Ошейник и лезвие

Последний день контракта наступил, как нож, прижатый к самому горлу, — острый, неизбежный, обещающий либо смерть, либо вечную зависимость. Алексей проснулся в постели Виктора ещё до рассвета, тело было сплошной картой боли и желания: свежие ожоги от клейма на бедре пульсировали под тонкой коркой, длинные разрезы на груди и животе тянули при каждом вдохе, а внутри, в разъёбаной за последний месяц дыре, всё ещё ощущалась вязкая тяжесть вчерашней спермы, смешанная с кровью. Он лежал на боку, прижатый к тёплой, твёрдой груди хозяина, и чувствовал, как сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвёт рёбра. Тридцать дней ада — или рая? — пролетели, как один долгий, грязный оргазм. Он резал себя сам. Он просил нож. Он кончал от боли, от унижения, от того, как Виктор заполнял его до самого горла, до самой души. И теперь, когда контракт заканчивался, выбор стоял перед ним голый, как он сам: сказать «хочу остаться» или умереть прямо здесь, на этих простынях, пропитанных их кровью и спермой. Алексей не шевелился. Он просто дышал, вдыхая запах Виктора — мускус, металл, виски и кровь, — и внутри него бушевала буря. «Я ненавидел его. Я хотел убить. А теперь… теперь я не представляю, как жить без его лезвия у горла. Без его члена, который рвёт меня на части. Без того, как он смотрит, когда я плачу и кончаю одновременно». Гордость оперативника давно сгорела. Осталась только голая, больная правда: он принадлежит. Дверь не скрипнула — Виктор уже не спал. Он перевернул Алексея на спину одним резким движением, прижал запястья к подушке и навис сверху, серые глаза были холодными, но в глубине горел тот самый огонь, который ломал его каждый день. В руке уже был нож — тонкий, острый, знакомый до дрожи. — Последний день, — сказал Виктор тихо, почти ласково, проводя лезвием по щеке Алексея. — Скажи. Хочешь остаться — или я перережу тебе горло прямо сейчас. Выбор за тобой, Морозов. Алексей смотрел ему в глаза. Сердце стучало. Тело уже реагировало: член встал твёрдым, тяжёлым, головка блестела от предэякулята. Он не боялся смерти. Он боялся жизни без него. — Я остаюсь, — выдохнул он, голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Я твой. Не по контракту. По крови. По боли. По всему, что ты со мной сделал. Виктор не улыбнулся. Он просто кивнул — медленно, как будто ждал именно этого. И тогда началось. Он не стал тратить время на прелюдии. Нож вонзился в кожу сразу — глубоко, по внутренней стороне предплечья, оставляя длинный, кровоточащий разрез от локтя до запястья. Кровь хлынула горячо, густо, потекла по руке и капнула на простыню. Алексей всхлипнул, выгнулся, но Виктор прижал его сильнее, вошёл одним толчком — грубо, по самые яйца, без единой капли смазки, растягивая воспалённые, привыкшие к нему стенки до жжения. Боль была ослепительной, знакомой, родной. — Ты выбрал, — рычал Виктор, начиная долбить его жёстко, глубоко, каждым ударом вбиваясь так, что кровать скрипела, а тело Алексея подскакивало. — Теперь я буду ебать тебя так, как никогда раньше. Чтобы ты запомнил этот день навсегда. Он трахал его долго, методично, меняя угол, чтобы каждый толчок бил точно по простате. Нож не останавливался: новые разрезы по груди, по соскам, по животу — глубокие, чтобы кровь текла ручьями и размазывалась между их телами, делая кожу скользкой, горячей, грязной. Виктор слизывал её языком, кусал свежие раны, заставляя Алексея выть от смеси агонии и экстаза. — Чувствуешь? — шептал он ему в губы, вгоняя член по самые яйца и крутя бёдрами. — Это не секс. Это твоя новая жизнь. Ты будешь резаться для меня каждый день. Будешь просить крови. Будешь кончать, пока я режу тебя глубже, чем раньше. Алексей плакал. Слёзы текли по щекам, смешивались с кровью, но тело отвечало — ноги обхватили бёдра Виктора, прижимая глубже, внутри всё сжималось вокруг толстого члена, простата горела, член дёргался, капающий на живот. — Да… хозяин… режь… еби… я твой… навсегда… — хрипел он сквозь рыдания, сам протягивая руку за ножом. Виктор дал. Алексей провёл лезвием по своей шее — неглубоко, но достаточно, чтобы кровь потекла по ключице. Виктор зарычал от удовольствия, наклонился и слизал её, ускоряя толчки. Секс стал ещё грязнее: кровь была везде — на губах, на языках, когда они целовались жадно, кусая до крови, на простынях, которые уже пропитались ею насквозь. Виктор перевернул его на живот, прижал лицом в подушку и вошёл сзади — ещё глубже, ещё жёстче, одной рукой держа за ошейник, второй — продолжая резать по спине новые линии. — Ты мог уйти, — рычал он, долбя его без пощады, шлёпая бёдрами по окровавленным ягодицам. — Мог вернуться в свою старую жизнь. А вместо этого ты здесь. С моей кровью на языке и моим хуем в жопе. Скажи ещё раз. Кому ты принадлежишь? — Тебе! — закричал Алексей, голос сорвался в хрип. — Только тебе… хозяин… я не могу без тебя… без боли… без всего этого… Он кончил первым — с долгим, сломленным воем, тело забилось в конвульсиях, сперма брызнула на простыню длинными, густыми струями, стенки сжались вокруг члена Виктора так сильно, что тот зарычал и излился сам — горячо, обильно, заполняя его до самого горла, до самой души. Но Виктор не остановился. Он продолжал трахать его через оргазм, продлевая его до боли, пока Алексей не начал дрожать и всхлипывать от перегрузки. Только тогда он вышел — медленно, давая сперме и крови вытечь из разорванной дыры грязным, розовым ручьём. Перевернул Алексея на спину, лёг сверху и прижал к себе — окровавленное, дрожащее, сломанное тело, которое теперь было его полностью. — Ты выбрал, — прошептал он ему в окровавленные губы, целуя медленно, глубоко, с вкусом их общей крови. — Теперь это только начало. Новая глава. Ещё более тёмная. И я никогда тебя не отпущу.