Волчонок

В гостиной на первом этаже снова были соседи полным составом. Они играли в бридж. Как только Эрих, выдохшийся после пути от дворца до дома, вошел в гостиную, Арман вскочил с дивана, очаровательно улыбаясь. — О, Эрих! Я так за тебя волновался, друг мой! — воскликнул он, подошел и приобнял Эриха за плечи. — Хочешь вина? Помочь тебе подняться на третий этаж? Фон Гогенлоэ откинулся на спинку кресла, глядя на Эриха и его губы изогнулись в презрительной улыбке. — А вот и наш неумеха, — произнёс он тягуче. — Из-за кого хоть вскрыться хотел? Что, Волков не любит? Фон Вальден звонко рассмеялся. — Не обращай на них внимания, — сказал Арман и шикнул на Гогенлоэ. — Думаешь, в следующий раз из-за тебя вскроется, если хвостиком вилять? — выгнув бровь, сказал фон Гогенлоэ Арману. Лицо Армана мгновенно потеряло нежность и приветливость. Зло сузив глаза, он метнул в фон Гогенлоэ холодный, презрительный взгляд. Это преображение было таким резким и настолько совершенным, что у Эриха по спине побежали мурашки от какого-то первобытного страха. Ничего не ответив Виктору, Арман снова нежно улыбнулся Эриху. — Идем, я провожу тебя, — сказал он и повел рукой в сторону лестницы. Так как Эрих так и так собирался идти к себе наверх, пришлось принять приглашение. — Я никому ничего не сказал про первый случай, — тихим шепотом произнес Арман, когда Эрих остановился перевести дух на площадке второго этажа. Эрих кивнул благодарно. — Спасибо, — тихо ответил он. — Но я хочу знать что случилось? И кто пытался тебя убить… — произнес Арман почти беззвучно, глядя на Эриха пристально. Эрих вздохнул и посмотрел на Армана с сомнением. — Я скрываю твою тайну, я выкинул твой морфий, я дважды тебе жизнь спас, — сказал Арман четко артикулируя. Он говорил так тихо, что Эрих скорее читал по губам, чем слышал сказанное. — Давай дойдем сперва… — пробормотал Эрих и поперся по лестнице вверх. В комнате было чисто. Кровать была аккуратно застелена, в воздухе витал запах ландышей, прочно ассоциирующийся у Эриха с Арманом. На прикроватном столике стояла корзинка с цукатами и конфетами. Эрих вошел в комнату и рухнул в кресло у кровати. Арман прикрыл плотно дверь и прошел к кровати. Проходя мимо Эриха он погладил его по плечу и сел на кровать напротив него. — Я слушаю, мой дорогой, — сказал Арман требовательно, глядя на Эриха своими большими карими глазами. Эрих провел ладонями по лицу, пытаясь понять, насколько опасно теперь рассказать Арману про Варгу. Выходило, что не особо, ну или Эрих, оглушенный горем и слабостью чего-то не учел. — Тогда в первый раз, — хрипло сказал он, — Это было Варга и Вигилянский. Брови Армана поползли на лоб. — Две самые невинные пташки академии… Великолепно. Боже! — он прикрыл изящной рукой рот, дотронувшись пальцами до губ. — Это поразительно. — Что поразительно? — спросил Эрих, нахмурившись. — То насколько они искусно скрывали от окружающих хищного зверя в себе. Ведь, знаешь, даже сейчас, когда их арестовали и увезли, все уверены, что Бигль ошибся. Пишут письма, скидываются на адвокатов. Эрих усмехнулся. — А во второй раз? — спросил Арман. — Третьего я не узнал… — сказал Эрих. — Но и Варга и Вигилянский и в этом участвовали. Вены мне резал Варга. — Но за что, мой дорогой? — спросил Арман. — А… я кажется понял. Из-за Фауста? Эрих вздохнул и отвел взгляд, ставший совсем уж тоскливым. — Ты узнал от Фауста про их преступную группу и тебя пытались убить! Чтобы ты навсегда замолчал! — шепотом воскликнул Арман. Эрих закрыл глаза, поморщился и потер переносицу. — О, прости мой драгоценный, — произнес Арман и, наклонившись вперед, дотронулся до колена Эриха и тут же убрал руку. — Вы с Фаустом хорошие друзья. Лучшие друзья? Эрих кивнул, не открывая глаз. — Прости, прости, прости! Я тебя расстроил… — произнес Арман. — Арман, я тебя умоляю, — глухо произнес Эрих, чувствуя, что ещё мгновение и он разрыдается. — Оставь меня. Мне очень плохо и я хочу отдохнуть. — Понимаю, мой друг, — с улыбкой ответил Арман и встал с кровати. — Отдыхай, выспись, ешь конфеты в постели, а я тебе утром принесу кофе, хочешь? Прикрыв ладонью глаза, из которых уже полились слёзы, Эрих кивнул. — Всё, всё! Я исчез, — промурлыкал Арман. Проведя пальцами по плечу Эриха, проходя мимо, он наконец-то скрылся за дверью. Будь воля Эриха — он всю неделю не выходил бы из комнаты, но хитрый врач, предвидев, вероятно, такой порыв, обязал ходить на завтрак, обед, ужин и перевязки, а Руза и де Моро взялись ответственно следить за выполнением. С утра в четверг Арман окружил Эриха вниманием. Он принес ему кофе в постель, а после, вызвался проводить его до дворца. И, действительно, впервые пошел к дворцу не в свите фон Эссера, а с Эрихом. Когда они проходили мимо компании “короля академии”, Эрих успел заметить холодное лицо фон Эссера и его выгнутую бровь. — А ты не боишься, что тебе отомстят? — спросил Эрих у Армана. Арман скосил на Эриха лукавый взгляд. — Нет, — ответил он коротко. — А ты знаешь, что фон Эссер стал страшно заикаться? Эрих старательно выгнул бровь, демонстрируя удивление. — Испугался чего-то? — спросил он. — Вероятно. Он не признается. Он вообще старается не разговаривать, но все уже знают. Над ним начали подшучивать однокурсники, невзирая на связи его отца. Ну потому что нереально не смеяться, когда он это делает… — Арман звонко, весело рассмеялся. — Н..н..н..не смей! Я в..в..важный! Эриху одновременно стало смешно и неприятно от осознания жестокости Армана, так легко высмеивающего своего вроде бы как приятеля. Это Эрих знал, что заикание — это наказание фон Эссеру за его поступки. Арман то этого не знал. В обеденном зале Эрих сразу же поймал на себе множество любопытных взглядов. Слухи, похоже, расползлись по академии. Не успел Эрих свернуть к своему столу, как его окликнул отец Леопольд. — Фон Штраусс, погодите! — Священник вытащил свои обширные телеса из-за стола и подошел к Эриху и, взяв его деликатно за локоть, отвел в сторону, к стене. — Я хотел вам сказать, что мои двери всегда открыты и если вам нужно будет поговорить, я с радостью выслушаю и дам совет. Я знаю что ваш исповедник… человек довольно сухой. А вам, я уверен, поможет разговор с понимающим человеком. — Спасибо, отец Леопольд, — искренне, дрогнувшим голосом, сказал Эрих. — Спасибо… — Эрих не мог пообещать, что придет, но заботой он был искренне тронут. Отец Леопольд улыбнулся Эриху по-отечески ласково и отпустил его. — Я похоже стал знаменитостью, — тихо и мрачно произнёс Эрих, садясь за стол. — Что хоть про меня говорят? Чтобы я знал хотя бы. Руза кашлянул в кулак. Де Моро вздохнул. — Да ничего хорошего, — сказал он. — Юные пытливые умы работают неутомимо. Сейчас официальная версия в том, что это ты сдал бомбистов Биглю, а после этого попытался покончить с собой из-за любви к Фаусту. Эрих вздохнул и провел ладонями по лицу. — Если бы тут у нас были барышни, — сказал Лукас, пытаясь утешить, — он трагизма и самоотверженности этой истории они бы все были от тебя без ума. — Но барышень у нас нет, — добавил Ларс, — так что от тебя без ума первокурсники. Эрих фыркнул. — А что на самом-то деле произошло? — тихо спросил Лукас. — Только не говори, что это ты так неудачно побрился, — сказал Ларс и подмигнул. — Не заставляйте меня придумывать ещё какую-нибудь чушь… — сказал Эрих, с мольбой взглянув на братьев. — Потом, позже, когда всё уляжется, я может расскажу. Близнецы переглянулись и одновременно кивнули. Перевязки у Эриха были после завтрака. И каждый день на протяжении всей этой недели врач ахал и говорил, что на Эрихе невероятно быстро всё заживает. В пятницу за Эрихом утром, внезапно, зашел Волконский. Он стоял невозмутимо, игнорируя подколки фон Вальдена и фон Гогенлоэ и ждал, когда Эрих спустится вниз. — Ну что, — сказал тихо Волконский, когда они отошли от дома, направляясь на завтрак. — Будем проклинать Рейенбаха? Как ты себя чувствуешь? Эрих вспомнил, как вчера на ужине историк сверлил взглядом близнецов, которых снова не пустил на свой урок и усмехнулся. — Я думаю, я справлюсь, — сказал он. — Если ты мне расскажешь, что делать. — Конечно расскажу. Давай завтра после занятий и обеда? Эрих кивнул. — Ну, а действительно, — задумчиво произнёс он, — он же не думал, что можно просто взять и закрыть студенческий бар и никак за это не поплатиться? — И у фон Эссера заикание проходит постепенно, — тихо сказал Волконский. — На следующей неделе надо будет повторить, а то снова расчирикается. Но это я могу и без тебя, но если хочешь поучаствовать… я… короче, я не против компании. Эрих улыбнулся. — Я в деле. Эрих понимал, что ему не стоит быть одному. Ему нужно быть с людьми, люди отвлекали, возвращали ощущение нормальности. Но в то же время быть среди людей было мучительно. На то, чтобы нести на себе маску нормального человека уходило очень много сил. Когда же Эрих оставался наедине с собой он мгновенно погружался в пучину страхов, горя и сожалений. Он сидел часами в кресле, глядя куда-то сквозь стену, кусал костяшку большого пальца и думал о Фаусте. О том, что с ним? Как он? И думал о своей вине перед ним. Он же обещал. Обещал, что придумает выход, что спасет их обоих, но не смог. Эрих мучительно плакал, когда оставался один и постоянно боялся заплакать, когда был среди людей. В субботу с обеда Эрих вышел вместе с Волконским и они пошли колдовать. Было по-осеннему холодно, под ногами валялись гладкие блестящие каштаны. Эрих подобрал один из них и нес в руке, гладя большим пальцем. Волконский скосил взгляд на руку Эриха. — В семенах много хорошей энергии, — сказал он. — Поэтому каштаны так приятно держать в руках. — Надо обложиться каштанами, — произнес Эрих, усмехнувшись и положил каштан в карман. Де Моро дома не было, у них с Рузой была сегодня тренировка, от которой Волков Эриха освободил. В комнате Волконского пахло ладаном. Окна были закрыты плотными шторами. Свет Дмитрий не стал включать, он зажег несколько свечей, сел на пол и достал из-под кровати свою коробку с колдовскими вещами. Эрих сел напротив Дмитрия, выжидательно на него глядя. — У меня есть почерк Рейенбаха, — сказал Волконский и открыл коробку и выложил из неё черную толстую свечу и уголь. Затем он улыбнулся недобро и извлёк из кармана половину тетрадного листка. — Вчера я ему специально написал эссе с изложением собственного мнения и тот, конечно, не удержался от того, чтобы написать мне на полстраницы что я не прав и ещё не дорос до того чтобы самостоятельно думать, — произнес Волконский с гордостью. — Осталось только вырезать этот кусок из тетради и симпатический ингредиент готов. Эрих восхищенно покачал головой. — Ты опасный человек, — сказал он с широкой улыбкой. — Бываю, когда вынудят, — смутившись, сказал Волконский. — Мы в этот раз сделаем так. Я буду читать заклинание, а ты сконцентрируй свое желание наслать на него самые страшные ночные кошмары, какие только можешь представить и отрывай от бумажки кусочки и жги их на свече. Сможешь? — Конечно, — сказал Эрих. — Фантазия у меня богатая, да и опыта хватает. Волконский потер ладони, поставил между собой и Эрихом черную свечу и поджег её спиртовой зажигалкой. Он закрыл глаза и его лицо стало отрешенным. Он направил ладони к огню и низким голосом начал что-то шептать на родном языке, которого Эрих совсем никак не понимал — ни слова. Сперва ничего не происходило, затем пламя свечи дернулось и посинело, а Эрих почувствовал запах сирени. Но это было ожидаемо, а вот что было абсолютной неожиданностью — Эрих ощутил, как нагрелся флакон под одеждой на его груди. Эрих вздохнул, сконцентрировал взгляд на пламени и начал думать о самых жутких ночных кошмарах. Пламя свечи взметнулось вверх и сильнее запахло сиренью и горячим металлом. Эриху показалось, что вокруг них с Волконским сгустилась темнота, но он не отводил взгляда от пламени свечи. Это был не только акт черного колдовства, это был удар, направленный на себя. Эрих наказывал себя, вытаскивая из памяти самые страшные свои сны. Голос Волконского стал хриплым, гулким и страшным. В заклинании появился завораживающий ритм. Эрих оторвал кусок от бумажки с почерком и поднес к огню и бумага вспыхнула с треском тусклым, темным пламенем. От запаха колдовства кружилась голова. Эрих отрывал кусочки бумаги и скармливал колдовскому злому огню. Флакон на груди был горячим и, казалось, пульсировал. Эрих уже сам боялся последствий своих действий, но остановиться уже не мог. Колдовство затянуло его, заворожило и он чувствовал, что обязан довести дело до конца. Наконец в руке Эриха остался последний кусочек бумажки, он поднёс его к огню, тот вспыхнул и всё резко кончилось. Эрих почувствовал, будто его окатили ледяной водой. Он шумно вдохнул, распахнув глаза и отшатнувшись от свечи. Так же ошарашенно на него смотрел потрясенный Дмитрий. — Это… Боги, это было самое сильное, в чем я участвовал! Ты… у тебя невероятный потенциал! Тебе нужно учиться и контролировать это, — восхищенно прошептал он. Эрих потер виски и глубоко вдохнул. — Мне не хватает воздуха… — сказал он сдавленно. — Мне надо на улицу. Дмитрий вскочил на ноги и протянул Эриху руку, чтобы помочь ему подняться. С этого вечера каждый день на завтраке Эрих решил поглядывать на Рейенбаха. Но он не ожидал того, что увидит. В воскресенье на завтраке перед службой, от которой врач Эриха освободил, вид историка ужасал. Его глаза были красными, лицо бледным, а руки в которых он держал крепко чашку с кофе, подрагивали. Эрих с ужасом вспомнил вчерашний ритуал и совершенно точно понял, что они с Волконским перестарались. Отведя после завтрака Дмитрия в сторонку от потока студентов, Эрих спросил шепотом: — А это можно вообще как-то снять? — Зачем? — удивился Волконский. — Мы… мы сделали это слишком сильным… Ты видел его? Он совершенно раздавлен. — Такие вещи нельзя отменить, — сказал Волконский серьезно, глядя Эриху в глаза. — Если попробуешь — проклятье перейдет на тебя. Будь стоек. Мы колдуны, мы наказываем людей, иногда жестоко, потому что у нас есть эта сила. Или ты думал быть добрым колдуном? — Боже, — Эрих провел ладонями по лицу. — Но это хоть пройдет у него? — Конечно, — Волконский усмехнулся. — Со временем. Эрих… прими ответственность и перестань. Он заслужил, он злобный, мстительный истерик. Эрих вздохнул и кивнул. Он не был согласен с Дмитрием, но он понимал, что спорить бесполезно, раз проклятье теперь не отменить. Мучительно было каждый раз по привычке думать: а что бы сказал Фауст? Надо рассказать Фаусту. Вот бы это увидел Фауст. Но с этими мыслями невозможно было что-то поделать, они просто были, естественные, как дыхание. Они вторгались в разум по многу раз в день и обрушивали самообладание Эриха. Арман постоянно заносил Эриху то кофе, то конфеты. Спрашивал у него о самочувствии и три раза за эту неделю провожал его на завтрак. Эрих не знал, как к этому относиться. Армана он опасался. Он хорошо помнил, как тот пил вино, пока фон Гогенлоэ его порол. И он смущался из-за откровенного интереса Армана к себе. Арман по-прежнему сидел за столом у окна в компании фон Эссера и его свиты. Но Эрих заметил, что фон Гогенлоэ стал к Арману цепляться и отпускать в его адрес довольно колкие комментарии. Впрочем, видя что Эрих подавлен и ослаблен, фон Гогенлоэ и его снова стал подкалывать, грубо и неприятно. Фон Вальден смеялся с ним за компанию, но сам не лез. Де Моро и Руза рассказывали Эриху о том, что происходило на уроках, о том, что натворили близнецы Фоксы, пытались его подбодрить и Эрих был им благодарен. А историк каждый день приходил в обеденный зал всё молчаливей, взволнованней и мрачнее и во вторник — пропал. Перестал являться на завтраки, обеды и ужины. И Эрих теперь мучился ещё и этой виной и опасался, а не довел ли он по дурости человека до беды. Неделя без учёбы прошла, как во сне — затянутом, страшном и печальном. Физически Эрих полностью восстановился, но в голове у него творился нескончаемый ад.