Отпускаю

Дан ощущал себя счастливым человеком, вправду – одним из самых счастливых на земле. Потому что теперь он знал, что он любим, что его чувства к Арсение взаимны – и в принципе не желал ничего большего. В том числе, потому что, как и его возлюбленный – не знал, как обращаться с этой любовью, чего ещё от неё желать, и главное, как проявлять свою любовь так, чтобы никто не догадался о ней. Им было так хорошо вместе, хотя они и договорились никогда не говорить об этом вслух, их родство ощущалось. Стоило только Арсение переступить порог дановой квартиры, как помещение сразу наполнялось теплом – не физическим, а каким-то иным, особенным, ни с чем не сравнимым. Дан обожал просто находиться рядом с ним и ощущать эти флюиды, витающие в воздухе. Они могли сидеть на стареньком диванчике, пить пиво и смотреть какой-нибудь фильм – молча, прислонившись друг ко другу, и Дан как бы невзначай закидывал руку на спинку дивана, а потом она медленно сползала, касаясь широких плеч Арсение. И он, чуть захмелев, задрёмывая, откидывал голову, слабо прижимаясь к Дану затылком, и от этого становилось так хорошо-хорошо... Дан порой ловил себя на мысли, что от таких простых и безыскусных жестов у него внутри начинают рождаться бабочки. Прямо как у подростка с бушующими гормонами. Дан не понимал своей любви к Арсение, но точно знал, что она есть. И постепенно начинал осознавать, что физическая близость этого парня, одновременно такого милого и брутального, ему даже нравится. Но проявлять её он не умел. Быть нежным странно, думалось ему, да и с кем – с другим мужчиной? Они договорились никогда не говорить о той симпатии, которая связала их с Арсение, поэтому и не хотел вести себя иначе, как с другом, но подсознательно всё равно искал его, и постепенно поиск этих микро-жестов, маленьких, едва заметных нежностей, которые можно было списать на усталость, помутнение сознания или вовсе проигнорировать, стал похож на одержимость. Дан едва ли контролировал себя, когда походя трепал Арсение по волосам или сжимал его плечо, и даже от этих мельчайших прикосновений что-то переворачивалось в животе Дана, и сердце начинало биться где-то в горле, и... Что-то горячее поднималось из глубин подсознания, обволакивало и заставляло устыдиться своих реакций и одновременно порождало бурю приятных, неразгаданных эмоций. И Дан не знал, что с этим делать, как с этим совладать. Притяжению к Арсение невозможно было сопротивляться даже на сцене. И, в конце концов, их постоянные ужимки и прикосновения стали частью образа их группы: Дан, как придурок, прилипал к Арсение, обнимая его, притискивая к себе, прижимаясь самыми разными частями тела, вплоть до интимных – а Арсение и не протестовал, радостно отвечая на эти совсем не дружеские жесты, и в его голубых глазах загорался такой неподдельный огонь страсти, что Дан понимал: он пропадёт. Скоро он просто захлебнётся от своих странных, невыразимых, слишком интенсивных чувств, которых в своей жизни не испытывал ни к какой девушке. И Дан, так любивший всё контролировать, упивался этим стихийным чувством, позволял себя уносить, весь дрожа и тяжело дыша, когда Арсение игриво прижимался к нему бедром и, убрав подальше микрофон (пока Раду, недоверчиво косясь на сотоварищей, выводил соло), хрипло шептал: – Покатаемся вечером на тачке? И Дан, обхватывая его поперёк спины, склонялся ближе, чуть ли не к самым губам, что так манили, изгибаясь в полуиздевательской ухмылке, отвечал: – Не дорос ещё ты гонять на моей тачке. Арсение лишь улыбался ещё шире, демонстрируя свои блестящие, белые зубы. – Что, боишься, что разобью её также, как когда-то ты угрохал тачку своего папани? Подкол был засчитан, и Дан, хлопнув Арсение по пояснице (и едва ли не попадая по манящей заднице, которой Арсение провокационно крутил перед своим лидером), выпинывал его на авансцену на его сольный фрагмент. Арсение придавал своему голосу ещё больше сексуальной хрипотцы и начинал читать рэп, улыбаясь самым что ни на есть порочным и развратным образом, отчего девочки в зале начинали визжать и складываться штабелями от харизмы голубоглазого красавчика. А за его спиной, продолжая по-дурацки лыбиться от приятных ощущений, расползающихся по телу из точки, где соприкасались только что их тела, таял от обожания Дан. Своего апогея эти заигрывания достигли во время исполнения песни «О чём плачут гитары» на шоу Teo Trandafir, когда Арсение просто вплотную прижался к Дану сзади и начал крутить бёдрами. Дан в блаженном ужасе ощутил, как горячий пах соприкоснулся с его ягодицами, и его накрыло волной острейшего, дичайшего, необузданного желания. Похоже, что это было даже заметно: и его состояние, и настрой самого Арсение, напружинившегося, возбуждённого – потому что Раду явно был недоволен происходящим. Конечно, он продолжал танцевать и улыбаться, но его улыбка показалась Дану натянутой – как лидер группы он должен был всё ещё следить за тем, как развивается выступление его группы, пусть перед его глазами стояла пелена желания. Попытавшись разрядить обстановку, Раду схватил какой-то несчастный тамбурин и положил его на голову Арсение, словно тюбетейку, но Арсение не смутился и, сняв инструмент с макушки, начал что-то наигрывать на нём, продолжая манерно изгибаться. Дан смотрел на эту сцену во все глаза: она словно отпечатывалась у него на сетчатке, врастала в подкорку, похожая на стриптиз, на совершеннейшую, неприкрытую провокацию. Дан с усилием сглотнул, представляя Арсение обнажённым с этим чёртовым тамбурином, прикрывающим только его пах... И, кажется, у него у самого вставало от этого. Дан как с цепи сорвался: допев припев ровно до проигрыша, он как бы невзначай похлопал Арсение по ноге, и тот, словно поняв намерения Дана, закинул эту ногу ему прямо в руку. Дан хитро улыбнулся, облизнулся и принялся играть на подставленной конечности, как на гитаре. Его ладонь ложилась аккурат на ягодицу Арсение, их члены соприкоснулись даже через два слоя ткани, и Дана прострелило острым, ни на что не похожим желанием. Это было не просто возбуждение. Не примитивная похоть, которую можно было бы удовлетворить таким вот трением друг об друга. Нет, Дан хотел Арсение – всего, целиком... Он не мог отделаться от этой картинки до самой ночи. Арсение сегодня поехал домой: он обещал побыть с Алиной, своей сестрой, пока их отец снова был в отъезде, и Дану ничего не оставалось, как остаться наедине с собой, и в кои-то веки он даже был этому рад. Если бы Арсение сегодня остался с ним, в четырёх стенах, где – Дан точно знал – никто им не помешает, чёрт знает, смог ли бы он сдержать своё обещание никогда не говорить об их взаимном влечении вслух. Даже если Арсение сам сказал, что Дан ему нравится – это вовсе не означает, что он так же сильно хочет физического контакта, что он готов на что-то большее, и его провокации на сцене могут быть всего лишь игрой на публику, как бы ни было больно об этом думать. И всё же, всё же... Дан упал на диван в изнеможении после насыщенного вечера, состоявшего из концерта, съёмок и его собственных эмоций. Он должен был расстелить диван и лечь спать, но сердце бешено колотилось, и перевозбуждённое тело даже и не помышляло ни о каком отдыхе, а измученному сердцу казалось и вовсе бессмысленным – разбирать диван в одиночестве, ночью, сооружая постель, в которой не будет Арсение на другой половине. Было лишь желание, чтобы эта ночь поскорее прошла, и наступил завтрашний день. Дан снова увидит эту развратную улыбку, хитрый прищур голубых глаз, снова будет ненавязчиво заигрывать с юношей, чтобы потом в одиночестве плавиться от внутреннего жара... Сдаваясь на милость ощущениям, Дан расстегнул ширинку джинсов, высвобождая свой чувствительный, налитой орган. Одна только мысль о том танце с тамбурином уже заставляла его член пульсировать от желания. Боже, что он делает?.. Собирается подрочить, представляя не округлые девичьи формы, а мужское, крепкое, терпко пахнущее тело? Пальцы сами против воли сомкнулись на члене. – Ох, Арс... – выдохнул Дан в пустоту. Ладонь прошлась вдоль ствола, вызывая первые волны дрожи, растекающиеся по позвоночнику. Как бы он хотел, чтобы Арсение заполнил эту пустоту, въелся в каждую клеточку его тела, чтобы был единственной возможной реальностью, чтобы Дан мог не метаться в сомнениях: есть ли он вообще или его симпатия и нарочитый флирт ему просто привиделись? Чтобы всегда просыпался рядом с ним по утрам, сонный и взъерошенный хлебал кофе, сидел вплотную рядом в студии, крепко обнимал на сцене и – может быть, однажды – также интимно прикоснулся к нему, лаская его рукой и дыша ему в губы. Боже, как Дан этого хотел! Пальцы нервно сжались, тело содрогнулось от прикосновения к сверхчувствительной головке, и Дан излился себе в руку, широко распахнув глаза и часто-часто дыша. Это чёртово безумие. Он же не гей, он не мог влюбиться в парня вот так... С тяжёлым вздохом Дан поднялся с дивана и направился в душ. Больше он не мог от себя скрывать, что хотел чего-то ещё, но он дал Арсение обещание. Он должен защитить если не себя, то хотя бы его от досужих сплетен и домыслов жёлтой прессы. И он постарается.