Новая траектория

Макс очнулся на третий день. Шарль был в палате, когда это случилось. Он сидел на стуле у кровати, сжимая в руке холодную руку Макса, и смотрел на его лицо — бледное, измученное, с синяками, которые уже начали желтеть по краям. Он почти не спал эти дни. Только короткие забытья в коридоре на неудобных пластиковых стульях, когда тело вырубалось от усталости, а потом снова — палата, тишина, писк приборов, ожидание. Врачи говорили, что кома может затянуться. Что нужно ждать. Что организм сам решает, когда проснуться. Шарль ждал. Он не уходил из больницы — только в душ, только в кафетерий за чёрным кофе, который обжигал горло и не приносил бодрости. Хорнер привозил еду, которую Шарль почти не трогал. Пьер звонил каждые несколько часов, спрашивал, как дела. Ханна писала сообщения с поддержкой. Но Шарль не отвечал. Он просто сидел и смотрел на Макса. Иногда, когда в коридоре становилось совсем тихо, он позволял себе прикоснуться к нему. Проводил пальцами по его волосам — светлым, мягким, пахнущим больницей и чем-то чужим, не его. Гладил по щеке, по скулам, по подбородку. Сжимал его пальцы — тёплые, живые, такие родные. — Возвращайся, — шептал он в тишину. — Пожалуйста. Я не могу без тебя. И в один из моментов — когда за окном уже стемнело, а в палате горел только тусклый ночник у кровати — пальцы Макса дрогнули. Сначала Шарль подумал, что ему показалось. Что это игра воображения, усталого, перегруженного бессонницей и страхом. Но потом Макс сжал его руку — слабо, едва ощутимо, но сжал. — Макс? — Шарль подался вперёд, всматриваясь в его лицо. — Макс, ты меня слышишь? Ресницы дрогнули. Потом ещё раз. Потом веки медленно поднялись, открывая мутные, не сфокусированные глаза с зрачками, которые расширялись и сужались, пытаясь поймать свет. Макс моргнул. Раз. Другой. — Чарль? — прошептал он, и голос его был слабым, хриплым, едва слышным сквозь шум аппаратов. — Ты чего... такой бледный? Шарль не выдержал. Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, долгожданные. Он сжимал руку Макса, прижимался к ней губами и не мог вымолвить ни слова. Внутри всё дрожало — от облегчения, от страха, от любви, которая чуть не потеряла смысл. Макс медленно, с трудом поднял свободную руку и коснулся его лица. Ладонь была горячей — слишком горячей, наверное, из-за температуры, — и Шарль прижался к ней щекой, закрывая глаза. — Не плачь, — прошептал Макс. — Я здесь. Я никуда не ушёл. — Ты идиот, — выдохнул Шарль. — Ты чертов идиот. Ты меня так напугал... — Прости, — Макс слабо улыбнулся. Глаза его всё ещё были мутными, но в них уже появлялся тот самый огонь, который Шарль так любил. — Не хотел. — Врёшь, — Шарль вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Ты всегда хочешь меня напугать. — Только когда выигрываю, — ответил Макс, и в его голосе послышалась тень прежней усмешки. — Я выиграл? Шарль замер. — Ты не помнишь? — спросил он. Макс попытался покачать головой и поморщился — боль отдалась в шее, в плечах, во всём теле. — Не очень, — признался он. — Последнее, что помню... машина не слушалась. Я сказал по радио, что не чувствую заднюю ось. А потом... темнота. — Ты лидировал, — сказал Шарль, поглаживая его волосы — осторожно, боясь сделать больно. — Последний круг. За тобой были два Mercedes. Они прессинговали. Расселл задел тебя сзади, тебя закрутило. Ты вылетел в ограждение. Перевернулся. А потом... — голос его дрогнул. — Потом Расселл не успел затормозить. Он влетел в тебя. Макс слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным — только желваки чуть заметно заходили на скулах. Шарль продолжал гладить его по голове — медленно, успокаивающе, как делал в те редкие моменты, когда они оставались вдвоём и Макс засыпал у него на плече. — Он жив? — спросил Макс. — Расселл. Шарль моргнул. — Что? — Расселл, — повторил Макс. — Он жив? Он пострадал? Шарль смотрел на него и не верил своим ушам. Человек, который только что очнулся после трёх дней комы, с переломами, с травмой головы, с неизвестным будущим, первым делом спрашивал о том, кто в него влетел. — Жив, — ответил Шарль. — Отделался лёгким испугом и парой царапин. Его уже выписали. Макс выдохнул. Плечи его чуть расслабились. — Хорошо, — сказал он. — Это хорошо. — Ты серьёзно? — не выдержал Шарль. — Ты лежишь в реанимации с переломами, с трубками, с... — он запнулся, чувствуя, как внутри закипает злость. — А ты спрашиваешь о нём? — Он не виноват, — тихо сказал Макс. — Это была гонка. Такое случается. Я бы на его месте тоже не успел затормозить. Шарль хотел возразить. Хотел сказать, что Расселл виноват, что это была его ошибка, что Макс не должен прощать так легко. Но посмотрел на его лицо — спокойное, без тени злости — и понял, что спорить бесполезно. — Ты слишком добрый для гонщика, — сказал он. — А ты слишком эмоциональный для инженера, — ответил Макс. Они посмотрели друг на друга, и Шарль впервые за эти дни улыбнулся. По-настоящему. Без усилия. Без попытки казаться нормальным. Макс притянул его к себе — осторожно, чтобы не потревожить больные рёбра и трубки, которые всё ещё торчали из его рук. Шарль прижался к нему, чувствуя тепло его тела, стук сердца — ровный, живой, настоящий. Он провёл рукой по его груди, по плечу, по шее — как будто хотел убедиться, что Макс реальный, что он здесь, что он не исчезнет. — Не уходи, — прошептал Макс, уткнувшись носом в его волосы. — Побудь со мной. — Я никуда не уйду, — ответил Шарль. — Я здесь. Я рядом. Он гладил его по голове — медленно, успокаивающе, — и чувствовал, как напряжение постепенно уходит из тела Макса. Как он расслабляется, как его дыхание становится глубже, как он прижимается ближе, ища защиты и тепла. — Я так скучал по тебе, — сказал Макс. — Даже не знаю, сколько времени прошло. Но я скучал. — Три дня, — ответил Шарль. — Три дня, которые показались вечностью. — А мне показалось — год, — Макс поцеловал его в макушку. — Не делай так больше. — Это ты не делай так больше, — ответил Шарль. — Договорились? — Договорились. *** На следующий день, когда Макса перевели из реанимации в обычную палату, пришёл лечащий врач — высокий мужчина с усталыми глазами и аккуратным пробором в седых волосах. Он долго изучал карту, перелистывал страницы, делал пометки, а потом поднял глаза на Макса. — Мистер Ферстаппен, ваше состояние стабилизировалось, — сказал он. — Переломы срастаются нормально, внутреннее кровотечение остановлено, с головой тоже всё постепенно приходит в норму. Макс кивнул. Он сидел на кровати, опираясь на подушки, и Шарль сидел рядом, их пальцы были переплетены под одеялом — там, где врач не видел. — Через пару недель вас выпишут, — продолжил врач. — Но полное восстановление займёт месяцы. Вам нужен абсолютный покой. Никаких физических нагрузок. Никаких тренировок. Никаких гонок. Макс молчал. Шарль почувствовал, как его пальцы сжались — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы передать напряжение. — Новый сезон вы пропустите, — сказал врач. — Это не обсуждается. Если вы начнёте тренироваться раньше времени, если сядете за руль, пока кости не срастутся полностью — возможны осложнения. Внутренние кровотечения, смещение позвонков, повторные переломы. Макс выдохнул. Медленно, глубоко, как делал перед стартом. — Хорошо, — сказал он. Шарль удивлённо посмотрел на него. — Что значит «хорошо»? — спросил врач, тоже удивившись такой спокойной реакции. — Хорошо, — повторил Макс. — Я пропущу сезон. Восстановлюсь. А потом вернусь. Врач посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы понимаете, что это значит? — спросил он. — Год без гонок. Год без тренировок. Год, в который ваши соперники будут работать, а вы — лежать и восстанавливаться. — Понимаю, — ответил Макс. — Но если я не восстановлюсь сейчас — потом может быть поздно. Здоровье важнее. Шарль смотрел на него и не верил своим ушам. Тот самый Макс, который в Бахрейне спорил с врачами, который хотел выписаться через три дня после аварии с треснутыми рёбрами, который никогда не умел ждать — теперь спокойно принимал решение пропустить целый сезон. Врач кивнул, закрывая карту. — Через месяц — контрольные обследования, — сказал он. — Если всё будет хорошо — начнёте лёгкую реабилитацию. Он вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Шарль повернулся к Максу. — Ты как? — спросил он, сжимая его руку. Макс пожал плечами. — Нормально, — сказал он. — Честно. — Не ври, — Шарль придвинулся ближе. — Не вру, — Макс посмотрел на него. — Конечно, обидно. Целый год — это много. Но если подумать... — он замолчал, собираясь с мыслями. — Я столько лет гонялся без перерыва. Может быть, это знак. Остановиться. Передохнуть. Побыть с тобой. Шарль почувствовал, как к горлу подступает комок. — Ты правда так спокойно это принимаешь? — спросил он. — Правда, — ответил Макс. — Знаешь, когда я лежал в коме... я ничего не помню. Темнота. Пустота. Ни снов, ни звуков, ни боли. Просто... ничего. — Он замолчал, поглаживая пальцы Шарля. — А когда очнулся — первое, что увидел, это ты. Сидишь, бледный, с красными глазами, сжимаешь мою руку, как будто боишься, что я исчезну. И в тот момент я понял, что мне не нужно ничего, кроме этого. Шарль не выдержал. Он придвинулся ближе, обнял Макса — осторожно, боясь сделать больно, — и уткнулся лицом в его плечо. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я так тебя люблю. — Я знаю, — ответил Макс, обнимая его в ответ. — Я тоже тебя люблю. Они сидели так долго — в тишине, в тепле, в безопасности. Шарль гладил Макса по спине, по плечам, по волосам. Макс прижимался к нему, как будто хотел стать частью его, раствориться в нём, забыть о боли, о трубках, о годе без гонок. — Год пролетит быстро, — сказал Шарль. — Знаю, — ответил Макс. — Мы будем вместе. Каждый день. — Обещаешь? — Обещаю. Макс поцеловал его в макушку. — Тогда всё будет хорошо, — сказал он.