Глава 5: Вакагасира
12 апреля 2026 г., 20:31
Примечания:
Осторожно, глава вышла довольно «злой», и, хотя подробных графических описаний жестокости в ней нет, я не могу об этом не предупредить. Приятного чтения!
Расписание Криса становится немного разнообразнее. Теперь ко всему предыдущему добавляются зал и редкие визиты Казуко. Из-за того, что, когда девчонка приходит, Рюдзин всегда сидит в номере, задавать вопросы о Хасэгаве и клане не получается. Новый посетитель радует Ламберта все равно: Казуко отличается ехидством, а не занудством, как ее старший. Она регулярно поднимает Крису настроение и совместными усилиями им удается выклянчить у Рю плойку и телевизор, чтобы резаться в файтинги. Ни во что другое Казу играть не хочет: видимо, потому, что больше ни во что и не умеет, а проигрывать «бейбику» даже в диджитал-пространстве не собирается.
Крис иногда и сам этому способствует. Например, когда отвлекается от беспорядочного тыканья по кнопкам геймпада, чтобы взглянуть на Рюдзина. Он заражается этим дурацким закатыванием глаз к потолку от него же. Просто не может не раздражаться, видя, что даже их хохот и крики совершенно не мешают Хасэгаве продолжать работать за столом. Есть ли вообще хоть что-то в этом мире, что способно выбить Рю из колеи?
Кристофер не знает. Но с каждым днем все сильнее именно это хочет узнать.
Разбавленная новым местом и человеком липкая паутина рутины отступает на пару недель. А потом возвращается, снова приводя Ламберта к простой истине: он должен выйти из-за пределов отеля, чего бы это ему не стоило. Больше к Хасэгаве Крис не лезет — он и так еле вывозит адские кардио-тренировки в зале и не хочет, чтобы они стали еще тяжелее. По усмешке, пляшущей в уголках губ Казу, что иногда присутствует в ангаре с ними, Ламберт быстро понимает: несмотря на то, что хочется сдохнуть от нагрузок, по местным меркам Рю его жалеет. Это не ущемляет эго. Если бы Хасэгава муштровал его больше, ночи с Сеиичи скорее всего снова стали бы совершенно невыносимыми от чувства, что его тело — в буквальном и переносном смыслах, два абсолютно разных человека — разрывают на куски. Иногда, когда Ямагути вжимает юное лицо в подушки почти до невозможности дышать, Крис думает, что это жжение в легких куда более терпимое, чем от забегов по тренировочному залу. И впервые начинает задаваться вопросом, кто из «братьев» — глава или вакагасира — более умелый садист.
Сегодня они едут в ангар сильно позже обычного — Рю надолго застревает с бумажной работой, которой становится кратно больше. Что-то происходит. Крис ощущает это по все более замыкающемуся в себе Хасэгаве, чаще пропадающему по ночам; по его мешкам под глазами, что неизбежно наливаются синевой от недосыпа, потому что приезжает Рюдзин под утро, а потом, поспав часа четыре, отрывается от подушек, чтобы первым делом включить ноутбук.
Ламберт скучает, рассматривая пейзаж за тонированным стеклом авто. Он не может привязаться к этим токийским улицам. Их не получается даже отличать друг от друга — не потому, что японские вывески проплывают перед глазами слишком быстро, не позволяя успеть перевести иероглифы, но потому, что, чтобы запомнить, ему нужно по этим улицам пройтись своими ногами, а не «гуляя» по гугл-мэпс, когда удается выклянчить у Хасэгавы телефон.
Рюдзину звонят. Крис не придает этому никакого значения — правую руку главы часто долбят вопросами, сущности которых Ламберт не понимает, да и не хочет понимать. Иногда, когда звонков за день случается так много, что у Хасэгавы от прикладывания трубки краснеет ухо, он позволяет себе глупую шутку: «До тебя как до президента — не дозвониться». Рю морщится, когда слышит ее впервые, а потом реагировать перестает. Кристофер, раньше бросивший бы это, потому что, когда другой не триггерится, подначивать скучно, продолжает все равно. Он учится жить в реальности, где Хасэгава не реагирует почти ни на что и с каждым днем все меньше верит в то, что живет не рядом с андроидом.
Иногда, перед сном, он даже пополняет список кличек, которые бы подошли Рю. Вчера туда, например, добавилась «бездушная железяка». Ламберт, вспомнив об этом, внезапно смеется. Но, столкнувшись со взглядом Хасэгавы, который уже подозрительно долго вслушивается в чужой голос на той стороне звонка и мрачнеет, затыкается мгновенно. Рю морщится. Под заострившимися от усталости скулами начинают играть желваки. Пальцы на кожаной обивке руля сжимаются до побелевших костяшек.
— *Я понял. — взгляд карих глаз перетекает на Кристофера. Хасэгава хмурит брови снова. — *Подготовьте все, буду через двадцать минут.
Когда Рю разворачивает авто через двойную сплошную, абсолютно наплевав на недовольное гудение встречки, и топит педаль газа в пол, Ламберт прилипает спиной к сиденью. Смеяться больше не хочется. Крис не желает знать, что такого сказали Рюдзину, что он так зол. Еще больше ему не нравится факт того, что прямо сейчас к этим — видимо — проблемам он едет в одной машине с озверевшим Хасэгавой.
— Тренировки не будет? — Ламберт сглатывает. Рю молчит. Только сильнее сжимает пальцы на руле. — Ты завезешь меня в отель?
— Некогда, — неохотно, через паузу отвечает Рю.
Ему самому не нравится, что туда он едет с мальчишкой. Он не то что не готов — его это вообще не касается. Однако, у Хасэгавы нет времени искать для Ламберта надежную няньку: Казуко черт знает где, бордель мадам Кику сейчас слишком далеко, а в отеле нет Сеиичи. С учетом накалившейся ситуации, Рюдзин не может оставить Кристофера ни с кем, кроме этих троих. Как ни крути, Ламберт все еще молод, красив и использован в постели только Ямагути. Весь его «мир» об этом в курсе. И Сеиичи едва ли погладит его по головке, если узнает, что его игрушку украли и разложили на столе всемером.
***
— Где мы? Зачем мы здесь? Место, в которое они приехали, не похоже на город. Несмотря на то, что Кристофер все еще не способен с такой скоростью читать дорожные таблички, минимум зданий вокруг намекает на промзону. Она, утонувшая в темноте, которую приносит с собой вступающая в свои права ночь, пугает Ламберта сильнее спальни Сеиичи в обманчиво-нежных бежевых тонах. — У меня работа, — Хасэгава глушит двигатель и ненадолго закрывает лицо руками. Потом достает из бардачка сигареты и закуривает, чтобы успокоить нервы. У него есть эти полторы минуты — все равно нужно выдать Крису хоть какие-то инструкции. — Ты идешь рядом со мной, ничего не говоришь, ни во что не вмешиваешься, смотришь в пол. Делаешь только то, что скажу я. Понял? Несмотря на то, что голос Хасэгавы звучит буднично, содержание пугает все равно. Ламберт чувствует, что еще чуть-чуть — и начнет от страха икать. Рю эта его нетипичная бессловесность внезапно бесит. Автомобиль затапливает душный запах угрозы. — Ты меня понял, Кристофер? Ламберт, сглотнув, кивает головой, как котик в азиатской кафешке, что никогда не может остановиться махать лапкой посетителям: — Понял. Ответить получается только по одной простой причине: аромат. Кристофера так пугает мысль, что он впервые в жизни чувствует не чужой одеколон, запах табака или крови, а запах феромонов, что происходящее отступает на второй план. Этого просто не может быть. Наверное, он просто перенервничал. Беты не источают запахи и не чувствуют чужие. Рассудок, несколько с лишним месяцев закованный в пределах практически одной комнаты, просто играет с ним злую шутку. Именно с этой мыслью, все еще на ватных ногах, Кристофер выходит из машины на улицу, следуя за Рюдзином молчаливой, покорной тенью. Он старается смотреть только на пятки лакированных ботинков старшего, но взгляды уважительно расступившихся подчиненных, прикованные к нему с жадным интересом, чувствует все равно. Ламберт поднимает глаза и тут же жалеет об этом, мельком уловив эмоцию на лице незнакомого якудза. На него смотрят как на кусок мяса, который нельзя надкусить. Пока нельзя. Потому что он все еще не надоел Сеиичи и с ним рядом Рю. Ламберт внезапно думает, что его жизненные стандарты сдвинулись еще на одно деление: быть подстилкой главы Ямагути не так противно, если представить, шлюхой для скольких здесь он может стать, стоит кёдаю Хасэгавы потерять к нему интерес. Крис сглатывает. И, как юнец после попойки, что блюет в унитаз, обещает себе в следующий раз куда серьезнее относиться к наставлениям мадам Кику. В последнее время от секса с Сеиичи можно даже получить удовольствие: в его спальне на тумбочке появляется полный тюбик смазки, и, хотя Ямагути продолжает скорее кусать нежное тело, чем целовать, Ламберт начинает возбуждаться все равно. Крис не может объяснить этого словами, просто чувствует — по причинам, которых он не знает, Сеиичи в последнее время смягчился. Быть может, не в глазах нормальных людей, но в глазах того, кого лишили девственности насухую, мучая почти до отключки — определенно. Думать о сексе и искать причину изменений того, кого за глаза Ламберт называет «ненасытным дьяволом», дальше не получается. Перед глазами, опущенными в пол, среди кучи лакированных туфель и шнурованных ботинок внезапно попадаются голые ноги. И Кристофер, нарушая приказ Рюдзина, поднимает взгляд снова. На этот раз надолго. Он жалеет об этом куда больше, чем о замеченном ранее похотливом желании в глазах какого-то не запомнившегося ему якудзы. Все японцы, кроме Рю и Сеиичи, для него, как для европейца, все равно в основном пока одинаковые. Мужчине, привязанному к стулу, сидящему в одном нижнем белье среди всех этих странных заводских, но очевидно не работающих, станков, около сорока. Может, чуть больше. Точно определять года мешает едва заметная щетина пленника. Крис перестает ориентироваться даже в оттенках мужской небритости, нахально привыкнув к тому, что у Хасэгавы, каждое утро проходящегося по своей коже лезвием, лицо гладкое всегда. На ум приходит абсолютно идиотская мысль о том, что день, когда Рю не побреется, будет значить, что он попросту умер. Так ведь и ведут себя настоящие роботы, что, ввиду своей программы, не способны отойти от нее ни на йоту? Несмотря на отчаянные попытки переключиться хоть на какие-нибудь глупости о «бездушной железяке», аромат крови и предстоящего кошмара проникает в Ламберта все равно. Он ласкает его ноздри, нежно кусает кожу, лишенную шрамов, незаметно, но быстро вливается в кровоток. Страх стучится в дверь рассудка Кристофера снова: с той же силой, как когда Сеиичи угрожал его глазам ножом. Ламберт сжимает ладони в кулаки и с ужасом осознает, что те невероятно ледяные и потные. Хотя, судя по тому, что Хасэгава только сел на стул, стоящий перед почти обнаженным мужчиной, в представлении начинается лишь первый акт. — *Что пошло не так на встрече, Масато? Голос, который и до этого Крис считал неласковым, становится жестче. Поза Рю, склонившегося к мужчине вперед и сосредоточенно рассматривающего его лицо, не выглядит агрессивной. Ламберт считывает напряжение все равно: люди вокруг, и до этого вытянувшиеся по струнке, пытаются не шевелиться даже при дыхании. Крис заражается этим страхом, как бубонной чумой. Не помогает даже то, что по отношению к нему Рю никогда не был физически жесток. Напротив. То, что его все так боятся, а он привык дергать его, как тигра за усы, заставляет похолодеть только сильнее. — *Масато, ты же знаешь, что я не люблю повторять свой вопрос. Кристофер смотрит на мужчину. Ему снова хочется умолять абсолютно незнакомого человека, чтобы тот просто сделал так, как ему сказал Рюдзин. Слова застревают в горле. Ламберт ощущает себя русалочкой, у которой Урсула отняла голос. В детстве ему нравился этот мультик. А он — нравился девчонкам в детском элитном садике за то, что мог поддержать об этом разговор. Крис переводит взгляд на спину Хасэгавы и вздрагивает. На прекрасного принца, ради которого можно променять свою вербальность на ноги, тот не тянет. Сейчас Рю, ни разу не повысивший голоса, пугает Криса больше, чем свора обезумевших голодных шавок. Поэтому взгляд зеленых глаз возвращается к связанному мужчине за сорок. На него смотреть тоже страшно, но хотя бы не настолько. — Опусти глаза в пол, Кристофер. Ламберт вздрагивает. Как он только понял? Даже не обернулся. — *Сеиичи-сама будет не в восторге, что вы притащили сюда гайдзина. Я подожду с ним на улице, — рука какого-то якудза тянется к дрожащим запястьям Кристофера. Он поднимает голову, смотрит в его лицо. Не помнит, тот ли это самый, что пялился, как на шлюху. Азиаты ему на одно лицо. — *Тронешь его хоть пальцем, и я оторву их поочередно, сначала медленно спилив по краю тупым лезвием. Руки, тянущиеся к Ламберту, останавливаются, не достигнув своей цели. Мужчина шумно сглатывает, хотя Рю даже не обернулся. Хасэгава требовательно протягивает ладонь в сторону — и подчиненные начинают быстро, но совсем не хаотично шевелиться, чтобы принести ему ведро, мешок с чем-то сыпучим внутри и шлифовальную машинку. Якудза, которого интересовал Крис, отступает назад. Все здесь знают: Хасэгава не любит повторять не только вопросы. Предостережения тоже. Рю все же оборачивается — только ради Ламберта. Тяжело смотрит глаза в глаза, молча сжав губы в тонкую нить. И Кристофер подчиняется. Покорно смотрит в пол, запоздало думая, что этот взгляд — небывалая привилегия; бессловесное, но все же повторное предупреждение, которые Рюдзин на дух не выносит. Крис слышит жужжание шлифовальной машинки. Потом — крик. Его глаза широко раскрываются, когда на кеды попадают алые брызги с бежевыми мелкими ошметками, напоминающими ворсинки. Еще секунда уходит на то, чтобы осознать, что это не ткань, а человеческая кожа. Ламберт шумно выдыхает, выпустив из легких весь кислород. Сердце в груди заходится в бешеном джайве. Инструмент перестает издавать звуки. Ложится на пол, попадая в поле зрения зеленых глаз. Рю пересыпает в ведро содержимое мешка — что-то белое и едва блестящее. По тому, как крупинки растворяются в воде, размешиваемые до состояния кашицы, Ламберт опознает соль. Рука с длинными пальцами, обычно подающими ему полотенце вечером после принятия ванной, щедро зачерпывает содержимое и опускает на содранную инструментом кожу чужих ног с оглушительным шлепком. Мужчина воет от боли. Пальцам, которые так нравились Кристоферу до этого момента, все равно: они развозят соль по поврежденному эпителию от бедер до колен, ни разу не вздрогнув. Со второй ногой происходит тоже самое. — *Мне привести Юто, чтобы ты начал говорить, Масато? Мужчина, игнорирующий до этого и вопрос, и пытку солью, вздрагивает, издав грудью клокочущий стон. Но, вопреки молитвам Ламберта всем богам — существующим и нет — продолжает молчать. А Рю, так больше ничего и не сказав, продолжает эту дрянную пытку все равно. Проходит минут десять, пока голос мужчины не начинает сипеть. Кричать у него уже просто не получается. — *Это я виноват. Не он. — *Хорошо, — Рю соглашается легко. Даже стряхивает остатки соли с ладони обратно в ведро и укладывает руку на свои брюки. Подчиненный начал говорить — продолжать просто мучить дальше, негативно подкрепляя хорошее поведение, попросту глупо. Тем более что истязать других Рюдзину совсем не по душе. Просто это тоже часть его работы. — *Юто не виноват. Что случилось на встрече, Масато? Кристофер проклинает себя, врожденную страсть к языкам, въедливость Хасэгавы в том, что касается обучения и больше всего то, что мужчины достаточно медленно и разборчиво разговаривают, чтобы он мог улавливать по крайней мере общий контекст происходящего. Сейчас он предпочел бы малодушно радоваться абсолютному незнанию японского. Мужчина молчит. Рука тянется к соли снова. Вздрогнув, Масато начинает отвечать. Неважно, что ему сорок с лишним и он в клане давно. От того, насколько это больно, сдался бы любой. — *Господину Такаяме не понравилось, как Юто оформил документы. Мы не принесли третий экземпляр, переведенный для его английских посредников. — *Дальше, — ладонь Рю замирает над ведром, отжимая ком соли от лишней влаги. — *Он потребовал отлупить его в назидание при всех. Я отказался. — *Почему? — *Он мой сятэй, его ошибки — моя ответственность. Пауза повисает в воздухе ненадолго. А потом рушится, как и все надежды Кристофера на то, что это всего лишь сон. — *Наказывать его — тоже твоя ответственность. Мужчина молчит. Рю подносит руку с солью ближе к истекающей кровью плоти, которую до сих пор продолжает передергивать нервными укусами импульсов боли. — *Ты ему отказал. Что было дальше, Масато? — *Господин Такаяма разозлился. Потребовал отрубить мальчишке палец. — *И? — *Я положил на стол свою руку, — их взгляды скрещиваются. У Рю под скулами снова пляшут желваки. Быть идиотом единожды — простительно в глазах Хасэгавы. Дважды — уже перебор. Они оба это понимают. — *Ты оскорбил его, Масато. Проигнорировал даже второй шанс, который тебе вежливо предоставили. Неужели спустя столько лет внутри семьи ты не выучил, что после второго пропущенного предупреждения в ход всегда идет сталь? Сделка сорвалась. Деньги большие. Больше того — из-за глупой выходки четверо твоих братьев теперь лежат в больнице. В воздухе повисает пауза. — *Я бы поступил так снова, Рюдзин-сама. Пальцы медленно мажут по обнаженной ране, сочащейся кровью и сукровицей. Мужчина больше не может кричать — только вздрагивать и дергаться с такой силой, что ножки металлического стула, возя по бетону, оставляют заметные полосы. Кристофера от этого скрежета начинает тошнить. — *Ты уверен в своих словах, Масато? — *Я бы поступил так снова, Рюдзин-сама, — мужчина сипит, но продолжает говорить и смотреть в карие глаза с расширившимися от гнева зрачками-блюдцами все равно. — *Не обессудьте. Я уважаю вас и то, как вы поступаете сейчас. Господин Такеши был бы доволен тем, как вы исполняете обязанности. Гораздо лучше, чем я. Ламберт давится слюной, сглатывая изо всех сил. От того, с какой покорностью и уважением говорит Масато, когда его пытает Рю, желчь поднимается по пищеводу вверх. Крис замирает на грани панической атаки. Сердце колотится где-то в ушах. Он думает, что знает, что будет дальше. И одна мысль о том, что кто-то сейчас умрет прямо на его глазах от руки того, кто ни разу не позволил себе даже в шутку шлепнуть Ламберта, как бы тот ни бесил, сводит его с ума. Рюдзин протягивает руку в сторону. Кристофер, вопреки предупреждениям, ползет взглядом вверх. Один из подчиненных вкладывает во влажную ладонь нож. — *Руку. — *Стоит ли марать костюм моей кровью, если убьете все равно? Хасэгаве стоит всех моральных сил не закипеть не только внутри, но и снаружи. Он не может сорваться. Его статус не предусматривает опции слабости. Поэтому Рю лишь молча, требовательно протягивает руку вперед. — *Ты знаешь правила. Они одинаковы для всех. В ладонь с длинными, еще не тронутыми морщинами взросления пальцами, ложится более уставшая и дрожащая. Хасэгава вытягивает ту на себя, держась за кончик пальца. Юбитсумэ — ритуальное отрезание фаланги пальца — случается куда быстрее, чем Крис может себе представить. Масато даже не вскрикивает, только, почти с облегчением, выдыхает. Живи они гораздо раньше, из Хасэгавы вышел бы хороший, совершенно правильный палач: не наслаждающийся насилием, способный в одно движение сделать ровный, правильный срез. Рю четко разграничивает пытки и задолго до его рождения появившуюся традицию. Последняя не относится к тому, что должно мучить человека. Страдать Масато придется не из-за пальца, а из-за последствий, которые влечет его отсутствие — и среди гражданских, и среди якудза. Потому что все в Японии знают, что это значит. Никому не нужный обрубок летит на пол. Если бы Масато повел себя иначе, Рюдзин, не любящий пустых смертей, разрешил бы ему самому отрезать фалангу. В этом ведь и есть весь смысл: покаявшийся виновник преподносит часть своего тела старшему, доказав осознание тяжести проступка. Масато не признает вины. Хасэгава уродует его сам. И теперь простое наказание, не влекущее за собой изгнания, превращается именно в него. Собаке, которая не умеет вовремя виновато уткнуться в хозяйский сапог, в клане не место. Рюдзин поднимается со стула, вернув одному из якудза нож. Кристофер ощущает, как в груди расступается, позволив хоть немного вдохнуть. Он ошибся. Хасэгава не настолько подонок, чтобы убить своего. Только вот глаза Масато, все еще прикованного к стулу, почему-то наполняются ужасом. Ком затыкает дыхательные пути Ламберту снова. Он что-то не так понял в их разговоре на японском? Хасэгава отодвигает стул, делает шаг в сторону и закрывает мальчишке обзор на предателя семьи. Карие глаза смотрят с укором за то, что Ламберт — просто, блять, необучаемый — снова поднял взгляд. Разбираться с этим прямо сейчас нет никакого смысла. Кристофер все равно позеленел так, что своей дуростью наказан сполна. — *Я закончил, — бросает Хасэгава остальным, а потом переходит на английский. — Поехали. Больше здесь делать нечего. Рю хватает Кристофера за локоть. Мальчишка в таком ужасе, что едва ли способен передвигать ногами самостоятельно. — *Рюдзин-сама, — голос из-за спины, что устал вопить от пыток, прорезается с невиданной для состояния измученного человека громкостью. — *Господину Такеши не понравится, что вы проявили жалость, пощадив меня. — *Я не буду убивать без нужды. Ты достаточно наказан, — Рю оборачивается, спокойно глядя в глаза, а потом, без всякого удовольствия, заканчивает, потому что во взгляде напротив понимания не прибавляется. — *Юто умер в больнице час назад, оторвался тромб во время повторной операции. Живи с этим, Масато. И, пока Хасэгава, больше ни разу не обернувшись, выволакивает Кристофера из заводского помещения, как какую-то безвольную куклу, тот думает только об одном: Такого нечеловеческого крика до этой секунды он еще не слышал ни разу.***
В черной тойоте цельсиор с тонированными стеклами тихо как никогда. Кристофер, в начале знакомства с Рюдзином предпочитавший молчать, а потом болтающий без умолку, теперь старается даже не дышать. От одного присутствия Хасэгавы по его позвонкам туда-обратно маршируют липкие полки мурашек, вызванных отвращением. Разумеется, он догадывался, что Рю не чист на руку. Несмотря на абсолютно индифферентное отношение к Японии до приезда сюда, даже до Ламберта долетали стереотипы о культуре якудза. Крису было все-таки не пять, чтобы не понимать: Хасэгава наверняка может быть связан с грабежами, рэкетом, публичными домами и даже сбытом наркотиков. В последнее верилось особенно с трудом — Рю слишком хорошо выглядел и никакими зависимости, кроме никотиновой, судя по всему, не страдал. Иногда Крис вспоминал слова старого школьного знакомого, за деньги папаши попробовавшего все: «владелец кормушки никогда не употребляет». На наркотики Ламберт ставил все равно меньше всего. Они занимали почетное второе место в системе человеческих грехов согласно ценностям Криса. Рю, который никогда не позволял себе грубостей, не то что к «подарку» своего босса, но и к самой обычной проститутке, на человека такого сорта похож не был. Впрочем, теперь, когда он своими глазами увидел, на что способны пальцы, нежно сушившие ему волосы несколько месяцев подряд перед сном, уверенность пропадает и в этом. Кристофер не хочет вспоминать, но лицо Масато все равно стоит у него перед глазами. От этого взгляда — преданного, уважительного, пускай и ни капли не признающего вины, открыто направленного на руку хозяина, разрушившего его тело и жизнь, тошнит до сих пор. Криса затапливает немой истерикой, переходящей в панику. И, несмотря на то, что на том железном стуле сидел совсем не он, в этот момент Рюдзина он ненавидит в разы больше его — уже бывшего — подчиненного. Пальцы смыкаются на руле и ручке коробки передач раньше, чем Ламберт успевает задуматься о последствиях своего поступка. Он просто резко дергает — и то, и другое. Хасэгава, потерявший бдительность на ночной дороге, не успевает его поймать. Машину бросает в неконтролируемый занос, а потом везет по обочине и в кювет. В салоне страшно болтает. Кристофер не пугается. Ему иррационально кажется, что умер он уже там — в холодном заводском помещении, где ошметки человеческой кожи прилетели на кеды. Сдохнуть, вопреки ожиданиям, не получается. Ремни безопасности крепко держат Ламберта, и от удара тачки о столб — водительской, а не пассажирской стороной — внутри желудка пустая желчь просто совершает очередной адский кульбит. Рюдзину достается больше. Столб вминает его дверь внутрь, делая цельсиор похожим на помятый гнилой банан. Когда Хасэгава клюет носом, ему прилетает рулем в лоб. Пустую полузаброшенную дорогу разрезает гул гудка. Птицы, испуганно каркая, взмывают вверх, в возмущенной истерике хлопая крыльями. Крис хочет отстегнуть ремень, открыть дверь и побежать. Неважно куда. Куда угодно — лишь бы подальше от Хасэгавы Рюдзина. Доброго, черт побери, бога-дракона. Сегодня Ламберт достаточно насладился его «добротой». Даже Сеиичи никогда не хотелось убить. Рюдзина захотелось. Сегодня. Замок ремня клинит. И Ламберта взрывает долго сдерживаемой внутри, клокочущей истерикой, что булькала и бурлила в нем с тех пор, как Рю вечером взял трубку и помрачнел. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Хасэгава, наконец оторвавшись от руля и ощущая, как из рассеченной брови по лицу растекается горячая кровь, поворачивает голову. Гудок затыкается. В нем даже смысла нет никакого: Ламберт вопит и пинает бардачок с такой силой, что способен дать фору целой парковке заливающихся воем машин. Рю морщится. Подавляя чувство внезапной тошноты — где-то задней мыслью отмечая, что это, скорее всего, последствие сотрясения — фокусирует взгляд на мальчишке. Он ловит руки, пытающиеся выцарапать ему глаза, рефлекторно отмечая, что хоть что-то полезное о выживании Кристофер все же запомнил. Глаза — слабое место. На то, чтобы не сжать запястья Ламберта до синяков, что завтра разойдутся лиловыми подтеками, сознания уже не остается. — Добрый бог?! Ты ебанный псих! За что ты вообще его покалечил?! Почему нельзя было просто поговорить?! Он всего лишь защищал близкого человека! Кристофер орет так, что у Рю закладывает уши. Он не пытается ничего объяснить. На языке разливается привкус горячего металла. Хасэгава еще слишком сильно не в себе, чтобы понимать — течет ли кровь изнутри рта или только в него, попадая туда с брови. Это продолжается минут пять и кажется, что Ламберт никогда не прекратит пинаться, кусаться и пытаться вырвать свои руки из пальцев, что теперь пугают его куда больше ножа, брошенного в тренировочном ангаре. Рюдзин молчит. Немо выслушивает бессвязную истерику, полную грязных эпитетов о падении его личности. Это — почти — не трогает. Хасэгава стал частью семьи в семь и за последующие двадцать лет достаточно узнал о себе от других, чтобы сейчас начать кричать в ответ. Выход из себя в принципе никогда не являлся для него решением. Даже когда он был ребенком, лежащим на асфальте и задерживающим дыхание, чтобы поймать крысу, лишь бы сожрать хоть что-то. Отпустив одно из запястий, уже налившихся краснотой от силы сжатия, Рю отстегивает свой ремень безопасности. Затем дергает чужой. Тот не поддается. Пальцы — до сих пор соленые — расправляются с тем ножом. А потом Хасэгава утягивает мальчишку к себе на колени, утыкая Криса лицом в шею, как котенка. Ожидаемо получает укус. За ним — десятки ударов в грудную клетку озверевшими от истерики, но все еще слишком слабыми, чтобы по-настоящему навредить, кулаками. Рюдзин не сопротивляется и не бьет в ответ. Даже заткнуться не просит — только вжимает лицо Ламберта в ямку собственного плеча до тех пор, пока костюм не начнут пропитывать горячие слезы, пришедшие градом после вспышки агрессии. Хасэгава не знает, сколько времени проходит перед тем, как Крис, исчерпав весь запас энергии — и физической, и эмоциональной — наконец отрубается. Так и не сняв мальчишку с затекших колен, Рю тянется к бардачку, достает сигарету и закуривает. Потом нашаривает в пиджаке мобильный: — *Можешь меня забрать? Я в порядке, тачка в хлам. Да. Сейчас сброшу геометку. Телефон прячется обратно в карман. В рот ложится новая сигарета. И Рю, наконец, забывается: курит одну за другой, прикрыв глаза и на автомате поглаживая чужую спину рукой. По рубашке Кристофера расползаются белесые песчинки остатков соли его ладоней.***
Осторожно переодев Ламберта, который даже пару раз успевает открыть глаза, в которых нет и намека на нормальное сознание, Хасэгава укладывает его на кровать. Мальчишка, поморщившись, бормочет что-то себе под нос, комкает одеяло, пропуская его между ног, и, перевернувшись на бок, проваливается в более глубокий сон. Рюдзину спать совсем не хочется. Поэтому, несмотря на время, он устало снимает с себя пиджак и садится за стол, а затем открывает ноутбук. Яркий свет бьет в лицо, заставляя скривиться. Хасэгава даже не пытается переодеться — он почти всегда работает в костюме, это просто привычка, которая помогает ему переключаться между отдыхом и нет. Первого в его жизни практически не находится. Для него просто нет места. Когда ты вакагасира, обязанности и жизнь сплетаются в такой тугой узел, что развязать его, не порвав канат к черту, не представляется возможным. Рю кликает по документам. Уныло просматривает очередные, похожие друг на друга договоры о поставках в заведение на улице, которая всего пару недель как отошла клану Ямагути, закуривает. Пока Кристофер спит — даже нотации слушать не придется. Он не столько слышит, сколько чувствует, что дверь в комнату открылась и пропустила внутрь третьего. На стол, тихо звякнув, встают пара бокалов и бутылка виски. Рука, легшая на плечо, разворачивает корпус Хасэгавы в бок, чтобы ее хозяину было удобнее приземлиться на брюки в соляных разводах. — *Прекрати, мальчишка на кровати. — *Он спит, — виски разливается по бокалам. Рю, поморщившись, берет один из них, наполненный на две трети. Виски ему не нравится: оседает вязкой пленкой на языке. Поэтому пьет Хасэгава залпом, опрокинув все разом и отправив по пищеводу вниз за пару крупных глотков. — *Плохо прошло? — *Обычно. Ты не хуже меня знаешь, что в наказании собственных людей нет ничего приятного. — *Я, в отличие от тебя, выбрал более простой путь — делать вид, что мне это по душе, — пальцы развязывают галстук, сейчас больше напоминающий удавку. Потом принимаются за пуговицы рубашки. — *Он тебе нравится? Рюдзин хмурится. Ему требуется дождаться чужого кивка на кровать, чтобы понять, о чем вообще идет речь. Карие глаза закатываются вверх. — *Нет. — *Тогда почему то, что он наговорил, тебя так задевает? Хасэгава молчит. Он не знает ответа на этот вопрос. Где-то на задворках начинает шевелиться хвост мысли, что пытается нащупать уставший рассудок, но ловит его другой. Тот, кто фривольно сидит на коленях. — *Думаю, тебе просто неприятно вспоминать о том, что для людей вне нашего маленького мира ты чудовище. — *Наверное. Без разницы. Выйти из семьи я могу только вперед ногами. Рю пожимает плечами. Они снова пьют. Жадно, быстро. Пальцы расстегивают последние пуговицы. Спускают рубашку с плеч, очерчивая ручьи шрамов. — *Одно твое слово — и я отпущу тебя. Хочешь? Ладони спускаются ниже. Туда, где под кожей гулко, совершенно размеренно бьется сердце. Хасэгава долго молчит, ощущая, как виски растекается по слизистым своей вязкостью. Точно такой же, какая всегда присутствует в глазах напротив, в которые он смотрит вот уже двадцать лет. — *Нет. Сеиичи улыбается. Единственный, кого он целует, стремясь доставить удовольствие другому, а не себе — его вакагасира.
Примечания:
Я буду рад, если вы поделитесь своими впечатлениями от прочтения. До встречи в ближайшую среду!
