Глава 3: Дом удовольствий
2 апреля 2026 г., 20:30
Кристофер не понимает, где оказался. В небольшое помещение, в котором нет ничего, кроме вешалок для верхней одежды и полок для обуви, Рю приводит его если не через черный, то уж точно не через парадный вход. Внутри пахнет пряностями. Ресторан?
Вряд ли. Для подобного здесь слишком тихо: нет ни шума посетителей, ни звона посуды. Женщина в годах, выплывшая из-за угла, будто не шагает, а парит над полом. На хостес она не похожа.
— *Господин Хасэгава, — Незнакомка в дорогом, но скорее строгом кимоно, кланяется с уважением. Бесконечно изящно.
— *Госпожа Маэда, — Рю — не ханжа. Ему несложно ответить вежливостью человеку, который согласился помочь по первой же просьбе. Что куда важнее — не задав ни единого неудобного вопроса. — Можете перейти на английский? Мой спутник, — Хасэгава без спроса снимает с Криса шарф, которым закрыл тому лицо, пока они шли от машины. — Еще плохо обучен.
— Разумеется, — Женщина выпрямляется и кланяется англичанину. Уже не так низко. — Господин…
— Ламберт, — отвечает за него Рюдзин.
— Ламберт, — повторяет она. — Прошу. Все уже готово.
Кристофер молчит. Просто идет следом, разглядывая все вокруг себя. Культура Японии ощущается для него совершенно чуждой. От нее словно пахнет несвободой. Дело даже не в том, что он в сложившейся ситуации — самый настоящий заложник. Сейчас, глядя на идеально прямую спину Рюдзина перед собой, он почему-то ощущает эту несвободу еще сильнее.
Ламберт не дурак. Несмотря на многочисленные попытки задеть Хасэгаву тем, что тот носится с ним, как нянька, подобно слуге, он понимает: Рюдзин высоко сидит. Как минимум потому, что все люди, кроме Сеиичи, которых он встречал в отеле, не решаются поднять на него глаз. Как максимум потому, что, будучи сыном крупного бизнесмена, Ламберт часто встречал влиятельных людей. И те, кого правда стоило бояться, держались прямо как Рюдзин: спокойнее и правильнее некуда. Дисциплина — абсолютно во всем — текущая сквозь всю натуру Хасэгавы алой нитью дарит противоречащие друг другу страх и умиротворение разом. Как по акции.
Наверное, именно так ощущает себя более слабое животное. Стоит ли бояться хищника? Да — если он хочет тебя сожрать. Нет — если он в твоей стае.
Рю пока не сделал ни единого жеста, что намекнул бы Кристоферу на то, что его хотят сожрать. Однако, как стать частью стаи, оказавшись в защитной тени этого якудзы, он не знает тоже.
Задумавшись об этом сильнее, чем следовало бы, Крис выпадает из реальности. Не успевает остановиться вовремя и врезается в Хасэгаву, который цепко хватает своего подопечного за локоть, не позволив упасть. Взгляд госпожи почему-то становится расстроенным.
Может, потому что Ламберт не демонстрирует должного интереса к этому странному заведению, оформленному в традиционном стиле? Кристофер — не знаток японской культуры. Однако комната, в которой они оказываются, похожа на те, из исторических дорам, которые так любила пересматривать его девушка.
Бывшая девушка, разумеется. Крис морщится. Он старается не задаваться вопросом, как на его исчезновение отреагировал мир. Быстро ли его забыли однокурсники, она… отец? Можно ли вообще просто взять и сделать вид, что кого-то рядом с тобой, даже если ты просто сидел с ним за одной партой и слушал общие лекции, не существовало?
Ламберт не хочет этого знать. Слишком боится, что ответом будет служить равнодушное «да».
— Тебе плохо? — Рюдзин выглядит обеспокоенным.
Кристофер отдергивает руку. Впервые от присутствия Хасэгавы тошнит. Это случается по самому дурацкому поводу, не имеющему ни одного логического объяснения внутри: несмотря на то, что Рю возится с ним, как с хрустальной вазой, это не потому, что ему правда есть до жизни Ламберта дело. В глубине души ему, должно быть, плевать.
Точно так же, как и всем людям из его прошлой, нормальной жизни, которые наверняка продолжают жить, будто ничего не изменилось.
— Нет.
Кристофер отворачивается. Смотрит на госпожу Маэда. Пытается сосредоточиться на узоре ее кимоно. Сейчас Ламберт готов смотреть на кого угодно — хоть на Ямагути Сеиичи — лишь бы забыть, что озабоченность в глазах напротив всего лишь акт чужой выправки.
Рюдзин молчит. С непониманием смотрит сверху вниз. В помещении сильно пахнет благовониями — может, причина недомогания Криса в этом? Врач, посещающий того регулярно, вряд ли бы стал врать, если бы обнаружил что-то действительно серьезное. Неловкую тишину нарушает хозяйка этого места:
— Господин Хасэгава желает сакэ?
— Чай, — через неприлично для собственного статуса долгую паузу отвечает Рю, наконец придя в себя. — Научите Кристофера его наливать и заваривать.
— Как пожелаете. Я могу попросить вас обоих подобающе одеться?
Чуть подумав, Рюдзин кивает. Ламберт не выглядит таким уж больным — скорее растерянным. Хасэгава — как всегда — находит этому рациональное объяснение: долгое нахождение в четырех стенах не идет мальчишке на пользу.
Буквально через пару минут персонал приносит им два классических кимоно: белое для Криса и синее, прошитое серебряными нитями, для Хасэгавы. Не похоже, что госпожа Кику собирается выходить. И, судя по тому, что Рю, ни капли не смущаясь ее присутствия, начинает переодеваться, особенного в этом нет.
Ламберт тормозит. Пялится на принесенную ему одежду так, будто упаковаться нужно по меньшей мере в средневековые латы без помощи оруженосца.
— Кристофер?
Голос Хасэгавы ощущается, как удар высоковольтным током. Кристофер начинает спешно переодеваться. Впервые за все время знакомства с Рю его смущает собственная нагота. Дело на самом деле не в ней — раньше он никогда не видел, как якудза, обычно всегда встающий раньше него, раздевается. Еще и догола.
Крис пытается влезть в широкие штаны, не снимая белья. Госпожа Маэда неодобрительно, хоть и без комментария вслух, отрицательно качает головой. Чертыхнувшись про себя, Ламберт снимает все. Как можно быстрее влезает в штаны и верхнюю часть кимоно, уродски завязав узел где-то на боку.
Рюдзин негромко вздыхает. Смотрит на этот узел так же, как на каракули кандзи из-под пера Кристофера. А потом протягивает руку, чтобы развязать и подпоясать так, как положено.
Кристоферу тошно. Госпожа Маэда улыбается.
Хасэгава — редкий гость, но один из ее любимых. За глаза она зовет его «воспитанный, добропорядочный мальчик», хотя прекрасно знает, что он якудза. И уж тем более — давно не мальчик.
— Господин Ламберт, — отослав служанок, принесших кимоно, из комнаты, хозяйка подходит ближе. — Меня зовут Кику Маэда. Я — хозяйка старейшего Дома удовольствий в Токио. И сегодня я начну вас учить, как доставлять его самым требовательным мужчинам этого мира. — Женщина мягко улыбается. — Начнем с основ. Попробуем правильно сесть.
У Рюдзина это получается так легко, что Ламберту кажется, будто наконец-то наступила пора легкой учебы. Как бы не так. Обучение правильной осанке и позе занимает добрые двадцать минут.
Чем больше времени Кристофер находится в этом странном месте, тем больше у него вопросов. Зачем учить его, иностранца без единого права здесь, подобным церемониальным глупостям? Разве недостаточно истязаний в постели и с гребаными иероглифами?
Ламберт обводит взглядом присутствующих. Никого, кроме него самого, происходящее не смущает. Слуги ставят на небольшой напольный столик поднос с чайником, из которого идет пар, и пять пиал. Две — пусты. Три — с листьями чая.
— Попробуете угадать, какой нравится господину? — с улыбкой спрашивает мадам Кику. Кристофер ощущает, что сходит с ума. Какая разница, какой чай нравится Рю?
— Объясните ему, — вмешивается Хасэгава. Ламберт, обычно исходящий желчью, впервые выглядит настолько потерянным. Даже больше, чем после развлечений в покоях Сеиичи.
— Разумеется, — Маэда, сев рядом, поворачивается к Ламберту. — Вероятно, вам кажется, что мы занимаемся какими-то глупостями. Я постараюсь донести до вас смысл максимально коротким и доступным путем. — Ее темные, подведенные черным глаза, излучают только спокойствие. Эта эмоция, с учетом того, как сильно ее демонстрирует Хасэгава, скоро станет для Криса ненавистнее любой другой. — Мужчины правят большинством того, что есть в мире. Якудза — правят всем. По крайней мере здесь, в Японии. Такие, как Хасэгава-сама или Ямагути-сама, могут получить любую женщину или мужчину, каких только захотят. — Английский у нее чистый. Даже удивительно. Бордели в Европе — злачное местечко, в котором, как правило, никому нет дела до грамотности. Госпожа Маэда — совсем другого сорта. Она напоминает искусную наложницу, гейшу, но никак не проститутку. — Избыток вкуса убивает вкус, господин Ламберт. Мужчины, пресытившиеся кровью и греховными пассиями, плохо различают нюансы вкуса ягод, которые попадают им в руки. Когда те им надоедают — их выбрасывают. У тех, кто правит миром, неиссякаемый доступ к ягодам любого сорта, и даже ваша экзотичная внешность не поможет вам навсегда стать особенным. Если вы не хотите оказаться ягодой, надкушенной господином Ямагути и выброшенной под ноги другим, вы должны научиться быть уникальным. Если вы способны усердно учиться, я покажу вам, как, умея обращаться с удовольствием и мужским нравом, стать господином того, с кем вы занимаетесь любовью. Господин Хасэгава? — Хозяйка смотрит на якудзу и тот устало кивает. Сам на это подписался. — Нанако, подойди.
Крис слушает женщину внимательно. Кику и Рю — все равно что два попугая-неразлучника, что почему-то твердят ему одно и то же: он должен понравиться Сеиичи. Ламберт шумно фыркает. У него абсолютно ноль идей о том, как бы он мог приглянуться главе Ямагути. Более того, в глубине души Кристофер уверен: этому ублюдку, что наслаждается сиплыми криками, каждый раз превращая постель в поле боя, угодить невозможно в принципе. Да и не то чтобы хочется.
Кристоферу нравятся девушки. Он мастурбировал на порно с девушками. Он с ними целовался. И, если бы не эта дрянная сделка отца — успел бы с девушкой переспать.
Ламберт ведь даже не омега. Всю жизнь он считает себя бетой. Отсутствие любых собственных запахов и ощущения чужих феромонов — прямое тому доказательство.
В комнату проплывает девушка, выглядящая младше Хасэгавы. Красивая и хрупкая, как изящная цапля. Рюдзин едва заметно морщится, а Маэда, припав к уху Кристофера, тихо продолжает:
— Урок первый. Мужчины никогда не забывают своих «первых». Внимательно посмотрите на господина Хасэгаву, — Нанако опускается на колени рядом с Рюдзином, и тот напрягается. Впервые за все время, что Кристофер его видел, хотя проводил с ним сутки напролет. — Нанако была первой девушкой, которую познал господин Хасэгава. Девственной, как цветок, разумеется. Прошло много лет, но, благодаря тому, как она очаровала его, Нанако до сих пор остается одной из тех женщин, которые не работают в моем Доме. Господин Хасэгава выплачивает ее залог взамен на то, что остается единственным мужчиной в ее жизни. Если даже безродная девка способна творить чудеса, то и вы сможете.
«Мужчины не забывают своих первых».
Кристофер думает о том, относится ли это к нему с Сеиичи, который так бесцеремонно забрал его девственность. Или то, что Ямагути — первый для англичанина не считается, потому что последний был снизу? За яростью, что Ламберт почти перманентно испытывает к Ямагути, приходит страх. Почему он вообще мыслит о себе, как о женщине? Это неправильно.
— Нанако, помоги господину Ламберту разобраться, какой чай любит твой господин.
Девушка кивает. Доступно объясняет на чистейшем английском. Это тоже заслуга Рюдзина — ему пришлось отвалить немало иен, чтобы хозяйка разрешила девке учиться другим языкам. Для шлюхи, что знает только одного, подобные знания излишни. Она все равно не обслуживает иностранцев.
— А теперь покажи, как стоит его наливать, — мягко говорит Кику, когда с выбором сорта и завариванием оказывается покончено. — Старайтесь смотреть сразу на то, что делает Нанако, и на то, как реагирует господин Хасэгава. — тише добавляет женщина Крису на ухо.
Нанако наливает чай. Осторожно, изящно. Однако это не все: широкий рукав кимоно обнажает фарфоровую руку. Хасэгава говорит что-то на японском. Девушка смеется, как самый звонкий и нежный колокольчик, тянет руку в бок, когда убирает чайник, чуть склонившись, подает пиалу Рюдзину. Крохотный участок ее груди молочного цвета обнажается, заставляя Рюдзина закусить губу и едва заметно вспыхнуть.
Рюдзина. Того, над которым Ламберт раз за разом потешался, беззаветно обзывая импотентом за то, что тот не пялился даже на не посмевших бы сопротивляться красивых слуг отеля.
— Урок второй. Желать вас, заставить мужчину чувствовать себя охотником, когда загнали на самом деле в загон его, необходимо до того, как вы снимите одежду. Наливайте чай или сакэ, рассказывайте интересные истории, невзначай показывайте части своего тела — ненавязчиво, почти не интимно. Попробуйте налить чай, господин Ламберт.
Даже с чайником Кристоферу трудно совладать. Обманчиво небольшой предмет оказывается непомерно тяжелым, сделанным из чугуна. Хрупкая проститутка перед ним управляется с тем так, будто тот не весит ни грамма.
Рюдзин отвлекается на Нанако. Общается с ней на японском. Они не касаются друг друга, но то, что Хасэгава получает удовольствие, очевидно любому зрячему. Кристоферу до такого далеко хотя бы потому, что Нанако обучали искусству развлечения собеседника с того момента, как она здесь оказалась. То есть очень, очень давно.
Нанако учит Ламберта правильно раздеваться. И Кристофер снова не понимает зачем: Сеиичи всегда сам снимает одежду со своего «подарка», если так в принципе можно назвать то, с какой яростью Ямагути разрывает на нем вещи.
Движения проститутки, несмотря на происходящее, целиком и полностью оказываются пронизаны той гранью эротизма, что Крису неведома. Сексуальность Нанако строится вокруг опьянения покорной невинностью, вызывающей жажду откусить хотя бы самый маленький кусочек от этого совершенного плода. Это совсем не похоже на западное поспешное стягивание стринг в толчке грязного бара, куда студенты ходят из-за низких цен на эль.
Нанако осторожно спускает кимоно с одного плеча — ткань будто стекает с ее фарфоровой кожи, везде лишенной волос — и смотрит Хасэгаве в глаза. А потом кладет ладонь на его грудь и мягко надавливает. Несгибаемый в спорах с Кристофером Рюдзин сдается моментально. У него стоит с тех пор, как проститутка начала наливать чай.
Девушка тянется к тонким губам Хасэгавы, от которых тянет шлейфом чая. Госпожа Кику недовольно стучит по столику пальцами:
— Не так, будто он постоянный клиент.
Хасэгава морщится. Ему не нравится это дурацкое слово. Даже если сказанное владелицей борделя — чистая правда.
Нанако покорно скользит вниз, подчиняясь воле той, что воспитывала ее вместо родителей, давным-давно продавших в это место. Целует в шею. В отличие от Сеиичи она не кусается — ведет по коже языком, оставляя поверх белесых, старых шрамов влажные поблескивающие ручьи.
Когда Кристофер наконец начинает понимать, к чему все идет, его бледные щеки заливает румянец. Несмотря на то, что Рю видел его с Ямагути — в куда более развратных и жестоких сценах — смотреть на то, как какая-то девка занимается с ним сексом неприятно. Неправильно. Ему хочется отвернуться.
— Смотрите, господин Ламберт. — Госпожа Маэда сидит спокойно. Разворачивающееся в каком-то метре действо ее ничуть не смущает. — Запоминайте, как девочка, едва ли являющаяся уникальной по своей природе, владеет мужчиной, что держит в страхе всю столицу. Удовольствие — это искусство плена.
И Кристофер смотрит, хотя ему совсем не хочется. Смущает сразу все: от того, что даже ему, европейцу, секс кажется достаточно интимным, чтобы не заниматься им перед другими, как в театре, до того, что его иррационально раздражает, как всегда непоколебимый Рюдзин теперь плавится под какой-то девкой, будто мороженое в плюс сорок.
Даже в самых смелых и безумных своих мыслях Ламберт едва ли способен представить, что когда-нибудь сможет лежать на своем «хозяине» так же: всем нутром источая желание слить два тела в одно.
Когда проститутка спускает со своего единственного постоянного гостя штаны, под которыми крупный член уже давно сочится смазкой, в ее глазах нет ничего, кроме вожделения. Ламберт зачем-то думает о ее истинных чувствах: Нанако умело изображает эмоции, которых от нее ждут, или ей правда нравится? Кристофер не знает, какой из этих двух вариантов ощущается паршивее.
Госпожа Маэда заставляет Криса сесть еще ближе — настолько, что Ламберту приходится чувствовать жар тел этой двоицы. Нанако опускается ниже и проводит языком по стволу сверху вниз, выпытывая из якудза еще один восхищенный, несдержанный вздох.
Крис против воли продолжает анализировать. Едва ли он способен обманываться и верить в сказки о якудзе, который так влюблен в проститутку, что хранит ей верность. Тем более, что госпожа Кику уже говорила ему: такие, как Рю, могут получить любое блюдо из-за любого стола.
Нанако ухожена, аккуратна, изящна. Однако, едва ли она красива настолько, чтобы люди на улицах оборачивались ей вслед. Смущает другое: то, как на нее смотрит Рю. Восхищенный взгляд, который Хасэгава не отводит от проститутки ни на секунду, превращает Нанако в богиню, равной которых нет. Это почему-то задевает тоже.
— Каждый мужчина любит по-своему, но есть то, от чего ноги подгибаются у них всех, — спокойно продолжает Кику, говоря исключительно с Крисом. Этой парочке вообще не до них. Кажется, что они настолько увлечены друг другом, что разразись вокруг война — не остановились бы все равно. — Посмотри, как у господина закатываются глаза.
Нанако хороша. Она искусна не как блядь из подворотни, что готова отсосать в историческом переулке Лондона за пару десятков баксов. То, как ее рот обращается с телом Рюдзина, больше напоминает танец. Почувствовав, что господин скоро кончит, она вдруг меняется — в лице и мягкости своих рук, которые без предупреждения сжимают ствол у основания, откладывая оргазм.
— Это — хороший прием, но не переборщивай с тем, чтобы дразнить. Иначе его сила тебя сломает, — поучает Кику. А Нанако, словно вторя ее словам, успевает оторваться от члена до того, как ладонь Хасэгавы накроет ее макушку, с силой проталкивая плоть в горло. — Отнимая, давай что-то лучшее взамен. — Девушка миролюбиво улыбается, прикладывает палец к губам Рю и, приподнявшись, плавно садится на изнывающий член, опускаясь до самого конца. — Будь непредсказуемым. Давай кончать быстро или мучай долго, укладывай его спать после единственного раза или устраивай марафон до утра. Так ты станешь зависимостью господина, который, когда вы остаетесь наедине, подобно верному псу, ест только с твоих рук.
Кристофер забывается. На мгновение ему кажется, что госпожа Маэда говорит о Рюдзине, а не Сеиичи. Он поджимает губы, на самом деле больше не желая за этим наблюдать. Дело даже не в том, что он и в подметки Нанако не годится — он и не девушка в конце концов. Бесит другое: пока Рю заботится о проститутке, Сеиичи всегда использует его, как вещь. Это даже не смешно: почему Хасэгава так искренне целует и ласкает ту, для которой секс, в отличие от Ламберта, просто работа? Кристоферу кажется, что он впервые видит, как люди не трахаются, а занимаются любовью. Это, с учетом статуса Нанако, раздражает больше всего. Крису не достается такого внимания от Ямагути — из-за этого кажется, что быть подарком даже хуже, чем блядью. Поток его мыслей снова прерывает хозяйка:
— Господин Хасэгава — добрый бог, — Эту фразу Крис уже слышал от служанки. — Однако, он узнал, каков секс на вкус именно в моем доме, вместе с господином Ямагути. И, хотят они того или нет, из-за того, что их учили мои лучшие девочки, по большей части их слабости одинаковы. Ты впечатлишь Сеиичи-сана, если сможешь добиться того, что будешь сам заказывать музыку. Чем выше сидит якудза, тем сильнее он сгорает от желания найти особенную ягоду, способную каждый раз быть разной. Такой, чтобы делиться ей не захотелось ни с кем.
Хасэгава приподнимает девушку за бедра, пытается успеть выйти, чтобы не кончить внутрь. Никакой контрацепции между ними нет. Хрупкая, покорная до этого Нанако, внезапно идет против него. Она подает таз вниз, приземляясь на бедра господина быстрее, чем следовало бы. Пальцы Рю от этого сопротивления непреднамеренно оставляют на молочных бедрах синяки. А потом он сдается. Наполняет девушку, тянущуюся за новым поцелуем, изнутри.
— Если хочешь, чтобы мужчина стал твоим, делай для него даже то, на что он сам не решается. Господин Хасэгава жалеет Нанако, зная, что после такого ей придется принять лекарства. — Девушка не сидит на гормонах потому, что это портит фигуру. Тем, кто в доме удовольствий госпожи Кику удостоился чести иметь одного покровителя, запретившего отдавать девку всем прочим, Маэда не разрешает их принимать. Лучшие клиенты заслуживают идеальный, ничем не испорченный товар. — Однако, — Кику хитро улыбается. — Видел ли ты когда-нибудь, чтобы мужчина, подобный Рюдзину, настолько наслаждался оргазмом?
Кристофер, разумеется, не видел. Он в принципе никогда не думал о мужчинах как об объекте собственного сексуального удовлетворения. Даже приставания альф в его сторону в пубертатные школьные времена прекратились так же быстро, как скоро распространился слух о том, что Ламберт — бета.
Зато видит теперь. И то, как Хасэгава лежит, поглаживая Нанако по волосам, как нежно обводит большим пальцем в круг ее едва заметную скулу, ему совсем не нравится. Кристофер утешает себя логикой: как бы это все ни было красиво, само существование подобного — варварство по европейским меркам его души.
— Кого из них вы жаждете на самом деле, господин Ламберт? — Шепот Кику в ухо выбивает из колеи. Ее взгляд, направленный в пах Кристофера, тоже.
Он и сам не понял, как и когда успел возбудиться. Внутри разливается паника. И, чем шире госпожа Кику улыбается, тем тревожнее Кристоферу становится.
— Нанако, разумеется. Мне нравятся женщины.
Губы владелицы борделя растягиваются до предела. Все в ее взгляде говорит: Ламберту она не верит ни на йоту.
— Пусть будет так. Хотя, совершенно не из сочувствия, а потому, что господин Хасэгава попросил учить вас как следует, я все же дам совет: чтобы хорошо обманывать другого, прежде всего стоит оставаться честным с самим собой.
***
— Так ты все-таки не импотент, — Тишина в салоне авто Хасэгавы, где пахнет дорогой кожей, парфюмом и табаком давит. Кристоферу просто необходимо разрушить ее. — Это все, что тебе запомнилось? — Рю едет не в сторону отеля. Ламберт не способен этого понять — совершенно не знает город. Да и откуда бы, если за все время пребывания в Японии он вышел из отеля впервые? Кристофер поджимает губы и отворачивается, чтобы другой не видел, как он покраснел. Неужели Рюдзин заметил, на кого большую часть времени Ламберт пялился на самом деле? — Извини, если это было чересчур для первого раза. Нет. Кажется, не заметил. Иначе стал бы он, тот, чье имя здесь открывает любые двери, извиняться перед вчерашним подростком, статус которого был не лучше, чем у вещи? — Странный у вас подход к обучению. — Ты словами все равно не понимаешь, хотя я говорю с тобой на английском. Звучит, как укор. Ламберт по-прежнему ненавидит японский, но слова Хасэгавы ощущаются болезненно: если бы Крис мог свободно говорить с Рю на его родном языке, он относился бы к нему по-другому? — Я могу открыть окно? — продолжать дискуссию, в которой Кристофер определенно проиграет, не хочется. — Да, — с Хасэгавой в этом смысле удобно. Он куда реже Ламберта отвечает вопросом на вопрос. — Что ты любишь есть? Кристофер поворачивается. Пялится на Рюдзина, что не сводит с дороги глаз. От его слов снова становится тошно, потому что то, как он звучит, заставляет размечтаться о том, что все произошедшее ранее — просто кошмар. Впервые кто-то здесь интересуется, что Крис любит. — Разве в отеле будут готовить под мои вкусы? — Я не говорил, что мы едем в отель, — Машина останавливается на светофоре. Рюдзин — тот еще старовер, водит машину на механике. Ему просто нравится ощущать контроль над тем, что он делает — автоматическая коробка передач такого чувства не дает. — Так что ты любишь есть? — Мясо. — Хочешь попробовать местное вагю? — Сеиичи не будет против? — Рю морщится. Крис исправляется до того, как его снова ткнут носом. — Сеиичи-сама. — Ужин вне отеля — не то, что заслуживает наших споров, Кристофер. А тебе будет полезно попрактиковаться в языке с кем-то кроме меня. Попробуешь сам сделать заказ. Крис отворачивается снова. Ну конечно, все дело в обучении. А он-то уже размечтался, что Рюдзин просто хочет дать ему почувствовать себя человеком. Плевать. Пусть так. Если пара часов вне отеля Ямагути стоят всего лишь нескольких минут позора перед официантом в ресторане, где вкусно покормят за чужой счет, Ламберт не против. — Хочу.***
Весь оставшийся вечер Кристофер старается пялиться в тарелку с и правда потрясающим мясом, а не на Рю, что сидит перед ним.
