Глава 4: Один процент
9 апреля 2026 г., 21:39
Расписание Ламберта почти что как у школьника старших классов, который готовится к поступлению в институт. Требований столько, будто пройти необходимо обязательно на грант. Только вот преподают ему здесь весьма странные предметы. Едва ли с таким набором можно поступить хоть в одно высшее учебное заведение.
Раз в три дня — постель с Сеиичи. За день до этого — поучения госпожи Кику в доме удовольствий. Радует лишь то, что после того, первого посещения, пялиться на обнаженного Рюдзина более не приходится. Обычно владелица борделя учит Криса разговаривать на совершенно разные темы, красиво двигаться и раздеваться. Хасэгава в такие вечера просто усаживается в самый угол комнаты с ноутбуком и, отключившись от происходящего, работает. Будто другой няньке Ламберта на добрые четыре-пять часов сдает, чтобы спокойно сделать свои дела.
Из раздражающего — только приходы Нанако, которая всегда заваривает Хасэгаве чай и о чем-то бегло щебечет на японском. У Кристофера развивается на нее устойчивая, необъяснимая аллергия.
Все остальное время Ламберт по-прежнему остается заперт в своих покоях — один на один с японским, который становится только сложнее. Как только Крис преодолевает очередную крошечную ступеньку понимания, Рю безжалостно повышает сложность. Лично сидит с ним он теперь тоже меньше. Все чаще — дает задание, а сам возится с бумагами или в ноутбуке. Иногда — уезжает практически на весь день. Изредка — возвращается практически к утру. И, несмотря на то, что явно принимает душ до того, как завалиться спать рядом с Ламбертом хотя бы на жалкую пару часов, Кристофер все равно чувствует исходящий от Рюдзина запах металла. Периодически появляющиеся синяки и ссадины, что Хасэгава старательно прячет под одеждой, только подтверждают, что во время таких поездок Рю совсем не в кубики играет.
Все выравнивается, сливается в бесконечный день сурка. Даже то, что Сеиичи перестает мучительно истязать, а все чаще просто грубо, дежурно трахает, словно чтобы сбросить стресс, уже не радует.
Спустя еще месяц в этих стенах мысль о том, что жизнь теперь всегда будет такой — безвкусной, однообразной, похожей на содержание золотой рыбки в аквариуме — пугает больше, чем в начале ужасала возможность от жестокости Ямагути умереть. Серая обыденность оказывается более ядовитой на вкус, чем Крис себе представлял.
Уроки госпожи Кику въедаются под кожу. История Нанако — тоже. Ламберт все чаще не может уснуть, истязая себя одной единственной мыслью: чтобы выбраться за пределы этого гребаного номера, он должен стать в системе якудза кем-то значимым. И каждый раз думая об этом, натыкается на один единственный выход — найти покровителя. Вариантов у Ламберта немного. Во-первых, он почти никого здесь не знает. Во-вторых, из тех, с кем он контактирует, власть имеют только двое — глава и его вакагасира.
Выбирать из них двоих совсем несложно. Кто вообще предпочтет Рюдзину Сеиичи? Только мазохист. И, несмотря на то, что Кристофер не питает надежд на то, что Хасэгава искренен в своей заботе о «подарке», плюсов у него в глазах Ламберта все равно больше. Рю с ним разговаривает, обучает языку, не причиняет боли. Это значительно разнообразнее, чем то, что дает Ямагути, интерес которого достаточно остыл, чтобы ночи рядом с ним перешли в категорию «терпимо».
Для Кристофера в принципе многое из того, о чем в своей нормальной жизни он когда-то и подумать не мог, становится таким. Действительно изводит только эта беспросветная серость, из-за которой он путается даже в днях недели. Теперь та превращается в трехдневный цикл: японский, бордель, постель. Заново. Одинаковая еда, дурацкие палочки, вылизанный до блеска номер, немые слуги, дорогой антураж, люди-точки, которых уже совершенно неинтересно разглядывать из окна.
Рюдзин, как человек, с которым Кристофер взаимодействует большую часть времени, тоже дефрагментируется на устойчивые признаки: выглаженные строгие костюмы, тонкие пальцы, протягивающие полотенце в ванной, удушливый дым невероятно крепких сигарет.
Сознание Ламберта, как заложника, начинает функционировать по новым правилам. Ранее ненавистный запах табака теперь ассоциируется с безопасностью. В ночи, когда Хасэгава уезжает «по делам», которые никогда не будут правдиво названы вслух, Кристофер не может уснуть. Долго ворочается, игнорируя назначенное врачом снотворное, и думает, думает, думает. Все реже — о прошлом. Все чаще — о том, как изменить свой статус, чтобы для него открылись если не все двери, то хотя бы одна единственная, ведущая прочь из этой чертовой комнаты.
Сон всегда приходит к нему тогда, когда Рюдзин, стараясь не издавать ни звука, ложится в постель. Всегда — отвернувшись спиной, умостившись у самого края. Возможно, Ламберт все же безнадежен, несмотря на все старания госпожи Кику: один альфа выбрасывает его из постели, как только пресытится, второй — ложится так далеко, будто Крис болен чем-то заразным.
Так происходит и сегодня. Хасэгава появляется только под утро — где-то в районе пяти. Часов в номере Ламберта нет, но за время пребывания здесь можно научиться хоть чему-то полезному. Хотя бы примерно определять время по положению солнца за окном. Кристофер, услышав его шаги, как всегда, отворачивается спиной, комкает одеяло посильнее и закрывает глаза. Притворяется, что спит.
Он уже несколько раз проверял, что будет, если встретить Хасэгаву бодрствующим — тот, к разочарованию Ламберта, реагирует абсолютно никак. После подобных «ночных смен», пока не выспится, Рю всегда выглядит на пару лет старше.
Когда, спустя минут десять, дыхание у Хасэгавы меняется, выдавая, что тот спит, Крис поворачивается на другой бок. Засыпает, жадно вдыхая запах табака с металлом и разглядывая длинные белесые сети шрамов на той части спины, которую не закрывает отдельное, второе одеяло.
***
Сегодня и впрямь особенный день. Потому что, несмотря на то, что время переваливает глубоко за полдень, Кристофер все равно просыпается раньше. Хасэгава во сне переворачивается на спину. И Ламберт пользуется моментом: разглядывает его лицо, подперев подбородок ладонью. Если сделать вид, что шрамов на чужой коже нет, забыть о том, где Крис находится и почему, можно легко представить, что Рю — вполне обычный человек, ни с какими группировками и криминалом не связанный. Ламберт внезапно осознает: только во сне лицо Хасэгавы кажется ему по-настоящему расслабленным, не носящим эту извечную, никогда в бодрствовании не снимаемую маску вежливого безразличия. Рюдзин впервые ощущается беззащитным. Но даже, имей Крис под подушкой нож, он не настолько сумасшедший, чтобы пытаться того убить. Причин для этого много. Первая и самая главная — насилие Ламберту претит. Несмотря на извечные колкости — в адрес одного лишь Рю, потому что тот никогда не причиняет боли в ответ, — Крис по своей натуре является человеком, что полдня способен жалостливо извиняться перед котом, случайно прищемив ему хвост. О том, что Хасэгава — тот, который его и пальцем ни разу не тронул — точно знает на вкус ощущение чужой жизни, угасающей в его руках, Ламберт просто старается не думать. Даже к запаху крови, иногда исходящему от альфы и после принятия ванной, привыкает. Мозг извращенно, старательно отделяет тот от причин, по которым данный аромат впитался в другого; заставляет испытывать желание прижаться ближе, ища защиты, точно так же, как чертов табачный дым. И Кристофер прижимается. Впервые ложится на Хасэгаву, кажущегося слишком уставшим, а от того не способным сопротивляться, сверху. Вспоминает Нанако. Трется о чужой пах, как та проститутка. Со стороны, в сравнении с любимицей Рюдзина, выглядит наверняка убого. Кристоферу все равно. Почти двух месяцев взаперти достаточно, чтобы не задаваться ни вопросами собственного достоинства, ни кризисом ориентации. Ламберт на грани. Теперь, когда Хасэгава отлучается чаще, разговаривает меньше, почти не вовлекается, он готов на что угодно, лишь бы отсюда выйти. О вопросах чести можно задуматься после. Тогда, когда он почувствует вкус свободы. В его жизненных взглядах случается инфляция, и стоимость этой самой свободы, хоть немного большей, чем сейчас, взлетает до небес. Мужская физиология на стороне Кристофера. Ему даже стараться не нужно — у Рю и так стоит. Просто потому что он уже давно спит. Ламберт трется о его пах, опускает лицо ниже, открывает рот, чтобы провести языком по шраму. Как Нанако. Длинные пальцы впиваются в подбородок. Хасэгава открывает глаза. Впервые смотрит на Ламберта со злостью: — Сдурел? Слезь немедленно. — Я недостаточно хорош для тебя? — Кристофер улыбается назло. — В отличие от Сеиичи-сама твои запросы выше и в ходу только опытные проститутки? — Раздвигание ног передо мной не принесет тебе никакой выгоды, Кристофер, — Рю быстро понимает причину такого поведения. Сложить два и два в его возрасте несложно. — Той проститутке приносит, — едко замечает Ламберт. Нанако его бесит. — В том, что ты не импотент, я уже убедился. В чем тогда проблема? В том, что я «подарок» Сеиичи? Ты боишься его гнева? Рю закатывает глаза. Выдыхает сквозь зубы. Считает про себя — это всегда помогает ему не сорваться. Ну или почти всегда. Хасэгава меняет их местами в одно движение, уложив Криса на лопатки и оказываясь сверху, нависая всем телом. В глазах Ламберта загорается азарт, перемешанный с чувством победы. Рано радуется. Это фальстарт. — Проблема в том, что я сплю только с теми, с кем я спать хочу, Крис. И, к счастью или нет, я более разборчив в своих пассиях. Рюдзин резко отпускает, выпрямляется и быстро встает с кровати, не желая больше продолжать этот глупый разговор. Отчасти мальчишка прав — у Хасэгавы, как бы близок с Сеиичи тот ни был, формально действительно нет никакого права спать с его собственностью, пока иностранец тому не надоест. Брат — не по крови, а по выбору — едва ли заморачивается насчет подобных мелочей. Зато заморачивается Рюдзин. Он, как вакагасира, знает, что соблюдение правил в системе приводит к устойчивости последней. Секс с тем, кто ему даже не симпатичен, не является достаточным стимулом, чтобы нарушить негласные законы семьи. Хасэгаве же с последствиями нестабильности этой системы потом, как правой руке, и разбираться. — Что тогда прикажешь делать? — Крис резко садится на постели и, злясь, сжимает ладони в кулаки. — Я устал сидеть здесь. Стать лучшей проституткой для Сеиичи я не смогу. Его аппетиты не удовлетворит никто и никогда. Ты — правильный до тошноты. Может, мне тогда в якудза податься? Тогда, блять, я выйду из этой комнаты? — По-твоему это просто? — Рю не злится. Оборачивается, просто опешив, хотя к выходкам Ламберта уже давно стоило бы привыкнуть. — У тебя отлично получается убивать, а потом спокойно спать по ночам. Не вижу ничего сложного. Кристофер не просто лукавит — лжет на все деньги. Он старается даже не думать о том, что делает Рюдзин, когда подолгу не возвращается в номер. Это работает все равно. Впервые ему удается Хасэгаву хоть как-то эмоционально зацепить. — Хорошо. Сегодня я покажу тебе, с чего начинают те, кто хотят стать частью семьи.***
В помещении, до которого Рюдзин везет Ламберта на машине минут тридцать, воняет. Немного — рыбой, потому что ангар, к которому они приехали, находится в доках. Много — кровью и потом. Так пасет в старых, подвальных спортивных залах. Это он и есть. Просто гигантский, с множеством груш, несколькими рингами и потрепанными, словно откуда-то украденными и сюда перетащенными, трибунами, расставленными по краям. Вдоль правой стены основного зала, в который они попадают сразу, как только проходят первую, железную и скрипучую дверь, тянется парочка других поменьше. Видимо, раздевалки. Самым большим отличием от нормальных, даже если крайне дешевых, вонючих и подвальных залов, здесь является цвет полов. Места, где голый бетон не закрыт резиновыми, замусоленными, противоскользящими коврами, пестрят россыпью буро-бардовых пятен, что не отмываются самой ядреной химией. Ламберт догадывается, что те появляются далеко не из-за дождиков, иногда протекающих через куполообразную крышу. Просто здесь, где тренируются якудза, бьют так, что кровь порой хлещет фонтаном. — Переодевайся, — Рю бросает Ламберту спортивную сумку, в которой уже лежат кроссовки, футболка и штаны, взятые на складе в отеле заранее. — Раздевалка за первой дверью. Сам Хасэгава проходит дальше. Туда, к самой дальней и невзрачной двери. Криса туда не приглашают. Застать Рю там врасплох, вломившись без спроса, потому что дальняя комната почему-то страшно влечет, не выходит тоже: якудза, переодевшись быстрее, уже ждет Ламберта в зале. — Можешь начинать. — Начинать что? — Бегать, — по едкой ухмылке Рюдзина неясно, шутит тот или нет. Судя по тому, что Хасэгава прислоняется к стене спиной, скрестив руки и, не отводя взгляда, наблюдает — не шутит. Приходится бегать. За несколько месяцев тело Ламберта окончательно отвыкает от нагрузок. Заходя на каждый новый круг, Кристофер молится, чтобы тот стал наконец последним. Хорошо Хасэгаве: он-то не бегает. Просто с наслаждением пялится, как потеет и мучается от жжения в легких другой. Останавливаться и возмущаться обычно охочий до язвительности Крис не решается. Что-то ему подсказывает, что на самом деле Хасэгава считает — или время, или круги — и в ответ на протест длительность кардио-забега увеличится как минимум вдвое. — Достаточно. Кристофер останавливается рядом с Хасэгавой, жадно дышит через рот, упираясь в колени ладонями и согнувшись пополам. Ноги за двадцать минут беспрерывной беготни ощущаются свинцовыми. Мышцы забиваются мгновенно. Рю сдерживается, чтобы не засмеяться. Мальчишка причины его смеха точно не поймет: когда господин Такеши привел его сюда впервые, в семь лет, Хасэгава бегал на двадцать минут — пока не потерял сознание. Доводить до такого Рю не собирается. У него нет задачи сделать из Кристофера сятэя — младшего подчиненного, не имеющего права наследования — только проучить. Больше — за мысль о становлении якудза. Меньше — за длинный язык и то, что Ламберт так высокомерно разбрасывается словами о легкости убийства других. — Ты издеваешься? — Рю, закуривший ровно тогда, когда Крису так не хватает свежего воздуха в и без того душном помещении, бесит неимоверно. Хасэгава не отвечает. Только иронично приподнимает бровь. И Ламберт отступает, оказавшись совершенно не готовым к ответной очевидной провокации. — Как ты вообще эту дрянь куришь? Рю тихо смеется. Наивная реакция отвращения Кристофера до того искренна и чиста, что его это умиляет. Первую сигарету господин дал Рюдзину попробовать лет в двенадцать. Покупать свои пачки будущий вакагасира начал с шестнадцати, на год раньше Сеиичи. Последнему, правда, дымить на постоянной основе надоело уже спустя пару лет. Хасэгаве — не надоело до сих пор. — Каждый раз, когда я курю, у тебя перерыв. Ламберт закатывает глаза. Так себе повод полюбить сигареты. — Ты — слабак, — без капли иронии продолжает Хасэгава. Не шутит даже. — Однако и слабаки могут выжить, если не будут пытаться изображать из себя героев. Твоя первостепенная задача — научиться быстро бегать. И, когда я говорю «быстро», я имею в виду очень быстро, Кристофер. — Рю выуживает из кармана складной, по местным меркам все равно что детский, ножик, и кидает его в руки Ламберту, не раскрыв. Поранится еще. — Второстепенная — запомнить, что такому, как ты, не стоит пытаться использовать кулаки. Ни веса, ни данных, ни долгих лет подготовки. Твое единственное спасение, если бежать некуда — металл. Кристофер пялится на предмет в своей руке с плохо скрываемым страхом, хотя лезвие все еще скрыто в потертом пластиковом корпусе. Ламберт, выращенный в доме, где готовили наемные работники, кухонный-то нож в руках почти никогда не держал. Тем более с целью навредить кому-то другому. Хасэгава, докурив сигарету до половины, хватает Криса за запястье и раскрывает лезвие пальцами. Дергает мальчишку на себя, прислоняет нож тыльной стороной к пульсирующему ручью на своей шее, не выпуская раковую палочку изо рта. — Список твоих святых мест. Первое — сонная артерия, — сосуд под кожей хорошо просматривается. Рю надавливает сильнее, делая его еще заметнее на контрасте с металлом, что в таком положении ему ничуть не вредит. Крису жутко все равно. Путешествие его руки, ведомой другим, продолжается, хочет он того или нет. — Глаза. Отличное место, если твой противник не сильно выше. Выкалывание хотя бы одного из них дезориентирует, пускай и редко убивает, если у тебя нет сил вогнать лезвие по самые мозги. У тебя — нет. Не пытайся. Ламберт сглатывает. Не то чтобы ему даже под чем-то, чем юнцы балуются в ночных клубах, пришло в голову решиться сотворить подобное. Он же не псих. — Почки и печень, — ладонь резко движется вниз, Рю беззастенчиво задирает безрукавную майку, позволяя изучать изуродованное шрамами тело взглядом — даже при хорошем мышечном корсете от лезвия защищены плохо, сил пробить хватит и тебе. — Кристофер начинает отчаянно жалеть, что утром сказал Хасэгаве гадость. Он не хочет запоминать того, что ему говорят. Испуганное сознание, как назло, фиксирует все до мелочей. — Если держат руками — режь сухожилия. Здесь и здесь. Не можешь убежать — бей в ахилл или под колени. Подойдет любой острый предмет — горлышко бутылки, стекло, иногда — даже металлические палочки для еды. Для глаз идеально. — Ладонь Ламберта против воли возвращается к шее Хасэгавы. В начало своего пути. — Если предмет в доступе только тупой, бей в трахею. Кость хрупкая. В лучшем случае твой оппонент задохнется, в худшем — добьешься хотя бы легкой асфиксии. Кристофер думает, что они с Хасэгавой живут в разных мирах: понятия лучшего и худшего в последнем предложении у них диаметрально не совпадают. Рю перехватывает и вторую руку Ламберта, ведет по линии своего подбородка, безошибочно подводит его пальцы к соединению с суставом. — Если способен быстро найти это место, бей. Лучше тяжелым, чем-то вроде кирпича. Вылетает легко, боль сильная. Это даст тебе фору в несколько секунд. Из совсем очевидного — пах, но туда в твоем случае я советую целиться только колюще-режущим. От ноги твоей толку ноль — только проще тебя уложить на лопатки, за нее же дернув. Рю почти докуривает, выпуская дым через нос. Складывает чужие пальцы в кулак, смешно бьет по своему лбу, чуть склонившись. Он выше Криса сантиметров на двадцать. — Не пытайся бить в лоб. Слишком крепкий. Зато можно сюда, — Хасэгава оттопыривает чужой указательный, скользит по надбровной дуге. — Рассечь бровь легко. Когда кровь заливает глаза, мешая обзору, ловить твою улепетывающую задницу сложнее. Хасэгава делает последнюю затяжку, докуривает все до фильтра, выстилая слизистую во рту привычной, успокаивающей, давно не мерзкой ему горечью. Он даже не жалуется, что за последние десять лет сигареты становятся все только хуже и хуже по качеству. Какая разница чем травиться? Бычок, тщательно потушенный о железную стену, прицельно летит в мусорку по соседству. — Краткий экскурс окончен. Бей. «Что?» Кристофер шарахается от Хасэгавы, не вооруженного ничем, назад и в сторону. Он ужасно боится одного наличия ножа в своей руке, пока другой с совершенно спокойным лицом приказывает ему атаковать. Ламберт не понимает. Смотрит то на нож в руке — смешной для Рюдзина и жуткий для него самого — то на якудзу. Хасэгава тоже смотрит. Даже не моргает. Нож, выпущенный из онемевших пальцев, звенит по полу дважды — однажды отскочив от бетонного прогала и перепрыгнув на соседний коврик. — Я… не могу, — Крис глотает вязкую слюну, переполнившую рот. Почему-то тоже хочется закурить. — Что, если я раню тебя? Зеленые глаза наполняются наивным страхом. Хасэгава не выдерживает. Хрипло смеется так, будто Ламберт выдал шутку года. И, с трудом унявшись, снова прислоняется к стене. Тянется за второй сигаретой. — Тогда бегай, Кристофер. — Сколько? — облизнув пересохшие от страха губы, тона на два тише спрашивает Ламберт. Бегать ему не хочется. Брать в руки нож — не хочется еще больше. — Пока не упадешь. Крис не спрашивает. С неверием пялится в карие, миндалевидные глаза, в которых, к сожалению, шуткой и не пахнет. Рюдзин не утрирует и не издевается: Ламберт сам изъявил желание стать частью семьи. И Кристофер бегает. Разумеется, сдавшись уже через час, хотя предел его тела еще далеко не наступил. Просто, в отличие от тех, кто приходит в семью, потому что другого выхода действительно нет, он не мыслит, как обреченный. Не думает, как думал Рюдзин уже в свои семь: если господин Такеши увидит, что он остановился, на самом деле на достигнув своего физиологического предела, смерть на улице от голода покажется ему подарком судьбы в сравнении с тем, что за жалость к себе с ним сделают здесь.***
— Хоть кто-нибудь из таких «подарков» остался в живых? Какая их ждала участь? — Кристоферу хочется знать ответы на свои вопросы и не хочется одновременно. Он боится их знать. — Остался, — Хасэгава прекрасно понимает тревогу Ламберта. Рю едва ли способен пропустить ее через себя — оказавшись в клане в семь, он стал заложником совершенно другого сорта и при иных обстоятельствах. Однако страх, что сейчас цветет в зеленых глазах, Хасэгава уже видел когда-то в других. Тех, что дороги ему по сей день. Ответить на второй вопрос якудза попросту не успевает. Дверь в зал распахивается с ноги, громко хлопнув, заскрипев железом. Японка с длинными волосами, чувствующая себя здесь, как дома, щерится задорной улыбкой, нахально отвечает за старшего: — Свою участь ты выбираешь сам, — отвечает незнакомка, подходя ближе. Рю ни капли не напрягается. Они, очевидно, знакомы. — Что, бога-дракона снова низвели до позиции училки? — хмыкает девушка, кокетливо царапнув Хасэгаву по плечу. — Разве я не учил тебя почтению? — Рюдзин насмешливо вскидывает брови, но на удивление совсем не злится. Ламберт даже опешивает от того, что еще кому-то кроме Сеиичи дозволено вести себя с Хасэгавой вот так: нагло и бесцеремонно. Рю переводит взгляд на Криса. — Казуко, бывший подарок господина Такеши. Твоя ровесница, кстати говоря. Мелкого зовут Кристофер. Ламберт хочет не пялиться. Не может, хотя целиком и полностью осознает степень невежливости своего жадного любопытства. Во сколько же ее отдали в дар, если сейчас они ровесники? Девушка выглядит хрупкой, но ничего общего с ней он не чувствует. Дело не в половой принадлежности или национальности — во взгляде. Он жесткий. Совсем не женственный и даже не гражданский. Такой, какой полагается части семьи якудза. — Девяносто девять процентов таких, как ты или я, уже давно гниют в земле, — внезапно говорит Казуко, присматриваясь к Крису. — Если хочешь войти в тот единственный, что выжил и получил свою награду, придется… — Она смотрит на Рю. Тот отрицательно качает головой, и девушка, иронично сморщив нос, смягчает слова. Заменяет безапелляционное «убивать» более мягким аналогом. — … попотеть, Кристофер. Из-за излишней заботы Хасэгавы о другом, взгляд Казуко превращается в совсем насмешливо-снисходительный. Ламберт не понимает, почему каждый считает здесь своим долгом смотреть на него так, будто он бесполезный, немощный кусок дерьма. Японка вообще-то тоже не отличается ни ростом, ни мускулистой комплекцией. Да и возраст у них один — об этом уже проинформировал его Хасэгава. Бесит это все до ручки. То, что говорит Казуко далее, раздражает еще сильнее. — Может, разогреемся, пока бейбик восстанавливает силы? — невинно, буднично спрашивает Казуко, уже снимая с себя рашгард, оставив сверху лишь узкий спортивный топ. «Что еще за бейбик?». Ей ведь самой тоже лишь восемнадцать. Под пупком, уходя вниз, тянется татуировка, символизирующая принадлежность к семье Ямагути. Прямо как у собаки — клеймо. Тоже на брюхе. Когда она раздевается, Ламберт понимает: первое впечатление ошибочно. Казуко худая, но рельефная. Процент жира низкий, вены на натренированных руках у нее заметны не меньше, чем у мужчин. А еще у нее много шрамов. Совсем не таких, как у его бывших однокурсниц — на коленках, после неудачных поездок на велосипеде в детстве. Эти белесые полосы оставили ножом. — Погнали, — Рю легко соглашается, бросая бычок на пол и туша его ботинком. — Правила прежние? — Да, — Хасэгава кивает, наконец отлипая от стены. То, с каким интересом он это делает, задевает Ламберта еще сильнее, чем новая дурацкая кличка. Эта девка явно ближе Хасэгаве, чем он. — Ранить меня, чтобы считаться выигравшей. Продержаться три минуты без нокаута, чтобы не стать проигравшей. Ты считаешь, — Хасэгава снимает с руки часы и без предупреждения кидает в руки Кристоферу. Тому не остается ничего, кроме как вздрогнуть и, едва не запутавшись в собственных ногах, поймать тяжелый металл, чтобы не опозориться окончательно, хотя в секунданты он не нанимался. Рю не берет в руки никакого оружия. У японки же за пояс воткнуто как минимум три ножа. Еще по одному — в каждом высоком, туго зашнурованном ботинке. Сдув челку со лба, она отходит, на ходу заплетая волосы в неряшливую косу, прикрывает глаза, выдыхает и молча срывается с места. Быстро. Слишком быстро. Кристоферу кажется, что он попадает в артхаусное кино — от отблесков металла рябит в глазах. Казуко совершенно не смущает оружие в руках. Напротив, в ее тонких запястьях ножи смотрятся как влитые. Она бьет быстро, почти без замаха, так, как научили: вниз, обманный в корпус, попытка полоснуть шею. Безуспешно. Рюдзин выглядит расслабленным. Ламберт, который, в отличие от девчонки, просто пялится, а не надрывается там, несмотря на первичную неприязнь к Казуко, ощущает раздражение все равно. Потому что японка явно старается и вкладывает в бой все свои умения, пока Хасэгава, всегда держась под углом, просто играется футворком. Он делает короткие шаги назад и вбок, бесконечно меняет угол и упрямо держит дистанцию такой, будто пытается утопить другого в отчаянии. Металл ножа часто проскакивает в жалких сантиметрах от его кожи, но всегда — мимо. Даже Кристоферу, ничего не понимающему в драках, очевидно: Рю забавляется с чужим эго. Исход этого боя предрешен. И ему решительно неясно, зачем Казуко в него вступает, если и сама прекрасно знает, что Хасэгава ей не по зубам. От размышлений о бесполезности человеческого труда Криса отвлекает чужое шипение. Казуко ненадолго хватается за ушибленное запястье, быстро наливающееся краснотой — минус один нож. Подгадав момент, Рюдзин его просто варварски выбил. Это ничего. У нее их еще много. В этот раз деревянные ручки оружия обхватывают сразу обе руки. Рю легко улыбается. Смена тактики это хорошо. Казуко это не поможет — они оба это знают — но умение отказываться от прошлых решений и принимать взамен новые, на ходу, не упираясь в то, что точно не работает — полезное для якудза качество. Хасэгава, в отличие от многих более старших по возрасту «коллег» четко разделяет слепое баранье упрямство и благородное упорство. Первое он переваривает с трудом. Казуко навязывает более короткую дистанцию. Ускоряется. Рю внезапно перестает танцевать ногами. Когда он, безоружный, уходит в клинч, японка теряется. За это секундное удивление приходится расплачиваться болью: быстро передумав, Хасэгава бьет апперкотом снизу, в солнечное сплетение, выбивая из легких воздух. Предупреждения хватает, чтобы Казуко разорвала дистанцию сама. Кристофер смотрит на то, как двое дерутся — словно разозленная дикая кошка и ленивый пес, которого первая если не забавляет, то, как минимум, умиляет — и ему кажется, что на самом деле они разговаривают. Этот клинч, удар в корпус, да и прошлый — по запястью, что начинает опухать, все равно что предостережения. Бессловесные «я же тебе говорил». Не сокращать дистанцию, не навязывать силовую борьбу с тем, кто на голову выше тебя, не лезть на рожон. Ламберт не знает, говорил ли Хасэгава подобное когда-нибудь Казуко в действительности, но все равно почему-то уверен, что да. Если не конкретно этими словами, то пролегающими в этой области все равно. Танец продолжается, пока число синяков на женском теле растет, а число ножей, которые можно достать взамен выбитых, убавляется. В конце концов у Казуко остается только один. Крис опускает взгляд на стрелку механических часов. До окончания трех минут остаются жалкие десять секунд. Внутри, несмотря на первичную неприязнь к девчонке, разгорается предвкушение триумфа: он слышал правила, даже если Казуко не выиграет, она может хотя бы сыграть в ничью. Внутри от этого становится гадко хорошо. Ему слишком сильно хочется увидеть своими глазами, как Рюдзин — человек, который, по словам госпожи Маэды, владеет всем — не победит. Казуко резко бросается вперед. Джеб. Хасэгава утекает змеей в сторону. Удар ножа. Снова клинч. Теперь Рю доминирует откровенно и безжалостно: он Казуко уже предупреждал. Два раза такое не повторяют. Рюдзин давит, подсаживая чужой корпус ниже, ломая ось планируемого ей удара в шею. А потом бьет в открытый, беззащитный и слишком наивно расслабленный пресс. Пальцы кулака напрягаются за мгновение до того, как со всей дури впечататься Казуко в печень. Японка выплевывает из легких весь воздух, отшатывается, пару раз пытается найти опору под ногами, но падает все равно. От боли из глаз брызгают слезы. Все тело скручивает жгучей тошнотой и желанием проблеваться на резиновые вонючие ковры, тут и там скрывающие залитый застарелой кровью пол. — Пять, — Рю спокойно считает, так и не сдвинувшись с места. Казуко скулит и сжимает нож, так и не выпущенный из руки, в пальцах. — Четыре, — Он делает шаг. Девушка с трудом подтягивает колени к животу. — Три, — Мужская нога в ботинке ложится на пальцы. Давит. Скулеж превращается в вой. — Два, — Давление на пальцы усиливается. Кристоферу кажется, что эти фарфоровые пальцы, которым куда сильнее подошли бы уроки фортепьяно, нежели бессмысленные драки с якудза, сейчас лопнут под подошвой Рю. — Один, — Рю убирает ногу. Казуко поднимает на него взгляд. Собирает во рту кровь, надувая щеки, как лягушка. Больше всего ей сейчас хочется харкнуть на эту обувь, едва не переломавшую пальцы. Взгляд сверху становится любопытствующим. Ламберт с ужасом осознает, что Рюдзин просто молча ждет, сорвет ли ей крышу настолько, чтобы она позволила себе проявить неуважение. И хотя Кристофер никогда не верил в бога, сейчас он готов помолиться им всем, чтобы она сдержалась. Казуко отворачивается от ботинка. Ее рвет на пол желчью, смешанной со сгустками алых вкраплений из прокушенной в запале собственной щеки. Рю садится на корточки рядом, осторожно держит ее за волосы и внезапно начинает поглаживать по спине. Когда Казуко перестает полоскать, он помогает ей подняться и умыться в раковине, что расположена прямо в зале, а потом усаживает на потертую скамью у стены и возвращается к Крису за своими часами. — Неплохо. Все еще не считается за ничью — даже на ноги не встала. Но это первый раз, когда ты не отключилась. Растешь. Крис смотрит то на Рю, что как ни в чем ни бывало закуривает заново, то на Казуко, прилипшую влажной спиной к стене ангара, и с контраста их видов вскипает окончательно: — Неплохо? Ты сейчас серьезно? Да ты ее чуть не убил. Она ниже тебя на голову, легче черт знает на сколько, младше и вообще девчонка. Рю с любопытством поворачивается к Кристоферу. Он и подумать не мог, что тот запишется в адвокаты так скоро: — И? Думаешь, другие якудза сделают ей скидку по всем этим параметрам, джентльменски расступившись вокруг ее ног во время стычки? — Хасэгава смеется и выдыхает через нос. Крису совсем не смешно. — Очнись, Кристофер. Казуко — мой сятэй. Она часть клана, часть семьи. И с тех пор, как ей стала, любые ее характеристики идут исключительно после этой. Никто ее жалеть в бою не станет. — Оценка? — теперь голос подает Казуко. То, что она не злится, возмущает Ламберта только сильнее. Насколько надо быть больным человеком, чтобы просить оценить это побоище? — Тройка, — подумав, Рю милостиво добавляет. — С плюсом. Двигаешься лучше, видно, что забеги в гору с бутылками воды и обратно пошли тебе на пользу, дыхание стало ровнее. — Почему не четыре? — Потому что все так же поддаешься эмоциям, а не думаешь головой. Сколько раз я должен повторять, что с теми, кто не попадает в твою весовую категорию, нужно держать дистанцию? — Тогда почему с плюсом? Рю медлит. Казуко смотрит ему в глаза, не моргая. Ответ на прошлый вопрос она была вполне способна предугадать — Хасэгава часто устраивает ей головомойку за выход в клинч — но на этот — нет. Хасэгава неохотно кивает на нож, который девчонка так и не выпустила из рук до сих пор. — Потому что не разжала пальцы. Хотя бы то, что без оружия тебе не выжить в мире мужчин, запомнила. Уже радует, — ангар разрезает звук телефонного рингтона. Хасэгава, зажав тлеющую сигарету в зубах, молча разворачивается, забирает со скамьи оставленный там смартфон и берет трубку, сразу переходя на японский и выходя на улицу. Кристофер подходит ближе к Казуко. Он не садится рядом, просто рассматривает ту со стороны: как она тяжело дышит, морщится, потирает пятна будущих синяков, не пытаясь казаться лучше, чем есть. В голове сразу всплывает образ его бывшей — Мелиссы. Та никогда не хотела выглядеть сильной. Казуко сейчас не пытается тоже. Однако, Ламберт все равно видит пропасть между этими двумя: Казуко не старается казаться безупречной и в принципе мало напоминает девушек, которых Крис знал. Он готов поставить что угодно — хотя в последнее время у него поразительно ничего и нет — на то, что эта девчонка ни за что не покраснела бы от комплимента и не засмеялась бы, аккуратно прикрыв рот ладонью. Стремительно синеющие пальцы, сжимающие рукоятку ножа, это только подтверждают. — Больно? Вопрос, в общем-то, риторический. Ламберт понимает это, когда глупость уже срывается в воздух, поэтому на молчание не злится. Просто пробует снова: — Как ты решилась на это? — Ничего я не решала. За меня это, будучи шестнадцатилетним, сделал Рюдзин, — Крис хмурится. Он вообще уже ничего не понимает. Поэтому Казуко, вздохнув и покосившись на дверь, за которой скрылся старший, продолжает. — Я — дочь главы, с которым когда-то враждовал господин Такеши, что и убил моих родителей. Трофей на его витрине покоренных, что оставили в живых ребенком, чтобы вырастить среди тех, кто уничтожил все, что я любила, в назидание другим. Когда я была маленькой, Рю обрил меня налысо и переодел как мальчишку. Господин Такеши пришел в ярость. Он бил Рюдзина плетью до рассветных лучей, а меня поставил рядом считать удары вслух. Условие было таким: если он не отключится, не попросит о пощаде, а я ни разу не собьюсь, он отдаст меня Хасэгаве. Рю выдержал. Я, на счастье обоих, уже умела считать до ста. Выйти из этой системы, по крайней мере если ты связан с самой верхушкой клана и наследник того, что уже не существует, невозможно. Сначала он учил меня языкам, искусству боя, немного — экономике внутри семьи. Потом, когда я стала совершеннолетней, сделал меня своим сятэем — младшим, сестрой, дочерью. Как хочешь это называй. Я его один процент. Ламберт слушает, но не знает, что сказать. За время пребывания в Японии он совершенно отвык общаться с кем-либо кроме Хасэгавы и уж тем более — разучился утешать. — Так, как ты… я просто не смогу. — Конечно не сможешь, бейбик. Тебе уже восемнадцать. Перестраиваться, будучи официально взрослым, куда сложнее, чем когда ты ребенок, который пока не знает, что можно иначе. В этот раз даже дурацкое прозвище, совершенно неуместное без разницы в годах, не раздражает. Крису кажется, что он впервые сталкивается с человеком, который способен его если не понять, то по крайней мере перестать сводить нормальную жизнь к слабости. — Что мне делать? Казуко поднимает взгляд и устало улыбается. Ведет плечами, все еще придерживаясь за бок, куда прилетело особенно сильно, свободной рукой. — Я не знаю, Кристофер. У меня никогда не было выбора между тем, чтобы взяться за металл, и раздвинуть ноги. Рюдзин дал мне право учиться и стать среди Ямагути своей. Я старалась учиться хорошо. И, если он того пожелает, позволит мне, решит, что я достаточна — не задумавшись стану его кобуном-наследником. — Почему ты так верна людям, которые убили все, что ты любила? Казуко пожимает плечами: — Рю не имеет никакого отношения к смерти моих родителей. Он сам был юным щенком, когда это случилось. Не путай понятия, бейбик. Я верна Хасэгаве. И уже только впоследствии — всему тому, чему служит он. Не наоборот. Дверь внезапно открывается, впуская в ангар мизер свежего воздуха. Помогает это слабо: внутри все равно воняет потом, кровью и старыми матами. — Поболтать можете и в отеле. Это что-то новенькое. Кристофер переключается мгновенно. Загорается, как новогодняя ель, от мысли, что сможет пообщаться с кем-то еще в пределах дурацкой высотной клетки. — Серьезно? Казуко будет приходить? На место девушки на самом деле можно поставить кого угодно, кто был бы ровесником Ламберта и общался с ним на английском, не пытаясь переходить на чертов японский. И даже это «бейбик» Крис готов Казуко простить, лишь бы не находиться с одним Рю почти двадцать четыре на семь. По крайней мере так ему кажется после сегодняшнего отказа утром. Рюдзин вдруг расплывается в улыбке. И Ламберт понимает, что попал. — Бегай, Кристофер. Продержишься еще час, ни разу не перейдя на шаг — я разрешу Казу прийти к тебе на неделе. Одна тренировка — одно гостевое посещение. Крис с трудом сдерживается, чтобы не оскалиться в ответ — уже далеко не так невинно, как это делает Хасэгава. Выдохнув сквозь зубы, Ламберт с усилием опускает плечи ниже. — Хорошо. Даже если перед Сеиичи раздвигать ноги не хочется, а перед Рю — будь трижды проклята его принципиальность — не можется, Казуко — хороший вариант. Несмотря на слова о том, что она не знает, как ему помочь, Крис уверен: из общения с «одним процентом» все равно можно извлечь что-нибудь ценное. Поэтому, наплевав на все, начинает бегать. — Не пойму: ты его жалеешь или все-таки воспитываешь? Рюдзин, севший рядом с Казуко и поделившийся с ней сигаретой, долго думает, прежде чем ответить: — И то, и другое? — Меня бы подобное оскорбило, — Казуко наконец убирает нож за пояс, морщится, пытаясь распустить волосы опухшими пальцами. Рю осторожно убирает ее руку. Расплетает все сам, приятно ероша влажность на затылке. — Как с каким-то… — Обычным человеком? — Рю улыбается. Пожимает плечами. — Он и есть обычный человек, Казу. Ведется, как дитя. Злится тоже. И вместе с тем его ненависти, даже после того, что с ним сделали, недостаточно, чтобы сорваться до насилия в ответ. Якудза из него не выйдет. — Ты всегда говоришь, что эмоции нужно держать под контролем. — Чтобы знать, что держать, нужно хотя бы раз этому отдаться, — плечи идут волной снова. Казуко вздрагивает и отводит взгляд. Ей интересно, считает ли Хасэгава, что сорвался тогда, когда впервые убил другого, еще будучи ребенком. Она не спрашивает. Не хочет поднимать на поверхность очевидно болезненные воспоминания. За годы, проведенные вместе, между ней и Рю устанавливаются довольно нежные отношения — пускай и исключительно платонические. — Ты относишься к нему иначе. Чем он такой особенный, что ты бы не хотел, чтобы он умер? Хасэгава качает головой. Закуривает снова — он делает это так часто и давно, что даже с подобного количества не становится ни плохо, ни хорошо — и, наблюдая за жалкими потугами Ламберта бегать, наконец отвечает: — Мне просто не нравится, когда люди бессмысленно умирают. Личность мальчишки не при чем. Казуко кивает, внутри отвергая этот ответ все равно: ей гораздо больше хочется верить, что Рю по местным меркам достаточно добр с Кристофером, потому что тот все же отличается от других. Эта вера дает ей право упиваться надеждой на то, что, тогда, одиннадцать лет назад, когда Хасэгава расплатился за маленькую девочку пытками до утра, в ней тоже было что-то особенное.
Примечания:
Эта глава вышла с задержкой в расписании, но следующая будет в воскресенье. Зато получилась чуть больше, чем планировалась изначально. Редактура отнимает у меня больше времени, чем хотелось бы, поэтому, пожалуй, на какое-то время будет включена ПБ. Автор будет рад, если вы поделитесь своими впечатлениями об уже случившемся или догадками о грядущем :)
