The God of the River Valley

      Рю ведет себя как обычно. Кристофер — больше нет. После случившегося в той промзоне вопли и лицо Масато не выходят у мальчишки из головы. Хасэгава, продолжающий спокойно жить дальше и находиться рядом, одним своим видом неустанно напоминает о произошедшем. Сравнение приставленной к нему няньки с бесчеловечным андроидом больше не кажется Крису смешным.              Ровно три дня Рюдзин предпринимает попытки с Ламбертом поговорить — не о том, что случилось, а в рамках их рутинных занятий, которые Крису уже приелись. А потом Хасэгава просто принимает правила этой дурацкой игры в молчанку, на четвертые сутки положив перед Крисом стопку новых учебников японского и коротко обозначив вслух:              — Разговариваешь ты со мной или нет — язык придется учить все равно.              Голоса в номере, отведенном «подарку», после этого замолкают окончательно. Казуко, как назло, не появляется тоже. К концу второй недели этой холодной войны, которую развязал сам Кристофер, он уже начинает жалеть, что не выбрал на Рю хотя бы просто снова наорать.              Поэтому, в очередной раз приехав в тренировочный ангар под вечер и внезапно услышав, что оттуда доносится множество мужских голосов, Ламберт больше радуется, чем пугается. Окончательно его отпускает в момент, когда среди кучи по пояс голых якудза, устроивших некое подобие развлекательных боев, показывается знакомая макушка с двумя длинными косичками. Казуко.              Девчонка улыбается и дружески хлопает Криса по плечу.              — Давно не виделись, бейбик. Выглядишь тухло, — ей совершенно не стыдно за свой комментарий. Ламберт даже не уверен, что Казу в принципе способна испытывать это чувство. Казуко переводит взгляд на Рю. — *Привет. Ты же будешь участвовать? — Хасэгава кивает. Молчит и с ней, словно по привычке. — *Тогда я могу забрать его?              Снова кивок. Казуко, улыбнувшись, тянет Кристофера мимо двери раздевалки дальше, на трибуны. Они забираются на самый верх.              — В чем Рю будет участвовать?              — Даже не спросишь, как у меня дела? — карие глаза смотрят с насмешкой. Казуко, заметив насупленный взгляд Ламберта, который без настроения с тех пор, как у него случилась истерика, миролюбиво машет ладонями. — Ладно-ладно. Я поняла, вы оба не в духе. Пару раз в месяц те, кто хочет и свободен, собираются здесь, чтобы подраться.              — Зачем? Им в обычной жизни мордобоя мало?              — Это помогает сбросить стресс, — Казуко пожимает плечами. Смотрит на нахмурившиеся брови Криса и, вздохнув, продолжает. — Ты катаги, тебе сложно понять, но на чем-то подобном и держится допустимый градус раздражения. Здесь любой — от младших сятэев до главы — может выпустить пар. Большая часть работы не подразумевает насилия, Кристофер. К нему прибегают, когда другие аргументы уже не работают. Психотерапия, сам понимаешь, для нас не то чтобы вариант, а выполнять обязанности, постоянно пребывая на взводе, невозможно. К тому же здесь можно кулаками, без риска смерти, решить накопившиеся обиды, вне зависимости от положения в иерархии, и не доводить все до кровопролития.              — То есть пальцы отрезать никому не будут? — иронично фыркает Крис. Жалеет он об этом тут же. Когда перед глазами встает покатившаяся по полу фаланга Масато, снова начинает тошнить.              — Когда ты успел на юбитсумэ посмотреть? — Казуко удивленно вздыхает. К несчастью, Ламберт находит в ее глазах не такое же отвращение, а интерес.              — Ты что, тоже не считаешь это варварством?              — Варварством? — Казу зависает. В первую пару секунд вопрос ставит ее в тупик. Потом она вздыхает и качает головой. — Нет, Кристофер, не считаю. Юбитсумэ — это хорошая практика для нас. Идеальный компромисс, извинение, которое можно принести, и тогда никому не придется ни лишаться жизни, ни лишать ее.              — Самое настоящее варварство. Нормальные люди просто извинились бы словами через рот, — Ламберт кривится и отворачивается.              Он начинает скользить взглядом по татуированным торсам незнакомых людей, собирающихся вокруг рингов, на которых постоянно меняются соперники. Случайно цепляет взглядом Рю. Черт. Ламберт мгновенно вспоминает о том, как тяжело было все эти две недели держать обет молчания с Хасэгавой и резко разворачивается к Казуко. Боится, что она тоже обидится и замолчит. С кем тогда ему разговаривать? Не с Сеиичи же, который в среднем раз в трое суток говорит только: «расслабься», «раздвинь ноги шире» и «глотай». Вот уж точно интеллектуальные беседы.              — Почему извинений недостаточно? — пожалуй, Кристоферу стоило бы для начала извиниться самому, чтобы точно замять конфликт. Не хочется. Поэтому он задает вопрос, надеясь, что Казуко достаточно отходчива, чтобы не бросить его тут одного. — Зачем отрезать палец? Почему не… не знаю, порка?              — Эротическая что ли? — Казу смеется. И, несмотря на то, что явно задирает Криса в ответ, он расслабляется. Не обиделась. — Пальцы всегда на виду, дурачок. Когда ты отрезаешь себе фалангу, то показываешь всему миру — и якудза, и катаги, — что ты провинился, раскаялся и готов остаться с оябуном до конца. Потому что с такими руками тебя ни на одну приличную работу не возьмут, не сдадут тебе квартиру, не заведут счет в банке. Все или ничего. Это серьезный поступок, понимаешь, бейбик?              Ламберт отрешенно кивает. На самом деле он не уверен, что понимает. Больше всего его вводит в ступор не отрезание фаланг само по себе, а то, что все здесь к этому относятся примерно так же равнодушно, как к чистке зубов по утрам. Кристофер чувствует себя лишним. У него от этого дерьма — каждый раз мурашки по спине.              Думать об этом долго не приходится. Все внимание Ламберта притягивает к себе внезапно раздевшийся по пояс Рю, вышедший на ринг после короткой разминки.              Казуко комментирует его первый бой с каким-то неизвестным Крису якудза, второй, третий, четвертый. Крис слушает ее вполуха — все равно ничего не понимает в этих странных названиях приемов. Наблюдение за тем, как двигается Хасэгава, захватывает его целиком и полностью.              — Ты в порядке, бейбик? — Казу мягко касается ближайшего к ней запястья Ламберта. Только в этот момент, наконец опустив взгляд на свои руки, он внезапно осознает, что уже давно сжал их в кулаки. — За Рю переживаешь?              Крису приходится вывернуть изнутри все свои запасы тактичности, чтобы, улыбнувшись, смущенно кивнуть. Он ловит себя на совершенно другом: ему не то что не жаль Хасэгаву, сейчас он бесит его еще сильнее.              Просто потому, что даже после пыток двухнедельной давности и игры в молчанку, Рюдзин продолжает вести себя как ни в чем ни бывало. Ни один якудза в этом зале не остается таким же спокойным и не действует так же выверено, холодно, как он. Он держит дистанцию, считает наперед и никогда не смотрит своим противникам в глаза: читает только язык тела. Степень ощущения чужого высокомерного безразличия умудряется добраться до Криса даже на таком расстоянии, снова скручивая желудок в тугой комок, пытающийся протолкнуть обед в обратном направлении.              — Может…              — О, а вот и Сеиичи-сама! Не знала, что он тоже будет.              Они говорят одновременно. Громкий возглас Казуко и интерес, вспыхнувший в ее глазах, заставляют Криса через силу повернуться обратно к рингу, на котором все еще стоит уже покрывшийся потом после четырех спаррингов подряд Хасэгава. Собственное трусливое «может, куда-нибудь отойдем?» застревает в глотке намертво. Ламберт не может поверить, что эти двое сейчас будут драться.              Рубашка Ямагути летит на канаты ринга сразу после того, как его люди расступаются, пропуская босса вперед без очереди. Казуко комментирует снова, а Крис — снова не слушает. Жадно пожирает глазами этот странный тандем, в котором есть только равные, но абсолютно противоположные. Сеиичи дерется, улыбаясь, сильно прессингуя и явно получая удовольствие. Рю остается безразлично-ледяным. Ощущению того, что Хасэгаву абсолютно ничто не способно растопить, не способствует даже фактор того, что он явно устал после предыдущих стычек: дыхание стало тяжелее, а шаги — осторожнее.              Хасэгава ломается все равно. Не пропускает — просто не выдерживает напора сломавшего защиту и пробившего в голову удара. Беззвучно вздрогнув, Рю опускается на колени, уперевшись ладонями в пол. Кристофер чувствует, как внутри растекается патока извращенного удовольствия. Он испытывает неимоверное облегчение от того, что в этом мире есть хоть кто-то способный поставить дурацкого человека-робота на колени. Даже если это не он сам.              А потом Ямагути переворачивает чайный стол вверх дном.              Он не начинает счет нокаута, не добивает и даже не протягивает Хасэгаве ладонь: встает на колени рядом сам и, змеей протиснувшись под чужую руку, медленно помогает Рю подняться и спуститься с ринга. Больше того, как покорно вакагасира позволяет другому умыть себя в раковине, его поражает только то, что в воздухе не витает ни капли возмущения или недоумения. Все признают этот странный поступок, как данность. Бои без какого-либо промедления идут дальше.              — Казуко, а что находится в той комнате? — когда пара кёдаев, вокруг жизни которых теперь крутится собственная судьба Ламберта, выходят на улицу — видимо, покурить — Крис наконец решается спросить. Дальняя дверь в ангаре так и продолжает его манить.              — В той — это в какой? — Кристофер кивает. — Ааа… Это тренерская. Хочешь посмотреть?              — А можно?              — Почему нет? Человек, учивший Рю и Сеиичи-сама искусству боя, здесь уже давно не появляется. Они используют ее просто как личную раздевалку. Пойдем покажу.              Крис изо всех сил старается держать себя в руках. Чем ближе они подходят к двери, за которую — он в этом уверен — заходить ему нельзя, тем сильнее он сгорает от нетерпения наконец узнать, что та прячет внутри.              Комнатка оказывается меньше, чем он рассчитывал. Зато хлама в ней — старых перчаток, эластичных бинтов, каких-то журналов с беглыми записями — целое море. А еще очень много фотографий. И, несмотря на то, что до этого момента Крис никогда не задумывался о том, что и Сеиичи с Рю когда-то были детьми, глядя на снимки, он абсолютно уверен: на снимках они.              Мальчишкам на фотографии, за которую цепляется взгляд, не больше семи-восьми. Криса удивляет, что на них абсолютно одинаковые, совершенно стандартные, в равной степени вымазанные грязью, простецкие шорты с футболками. Как у и правда равных. Братьев. Радикально их отличает только одно: пока левый улыбается во весь рот, второй смотрит как будто в душу, насквозь.              — Рюдзин — тоже сын какого-то якудза?              — Он сын господина Такеши, как и все остальные, — Казу отвечает на автомате. Только по недоумению на лице Криса считывает, что тот понял ее превратно. — В смысле, он его кобун. Кровного родства между ними нет.              — Тогда почему они на фотографии вместе, если еще такие маленькие?              — Господин Такеши забрал Рю с улицы ребенком, сразу рассчитывая вырастить из него вакагасиру для сына, которого всю жизнь готовил занять его место. Они росли в одном доме. Как равные.              — У вас так разве принято? — Крис задумывается. Несмотря на то, что познания о структуре азиатских организованных преступных группировок у него сугубо киношные, его все равно преследует чувство, что здесь что-то в корне неправильно.              — Нет, — Казу качает головой и фривольно плюхается на диван, заваленный порванными боксерскими перчатками. — Обычно «нянька» выбирается из взрослых доверенных лиц. Просто у господина Такеши были свои взгляды на то, как достичь максимальной эффективности. Он искал для Сеиичи-сама не того, кто будет ему беспрекословно подчиняться, а того, у кого хватит смелости остановить, если сын подойдет к грани, за которой есть лишь хаос и насилие. И, в итоге, воспитал вакагасиру сам.              Чем больше Кристофер всматривается в глаза, смотрящие на него с фотографии, тем сильнее у него потеют ладони. Может быть, Хасэгава больной с самого детства? У Ламберта нет ни одного иного объяснения тому, как ребенок его возраста может выглядеть таким спокойным, хотя даже сквозь поеденный временем принт видно, что у него рассечена бровь.              Внезапно дверь в тренерскую распахивается, впуская туда двоих из воспоминаний, к которым Крису прикасаться не стоило. Уже давно повзрослевших.              — Ты не должен был этого делать, — Хасэгава — фактически — проиграл. Это, как и статус подчиненного, совершенно не мешает ему отчитывать другого, как малое дитя. — Не при всех же, Сеиичи.              — Пусть смотрят, — Ямагути, пройдя вперед и ни капли не смущаясь присутствия «мелких», греющих уши, достает из шкафа полотенце и кидает его в руки Рюдзину, которого недавно поливал водой из шланга по спине.              — Нет, не пусть. Наедине можешь вести себя как хочешь, но при подчиненных, да еще в таком количестве — ты должен был отправить меня в нокаут.              Их взгляды — смеющийся и наконец-то злящийся — скрещиваются. До Криса только сейчас доходит смысл того, кто такой глава, а кто — вакагасира. Если первый в случае клана Ямагути — импульс, толкающий поршень гигантского механизма насилия, что схлопывает газ и извлекает из этой работы энергию, то второй — система. Именно благодаря Рюдзину насилие, которого в Сеиичи хватит и на десятерых, превращается в искусный инструмент добычи власти, денег и авторитета. Без окантовки правил из острого клинка клан Ямагути превратился бы в тупую дубинку, коэффициент полезного действия которой стремится к нулю.              — Помнишь? — Сеиичи подходит ближе к фотографии, которую так долго недавно рассматривал Ламберт. Он стучит по ее углу пальцем.              — Что?              — Что сказал мне в тот день, когда мы дрались и я впервые кинул в тебя камень, — Ямагути улыбается. На этот раз — совершенно без иронии. Он дорожит этим воспоминанием.              — Прошло двадцать лет. Что я мог тогда сказать, если даже спать в новом доме мог с трудом? — Рю отмахивается, вытираясь полотенцем.              — Я знал, что проиграю. Ты никогда не уступал мне, потому что отец сказал, чтобы ты не уступал. А дрался ты хуже обезумевшей псины. В тот день, поняв, что снова проиграю тебе, какому-то уличному щенку, буквально вытащенному из сточной канавы, мне стало так обидно, что я бросил камень из сада тебе в лицо, разбив бровь. Попав, я испугался. Был уверен, что ты заплачешь. Но ты так и не заплакал.              — Вероятно, мне прилетело по мозгам так, что я думал лишь о том, как не заблевать клумбу в саду господина, — Хасэгава пожал плечами.              — Нет, Рю, — Сеиичи покачал головой. — Ты вытер кровь и сказал мне, чтобы я больше так не делал, потому что тебе от этого — всего лишь больно, а мне — жутко стыдно. Будущему главе не положено испытывать это чувство.              — Мы уже не дети и здесь куда больше зрителей, чем было в твоем фамильном доме.              — Это неважно. Ты был прав. Я не хочу, чтобы мне было стыдно, Рю.              Они долго смотрят друг на друга, а потом Хасэгава закрывает глаза. Сдается. Даже Кристоферу, ничего не понимающему в искусстве драк, кажется, что эта победа стоит больше тысячи нокаутов Рюдзина на ринге.              — Поехали.              Рю так давно не говорил с Крисом, что тот даже не сразу понимает, что обращаются к нему. Осознав это, он покорно дергается вперед, но за рукав тут же ловит чужая рука.              — Сегодня он поедет со мной. Я забираю его на ночь.              Ламберт вздрагивает. Он только вчера был у Ямагути, зачем он понадобился ему снова? Несмотря на то, что Крис уже привык к сексу, будучи нижним, заниматься этим чаще, чем раз в три дня, как он выучил, ему не улыбается. Рутина, которая душила, без предупреждения отобранная другим, внезапно плюет ему паникой в лицо.              Хасэгава морщится, обводит взглядом обоих и наконец открывает рот:              — Пошли, Казу. Хотя бы тебя отвезу домой.              Кристофер впервые ощущает себя настолько преданным.       

***

      Сеиичи предпочитает автоматическую коробку передач. Это ничего. Куда хуже то, что, в отличие от Рюдзина, спустя долгие десять минут тишины в салоне, он начинает говорить. И даже когда-то раздражающего, а теперь успокаивающего аромата табака в этом автомобиле нет.              — Он тебе нравится? — Ямагути включает поворотник и перестраивается, не став соблюдать правила и уступать другому. В спину прилетает возмущенный гудок.              — Кто?              — Не притворяйся, что ты глупее, чем есть, — Сеиичи не смотрит на Ламберта — только на дорогу. — На Рю ты реагируешь иначе.              — Он просто странный.              — Не странный. Сломанный. А потом пересобранный в правильном порядке, чтобы выжить.              — Твоим… — Крис прикусывает язык. Исправляется. — Вашим отцом?              — Улицей. Когда отец привез его домой, я не мог поверить, что мой ровесник может быть настолько худым и при этом все еще живым. Это было ничего. То, что он был ребенком, который не ел конфеты, если не развернуть их и не положить ему в рот, удивляло меня гораздо сильнее. Он боялся спать без света и не спал, пока я не принес в его спальню лампу и не начал включать ее сам. Не капризничал, не плакал, не жаловался.              — Как жаль, что я не такой покорный, — фыркает Крис, на самом деле скрывая за каплей презрения внезапно расплескавшееся внутри море жалости и страха одновременно. Ламберту достаточно минимума подробностей, чтобы понимать: окажись он на месте Рюдзина, умер бы еще на улице.              — Ты путаешь понятия. Никакого чувства смирения в нем нет. Сначала ему нужно понять, как работает система, чтобы эффективно в нее встроиться. Так было двадцать лет назад — так продолжается и сейчас. Просто маленький мир фамильного дома за забором превратился в сеть из тысяч подчиненных и контрактов.              — Зачем вы мне это рассказываете?              — Ты смотришь на всех так, словно пытаешься понять причину их поступков или хотя бы извлечь из взаимодействия выгоду. Однако, когда дело касается Рю, пытаешься понять его самого. Не пытайся, Кристофер. Ты не поймешь.              — А вы, значит, его понимаете? Или у тех, кто ничего кроме языка насилия не знает, все понятия одинаковые?              Ламберт сжимается. Укол слепой ревности вылетает изо рта раньше, чем он успевает осознать, что в этот раз слишком нахально дернул тигра за усы. Спина вмиг покрывается ледяными, липкими каплями пота, что устраивают спринт от верхних позвонков к нижним. Кристофер закрывает глаза, ожидая удара.              Проходит секунда, вторая, третья. Ничего. Крис открывает глаза и с удивлением таращится на Сеиичи. Не то чтобы он не рад отсутствию звонкой оплеухи, которую получал так часто в начале. Просто повода для такой любезности как будто бы нет.              — Почему?              — Потому что больно тебе, а стыдно — мне, — салон заполняет мерный стук включенного поворотника. Ямагути продолжает смотреть на дорогу.              Кристофер замолкает. Улицы Токио смазываются в одну длинную кинопленку, зажеванную проигрывателем и после выпущенную на скорости раз в десять выше действительной. Сегодня — день предательств. От осознания простоты разгадки мягкости Сеиичи в последнее время позорно пересыхает во рту:              — Смазка, отсутствие сильных ударов, прелюдия и даже то, что вы не ударили меня сейчас… это приказ Рю?              Ямагути смеется. Искренне, в голос. Он заезжает на подземную парковку отеля, глушит двигатель и, только отстегнув ремень безопасности и откинувшись в водительское кресло поглубже, наконец успокаивается. Поворачивает голову и отвечает, глядя Ламберту в глаза:              — Нет, Кристофер. Мы не в таких отношениях, чтобы друг другу приказывать. Это формальная ерунда для подчиненных. Так просто положено на людях, — тонкие губы растягиваются в хищной улыбке. — Однако, ты даже не представляешь какая это мелочная плата — не поднимать на тебя руку, в сравнении с тем, чтобы увидеть, как Рю опускается на пол и впервые за долгие двадцать лет рядом говорит «пожалуйста».              Ламберт сглатывает и думает о том, что главный предатель здесь — он. Просто потому, что человек, которому совсем недавно он искренне желал смерти, встал ради него на колени не задумавшись.