The God of the River Valley

      Человеческий рассудок — удивительная по своей природе вещь. Он живет паттернами, утвердившимися среди большинства социума, обращая массовость в знак качества; ищет во всем логику и цикличность; успокаивается, когда удается выстроить систему, даже если та на самом деле рушится от любого условия, нарушая идеальность чистоты эксперимента.              С Кристофером происходит то же самое. Эксперимент. Он ощущает себя крысой, загнанной в лабиринт, указатели в котором написаны на языке, что он до сих пор понимает через раз. Это ничуть не мешает ему привыкнуть к рутинности дней, расписания и характерам двух мужчин на девять лет старше его.              Только теперь, когда правила игры начинают все больше меняться, вместо облегчения избавления от угнетающего бытия пленником в абсолютно современном мире, он еще чаще ощущает тревогу, граничащую с ужасом. Сегодняшний день не становится исключением.              Мягкий свет ложится на лицо. Вокруг привычно пахнет парфюмом Сеиичи — тяжелым, вязким, как крепкий алкоголь, надолго въедающимся под кожу. Но совершенно не пахнет сексом.              Кристоферу не нужно делать ни одного лишнего движения — достаточно глубокого вдоха, чтобы вспомнить, что вчера, впервые за все время, Ямагути от него показательно отказался: не поцеловал, не укусил, не раздел. Только иронично выгнул брови, когда Ламберт начал расстегивать пуговицы рубашки, небрежно махнул рукой, налил себе виски и бросил прибившее к земле: «я не для этого тебя сегодня забрал».              На свое несчастье он помнит и то, что спросил это дурацкое «тогда зачем?», хотя вовсе не хотел знать ответ.              «Потому что Рю нужно отдохнуть».              «От тебя» остается за кадром. Даже проснувшись сейчас — внезапно выспавшись еще хуже, чем когда его тело мучают до рассвета — Кристофер продолжает слышать непроизнесенное никем из них в голове. Оно выжигается на подкорке каленым железом и бьет под дых сильнее, чем раз за разом лупили по заднице, спине и щекам руки альфы, которого Ламберт сначала боялся, а потом ненавидел. От которого впоследствии просто-напросто устал.              Спустя множество вечеров, проведенных в стенах заведения мадам Кику, Крису даже не кажется, что Ямагути такой уж плохой вариант. Концепция того, что связи должны прежде всего конвертироваться в деньги, долго вдалбливаемая Ламберту собственным отцом, перестает вызывать в юношеском сознании волны сопротивления. Кристофер тратит достаточно бессонных ночей, размышляя о том, что Сеиичи, смягчившийся в сексе хотя бы до грани того, чтобы следующее утро не превращалось в кошмар, может быть его господином.              Правда, поводок Кристофер планирует держать сам.              Эта рокировка, странная черта, которую Ямагути проводит между ним и Хасэгавой, портит оба плана. Так и не определившись, соблазнение кого из них двоих — меньшее зло, Ламберт остается без инструкции к действию в принципе. Он не понимает природы внезапной заботы Сеиичи о Рю: в конце концов, Крис о себе не настолько высокого мнения, чтобы искренне верить в концепт о том, что Ямагути ревнует проститутку к собственному вакагасире.              Додумать логическую цепочку не выходит. Дверь в комнату открывается. Крис даже не думает шевелиться: ему совершенно неважно, кто это. Даже если прислуга — давно не стыдно. Они видели его в таком жутком состоянии, когда Рюдзин выносил его из этого номера, что одетым, заспанным видом их вряд ли можно смутить. Разве что удивить.              — *Господин Ямагути желает, чтобы вы переоделись и прошли за мной.              Ламберт с любопытством приподнимает голову и смотрит на мужчину в костюме. Он его не знает — или не помнит, потому что коротко стриженные японские болванчики все еще на одно лицо. Однако, слова, с задержкой переведенные про себя на английский, снова намекают об изменениях: Кристоферу предстоит не только выйти из номера Ямагути после ночи с ним на собственных двоих, но и пройти куда-то кроме своей клетки. Это, как минимум, интригует.              Крис встает, уходит в ванную и быстро умывается, ни капли не стесняясь пользоваться зубной щеткой местного хозяина: сам виноват, если не запер. Одеваться приходится в то, что выдает другой. При нем же. С этим тоже уже нет никаких проблем: за несколько месяцев проведенных здесь и десятки занятий с мадам Кику собственное тело превращается скорее в товар, чем в то, чего стоит стыдиться.              Желание начать контролировать хоть что-то приводит к простой мысли: если перестать быть товаром нельзя, нужно хотя бы суметь его как можно выгоднее продать. С тем, как жить после этого дальше, Крис планирует разобраться когда-нибудь потом.              — *Пройдемте за мной, Кристофер, — якудза открывает дверь и пропускает Ламберта первым. Все как обычно. Ни минуты без надзора хоть чьих-нибудь карих, миндалевидных глаз, уставленных в спину.

***

      Ламберт видел достаточно переговорных, в которых так часто пропадал его отец, чтобы сейчас понимать, куда его привели. О чем разговаривают люди там, внизу, не слышно. Помещение изолировано от звуков. Зато смотреть с верхней галереи, отделенной пуленепробиваемым стеклом от зала с длинным столом, в котором сейчас не больше десятка людей в костюмах, можно сколько влезет.              — Зачем я здесь? — Сопровождающий молчит. Ламберт, вздохнув, крайне криво подбирает слова на японском. — *Зачем я здесь?              Хмурый охранник не отвечает так долго, что Крису начинает казаться, что проблема вовсе не в том, что другой не знает языка. Просто ему, наверное, не положено общаться с «подарком».              — *Господин Ямагути сказал привести вас сюда. Это все.              Ламберт закатывает глаза. Этот «господин Ямагути» с его невнятными, обрывочными инструкциями у него уже в печенках сидит. Однако осознание того, что не один он тут ощущает себя конченным идиотом, безусловно, греет душу. Крис уже даже не корит себя за эту низость чувств: он достаточно глубоко пал, чтобы радоваться наличию других в этой же клоаке было не стыдно.              Поэтому Крис просто наблюдает. Найти два знакомых профиля среди чуть меньше десятка тех, которых он не знает, нетрудно. Он впервые видит Сеиичи и Рюдзина вдвоем в рабочей обстановке. Это любопытное зрелище: несмотря на то, что лица обоих нейтрально-холодны и Хасэгава держится еще профессиональнее обычного, выглядит все все равно иначе, чем на встречах отца Ламберта. Тот никогда не позволил бы даже своему главному помощнику и доверенному лицу говорить так много, вперед себя и сидеть на одном уровне. Ямагути позволяет. Как будто ставит между ними знак равенства.              Кристофер точно знает, что они не равны. Не с точки зрения системы, в которой он толком не разбирается на уровне дефиниций, но которую начинает ощущать нутром. Как бы высоко ни сидел вакагасира, он все еще подчиненный своего босса. И, как и любой другой якудза клана Ямагути, может лишь с благодарностью взять грехи Сеиичи на себя. Например, сесть в тюрьму. А если потребуется — и умереть.              Ламберт сглатывает. Почему-то у него нет никаких сомнений в том, что Хасэгава именно тот человек, который сможет не просто сделать это, а еще и сохранить при этом лицо.              Совещание подходит к концу. Все, кроме двоих, выходят. Кристофер прилипает к стеклу: Ямагути, достав сигарету из портсигара, протягивает ее Рю и поджигает. Когда на них не смотрят другие, все перемешивается еще сильнее. Кристофер даже успевает выдумать теорию, граничащую с шизофазической мыслью: что, если они притворяются? Может быть, на самом деле наследником является Хасэгава?              — *Пройдемте, Кристофер, господин Ямагути ждет.              Ламберт только рад. Почему-то смотреть на то, как меняются отношения этих двоих, стоит им остаться наедине, крайне неприятно. Это задевает струну чего-то животного и собственнического внутри, а может — и вполне рационального. В глубине души Крис так и не способен понять, кого из них боится больше и кого стоит действительно попытаться к себе привязать.              Сеиичи страшен в своей ярости. Хасэгава — в ее отсутствии. Что из этого хуже? Восемнадцати лет жизни недостаточно, чтобы грамотно взвесить два этих зла.              Якудза открывает дверь, позволяя Кристоферу снова пройти вперед. Захлопывает ее снаружи. Хасэгава едва не роняет сигарету, зажатую одними лишь губами — он довольно часто курит так, не держась пальцами и выдыхая через нос.              Ламберту приятно знать, что не только для него его присутствие здесь сюрприз.              — Доброе утро, Кристофер, — дурацкая выучка как всегда шагает вперед вакагасиры. Никаких тебе «что он здесь делает» или хотя бы «что ты тут забыл», если уж предъявлять что-либо своему боссу слишком уж некрасиво.              — Да день вроде уже, — Ламберт неопределенно пожимает плечами и кивает на окно. Солнце почти в зените.              Сеиичи заливисто смеется:              — *Кажется, все твои уроки воспитания прошли зря, Рю. Он необучаемый, не думаешь?              — Необучаемых нет, — Хасэгава нарочно не переходит на японский. Хочет, чтобы Кристофер не забывал: как бы он ни брыкался, язык учить придется.              — Как скажешь, — Ямагути миролюбиво разводит руками. — Что ж, тогда не будем терять времени и поедем?              — С ним? — взгляд Рю на мгновение становится по-настоящему растерянным. То, что Сеиичи и впрямь собрался взять мальчишку с собой, ощущается, как удар под дых.              — А в чем проблема? Мы оба будем отсутствовать. Ты вечно жужжишь у меня над ухом по поводу безопасности и того, какое сейчас неспокойное время. Разве взять его с собой не лучший вариант из всех возможных? — Сеиичи ухмыляется. Может себе это позволить просто потому, что знает: Хасэгава ему все равно уступит. При другом точно. Для Рюдзина наличие любого постороннего человека рядом — безусловный рефлекс на выдержку дистанции «подчиненный-господин».

***

      Кристофер ожидает чего угодно — поездки в очередной бордель, пыток на том заводе в промзоне, скучного совещания, на котором он все равно в виду пока плохого знания японского вряд ли что-то поймет — но никак не того, что они приедут в какой-то дешевый тир на окраине Токио.              Обычный совершенно. Ничем не примечательный, не снятый целиком и полностью, просто едва интересный другим посетителям в подобный час. Ламберт с удивлением хлопает глазами, когда Сеиичи, стоя у кассы, буднично спрашивает его:              — Стрелять с нами будешь? — Крис хмурится. Делает неосторожный шаг назад и упирается спиной в грудь Хасэгавы, который стоит прямо за ним. От этого одномоментно прошибает мурашками. — Из травмата, дурачок. Ничего криминального.              — Буду?              — Ты у меня спрашиваешь или так неуверенно соглашаешься? — Ямагути ухмыляется, но оплачивает за троих. Денег все равно не жалко. Да и стоит это развлечение тут, в недавних трущобах, копейки.              — Расслабься, Крис, все в порядке, — когда ладонь ложится на плечо и успокаивающе поглаживает, становится только хуже.              Ламберт испуганно глубоко вдыхает. И внезапно становится хорошо. Пахнет табаком. Это успокаивает. На самом деле внутри он ощущает что-то еще. Некий акватический аромат, смешанный с небольшой пропорцией вереска. Мать когда-то любила унисекс-духи с этой нотой.              — Приятный новый парфюм. Тебе идет, — отстранившись и обернувшись через плечо, бросает Крис. — Лучше предыдущего.              Темные брови вопросительно выгибаются.              — Я его не менял.              — А вот и наш пропуск в два часа веселья, — Сеиичи, размахивающий билетами, напечатанными на самой дешевой сероватой бумаге, спасает Кристофера от этого внимательного взгляда Хасэгавы, начавшего исходить подозрением. — Что у тебя опять с лицом, Рю?              — Ниче…              Сеиичи щелкает Хасэгаву по носу. И Кристофер впервые видит, как тот вспыхивает: не щеками, а глазами. Ведется, как мальчишка, срываясь с места за Ямагути, что, хохоча, уже сваливает в соседний зал, на ходу выкрикивая что-то задиристое на японском. Крис может вычленить из беглой речи только что-то вроде «последний», «лузер», «шевелись». Не нужно быть знатоком чужого языка — достаточно просто быть мужчиной, чтобы понимать, как работают эти игры, вращающиеся вокруг хрупкого эго.              Ламберта удивляет не то, что один насмешливо груб с другим. Замереть на месте заставляет иное осознание: «бездушная железяка» таков не для всех. У Рюдзина есть человек, с которым он может быть не якудза, не вакагасира, не нянькой — собой. Мужчиной двадцати семи лет, которому до окончания «самых трудных первых сорока в детстве мальчика» еще целых тринадцать.              Его снова обжигает волной иррациональной ревности, затмевающей и бессловесную войну, развязанную им самим, и тот чудовищный эпизод с участием Масато. Все внутри кричит только об одном: он тоже хочет, чтобы Хасэгава, так приятно пахнущий табаком, металлом, акватикой и вереском, напоминающим о матери, когда с ней все еще было хорошо, был с ним таким. Искренним.              — Кристофер, ты идешь?              И снова этот взгляд — слишком дипломатичный, чтобы быть заботливым. Слишком участливый, чтобы превратиться в безразличный.              — А мы что, снова разговариваем? — Ламберт язвит не потому, что хочет, а потому, что не знает другой защитной реакции. Колкость сейчас — единственный щит, которым он может прикрыться, чтобы не показать другому, о чем он думает на самом деле. — Великий и ужасный ты готов проиграть такому жалкому оболтусу, как я?              — Да, — Рю пожимает плечами. — Почему нет?              — У тебя вообще есть гордость? Ну хоть где-нибудь, там, на вершине твоих высочайших моральных устоев?              Хасэгава устало выдыхает, но все равно вежливо улыбается:              — Кристофер, я мыслю о мире не так, как ты. В моем — нет победителей и проигравших. Есть те, кто получают, что хотят, и те, кто не получают этого. Если мне нужно стать проигравшим, чтобы получить желаемое — нет проблем. Я сдаюсь. Ты выиграл.              Крис сглатывает. У этой «победы» совсем нет того вкуса, который обыкновенно должен быть.              — Я не умею стрелять.              Рю улыбается шире. Протягивает руку. Откуда-то из соседнего зала слышится слегка раздраженное «в какую дырку вы там провалились?».              — Я научу.       

***

      Кристоферу не хочется признавать, что было весело. Провздрагивав от звука выстрелов и Хасэгавы, слишком тесно прижимающегося сзади, первые полчаса, позже он начинает входить во вкус. Границы смазываются. Ламберт забывает о том, что находится в Японии — оба якудза говорят с ним на английском, и о том, что он здесь в статусе бесправной вещи, потому что помогает и объясняет нюансы стрельбы даже Сеиичи.              В конце концов Крис впервые слышит, чтобы Рюдзин смеялся.              Когда они, разгоряченные спорами — потому что Хасэгава, как всегда, выиграл и поддаваться не стал — выходят на улицу и Рю закуривает, Ямагути бессовестно тянет его за запястье и затягивается сам.              — Ты же бросил.              — Тебе жалко?              — Жалко. Не сигарету, твое здоровье.              — Сказал мне человек, который скуривает минимум пачку в день, — Сеиичи закатывает глаза. — И вообще, если бы не я — ты бы сдох. У тебя нет никакого права так бездумно распоряжаться своим телом.              — Вообще-то есть, — Рю прячет усмешку в уголках тонких, растянувшихся в улыбке губ. — Без меня ты бы тоже сдох.              — Кто из вас главный? — Кристофер вклинивается без спроса и плана. Просто мысль о той сцене, увиденной с верхней галереи зала для совещаний не дает ему покоя.              — В смысле?              — На самом деле все же наоборот, да? Ты — вакагасира, а он — глава?              Сигарета выпадает из открывшихся от удивления губ. Сеиичи, увидев это, заливается хохотом до боли в животе и слез — в уголках глаз.              — Я сказал что-то смешное? — фыркает Крис.              Хасэгава устало закатывает глаза. Педантично тушит недокуренную сигарету носком лакированного ботинка, поднимает и щелчком пальцев отправляет точно в мусорный бак неподалеку. Кажется, снова обращается к небесной канцелярии в надежде на то, что она все-таки заберет этот дивный лондонский экземпляр человека, если не насовсем, то хотя бы на перевоспитание. Ответа, ожидаемо, нет. У бога обеденный перерыв.              — «Вы», Кристофер. По крайней мере, по отношению к Сеиичи. Это во-первых, — Рю стукает Ямагути по плечу. Тот с этого начинает заливаться еще больше, хоть и старается давиться хохотом хотя бы в кулак, а не радовать весь переулок. — Во-вторых, не знаю, какой частью головы ты ударился, но твоя теория абсурдна. Сеиичи мой босс. Просто мы росли вместе, как братья, и, когда ситуация позволяет, можем не придерживаться формальностей.              — Вообще-то я не против, чтобы ты не придерживался формальностей в принципе, — хмыкает Ямагути.              — Хватит, Сеиичи.              — Хватит, Сеиичи, — передразнивает Ямагути. — Звучишь прямо как мой отец. Иногда мне кажется, что это ты его сын, а не я.              — Вот и я о…              — Он шутит, Кристофер. Это просто фигура речи. Я прекрасно знаю, кто мои биологические родители.              — Да, будь это не так очевидно, мы бы оказались в куда более интересном положении, — Сеиичи расплывается в змеиной улыбке. Кристоферу она не нравится.              Рюдзину она не нравится еще больше. От того, с какой злостью он смотрит на Ямагути, хочется зарыться под асфальт даже Кристоферу, хотя праведный гнев направлен вовсе не на него.              — Это просто фигура речи, — Сеиичи пожимает плечами, лукаво возвращая Хасэгаве недавно звучавшую фразу. Его, в отличие от Рю, забавляют игры с огнем. В том числе потому, что в их бытии якудза разгребать последствия случайно сказанных не в том месте, не в то время и не тем людям слов, приходится не ему. — Остынь. Пойдемте лучше выпьем.              Сеиичи поправляет чужой сбившийся кипельно-белый воротник. Достает новую сигарету — и снова прикуривает ее для другого, как в конференц-зале.              — Мы пока столик займем. Успокоишься — присоединяйся.       

***

      — И часто вы так проводите время?              Кристофер уже перестает чему-либо удивляться. Бар вокруг них не напоминает даже второсортный по меркам Лондона. В такие приличные люди не ходят: пол липкий, из толчков воняет, а бурда в стаканах соседей напоминает скорее отраву, чем нормальное пиво.              «Впрочем, не то чтобы этих двоих можно было отнести к категории приличных… людей», — проносится в голове, безумно веселя Ламберта и заставляя слишком сильно покачнуться на высоком стуле. Он бы рухнул, если бы не рука Ямагути, впившаяся ему в талию.              — Нет. Обычно на подобное нет времени.              — А место специально такое дерьмовое выбрали, чтобы жизнь в этом ебучем отеле мне сказкой показалась? — рука на талии ощущается приятно ровно до того момента, как в проходе не показывается макушка Хасэгавы. От осознания, что он сейчас заметит этот — в общем-то совершенно нормальный при его статусе — жест, становится тошно все равно. Ламберт с силой убирает от себя руку Сеиичи. — Что? Я и тут должен делать вид, что мне нравятся твои прикосновения?              Фортуна сегодня явно на стороне Криса. Ямагути усмехается, но не вспыхивает. Только незаметно для Ламберта отмечает причину, по которой тот вдруг решает сыграть в недотрогу.              — В этом, как ты выразился, «дерьмовом» месте, мы когда-то часто накидывались, будучи еще подростками, — брови Криса с непониманием ползут вверх. — Клан стал обладать таким количеством ресурсов — и финансовых, и человеческих — только с приходом моего отца к власти. Прошлый глава растерял почти все, так что в деньгах долгое время мы оба совсем не купались. Радовались тому, что есть.              — Почему мы приехали сюда сегодня?              — Потому что сегодня день, когда отец привел Рюдзина в дом и сказал, что мы должны стать братьями, которые смогут не просто сохранить его наследие, а преумножить. Мы отмечаем день нашей встречи каждый год без исключений, что бы не случилось. Таковы правила. Пожалуй, это одно из немногих, что мне правда нравится.              — Что там тебе правда нравится? — Рю садится рядом.              Кристофер поджимает губы, осознав, что так и не задал вопрос, который продолжает крутиться у него на языке: «зачем тогда вы взяли сюда меня?». Ламберт чувствует, что внутри клана что-то происходит, но едва ли верит в отмазку Сеиичи, высказанную утром. Каким бы трофеем на полке дурацких достижений якудза он ни был, вряд ли истинная причина его допуска к столь сакральному, можно сказать, семейному, событию, лежит в беспокойстве о его безопасности. Крис чувствует двойное дно. Просто не знает, куда нажать, чтобы его открыть.              — Теория о том, что, будь твоя воля, ты бы в принципе с людьми не общался. Только и делал бы, что дрочил на кодексы, законы и правила.              — Тебе не помешало бы тоже иногда вспоминать о правилах.              — О чем я и говорил, — Сеиичи хмыкает и вскрывает бутылку пива, сбивая крышку о край липкого, грязного столика, а потом разливает по трем бокалам. — Познакомь мальчишку с культурой пития.              — Сеиичи, в нем веса-то…              — Познакомь. Не хочет учить скучные правила, пусть хоть веселые выучит.              Хасэгава вздыхает и машинально ослабляет галстук. Он — да и Сеиичи тоже — в атмосферу этой дыры в своем отглаженном дорогом костюме совсем не вписывается. Никто не обращает на них внимания. Для хозяина бара они не просто завсегдатаи — владельцы, когда-то не позволившие выгнать местных отсюда и заплатившие достаточно взяток властям, чтобы те закрыли на местечко глаза. Рю берет бокал в руку. Ждет, пока Кристофер повторит за ним, а потом начинает те сближать. Когда Ламберт уже планирует звонко чокнуться, Хасэгава уводит руку чуть в сторону и качает головой:              — Нет. Мы не чокаемся. Это называется «кампай» — то есть «до дна». Не пытайся впечатлить Сеиичи. Если знаешь, что станет плохо — не пей залпом.              Хасэгава опрокидывает в себя стакан легко. Кристофер повторяет за ним точь-в-точь. Странное на вкус японское пиво лезет в глотку с трудом, но Ламберт не отрывается от плохо вымытого края ни на секунду.              Ямагути прячет улыбку за стеклом, в отличие от своего вакагасиры прекрасно замечая, что впечатлить подобным подвигом мальчишка пытается тут совсем не его.       

***

      — Тошнит? — прохладные пальцы ложатся на разгоряченную, раскрасневшуюся от алкоголя щеку. Это ощущается даже приятнее, чем пена от ожогов на пальцах, которыми нечаянно коснулся плиты. — Может, пошире окно приоткрыть?              — Лучше просто не шевелись, — язык у Кристофера заплетается.              Но на этом — все. Несмотря на крайнюю нескоординированность движений, он прекрасно осознает, что просит Рюдзина не шевелиться, когда сам вцепился ему в руку и уткнулся в шею совсем не потому, что его укачивает. Просто так кажется, что усилившийся аромат вереска поступает под кожу быстрее, чем если бы его вгоняли внутривенно.              Все внимание Хасэгавы остается прикованным к Ламберту. Ему не то чтобы жаль, если мальчишка заблюет салон вызванного ими авто или очередной костюм. Жаль самого Криса. Он не видит ни одной причины так нажираться, пытаясь угнаться за двумя взрослыми, кроме взбунтовавшегося юношеского эго. Эго никогда не должно становиться основой поступков. Это к двадцати семи Хасэгава выучивает хорошо.              Он пытается вспомнить о том, сколько же на самом деле бутылок они выхлестали и есть ли в номере что-нибудь от похмелья, а потому пропускает лукавый, прищуренный взгляд Ямагути, то и дело проверяющий их через зеркало заднего вида.              Одну свою теорию Сеиичи сегодня уже подтвердил. Вторую ему только предстоит. И, несмотря на то, что биологический сын Такеши никогда не был и вполовину усидчив так же, как Рю, он достаточно любил учебу за то, что та удовлетворяла голод его любопытства. Сейчас его пожирает именно оно. Просто детские эксперименты из учебников теперь превращаются в изучение куда более непредсказуемых человеческих отношений.              — *Приехали, господин Ямагути, господин Хасэгава.              Никто из них не говорит спасибо. Забрать старших — по статусу, а не возрасту — самая обычная рутина, не заслуживающая ни награды, ни похвалы.              — Сам дойдешь?              — Ммм… — худые пальцы вцепляются в пиджак сильнее.              Будь Рюдзин трезвее сам, то, возможно, быстро бы распознал ложь. Если бы у Кристофера не было сил идти, вряд ли бы они нашлись на то, чтобы так упрямо цепляться за Хасэгаву в машине. Однако, он не был трезв. Да и таскание Ламберта на руках давно превратилось в рутину.              — *Хочешь я его донесу? — предлагает Сеиичи, уже выбравшийся с переднего пассажирского сиденья.              — *Забей. Он все равно ничего не весит, — Рю, в общем-то, не лжет. Носить Ламберта на руках — сущий пустяк по сравнению с тем, что иногда приходится терпеть на тренировках или поднимать в зале.              Ямагути улыбается все равно. Слишком покорно сдается:              — *Как скажешь, Рю.              Подхватив Криса на руки, Хасэгава осторожно вылезает из машины, не придавая абсолютно никакого значения тому, что руки мальчишки перетекли из более нейтральной области плеч к шее.              Больше всего времени занимает ожидание лифта и сам подъем. Коридор в это время привычно пуст. Он почти всегда пуст — ни одному из названных братьев не нравится. когда на этаже много лишних глаз и ушей. Они всегда обходятся минимумом доверенных и крайне молчаливых слуг.              Сейчас, когда кроме них троих здесь нет вообще никого, Хасэгава даже не соблюдает приличия: идет впереди и без задней мысли проходит мимо двери в номер Ямагути.              — Вернись, Рю, — Сеиичи намеренно предпочитает английский.              — Что? — Хасэгава оборачивается. Кристофер начинает чувствовать какой-то подвох. Сердце понимать это раньше, чем разум.              — Я хочу, чтобы сегодня он провел ночь со мной.              Пальцы вцепляются в шею Рюдзина до побелевших костяшек. Это чувствует один — и видит другой.              — Сеиичи, да он же совсем пьяный.              — Пусть так. Отдай мне его, Рю.              Кристофер широко распахивает глаза. От подступающих слез начинает печь в глазах. Аромат, испугавший его тогда, в машине, когда Хасэгава на него сорвался, снова проникает под кожу. В этот раз ощущение чужой злости приносит с собой не страх и желание подчиниться, а ощущение триумфа. Нет, Рюдзин не такой. Как бы жесток он ни был с людьми, находящимися в его системе, с Кристофером он так не поступит.              — Это приказ, Рю, — Сеиичи негромко смеется и касается бедра Ламберта. Никто из якудза не смотрит на «подарок». Только друг на друга. — Или ты забыл свое место?              Хасэгава делает шаг назад. Контакт руки с бедром обрывается. Кристофера затапливает ощущением победы. Потом — паники. Потому что Рюдзин не делает больше шагов — только ждет, когда Сеиичи откроет дверь в номер, с которого начался ад Ламберта наяву, и сам же заносит его внутрь.              Кристофер — не часть системы Хасэгавы. Зато Ямагути — не просто часть, а самый ее центр. И человек, годами строивший свою жизнь вокруг подчинения правилам, прямой приказ своего господина исполнить просто обязан.