжа сверху, прижимая окровавленное, дрожащее, сломанное тело к себе. — Завтра последний день, — прошептал он ему в окровавленные губы, голос был смертельно спокойным. — Скажи, что хочешь остаться, или я убью тебя прямо сейчас.