Невозможно искупить

15.04.1060 г. Эпохи Растущей Луны. Разрушенная деревня на границе людских и ноктурских земель. Деревня пахла смертью. Не той чистой, холодной смертью, что приходит от старости или болезни. Эта была горячей — палёная плоть, пропитанная кровью земля, тяжёлый, сладковатый дух разложения, который уже начал вытеснять запах дыма. Небо над деревней было низким, серым, будто налитым свинцом. Дым от ещё тлеющих головешек тянулся вверх тонкими нитями, путался в ветвях обгоревших деревьев. Воздух здесь был плотным, тяжёлым — его хотелось не вдыхать, а отталкивать от себя. Фелида шла по главной улице, не глядя по сторонам. Её алые волосы из некогда аккуратной прически, тускло мерцали в сером свете — слишком яркие для этого пепелища, как пламя, которое забыли потушить. Зелёные глаза внимательно ощупывали развалины, не пропуская ни одной детали, и в их глубине не было ни страха, ни жалости — только холодная, выжженная пустота, которая остаётся, когда смотришь на смерть слишком долго. — Здесь кто-то был еще, — голос Эриды прозвучал слева, глухо, с той ноткой бешенства, которую Фелида научилась распознавать много лет назад. — Не только ноктуры. Посмотри, как сложены тела. Кто-то их обыскивал. Фелида остановилась. Эрида была права. Вокруг трупов валялись опрокинутые сундуки, разорванные мешки, пустые шкатулки. Грабили не ноктуры — им плевать на человеческие побрякушки. Кто-то пришёл после. — Мародёры, — сказала Фелида. — Или охотники за трофеями. — Или те, кто искал выживших, чтобы продать, — добавила Эрида, и её голос стал тише. Фелида ничего не ответила. Она двинулась дальше, обходя груду камней и обгоревших балок — всё, что осталось от дома, который не выдержал удара. Запах гари здесь был сильнее, смешивался с чем-то сладковатым, тошнотворным. Она шла медленно, вслушиваясь в тишину. Деревня была мёртвой — это чувствовалось кожей. Но иногда смерть оставляет следы не только на земле. Она почти прошла мимо. Но что-то заставило её остановиться. Не звук. Не движение. Просто ощущение. — Стой, — сказала она, когда они дошли до того места, где улица делала поворот. Эрида замерла, вопросительно подняв бровь. Фелида повернула голову в сторону груды обломков — того, что осталось от большого дома с каменным фундаментом. Она прислушалась. Сначала ничего. Потом — едва уловимое, прерывистое дыхание. Слишком частое. Слишком испуганное. — Там кто-то есть, — сказала она. Эрида шагнула вперёд, но Фелида остановила её движением руки. — Я сама. В груде обломков, там, где стена развалилась, образовав неглубокую нишу, сидел мальчик. Не прятался — просто сидел, поджав колени к груди, и смотрел перед собой пустыми глазами. Мальчик был маленьким — лет семи, не больше. Тёмные, спутанные волосы слиплись от сажи, карие глаза смотрели перед собой невидяще, пусто. Его лицо было в саже, в грязи, в чём-то, что могло быть кровью, а могло — просто тенью. Он не плакал. Не звал на помощь. Просто сидел и смотрел на то, что осталось от его дома. — Ох, — выдохнула она, и в этом коротком звуке было всё: и жалость, и ярость, и что-то ещё, что Фелида не стала разбирать. Мальчик не отреагировал. Он даже не моргнул. Фелида медленно, не делая резких движений, опустилась на корточки. Теперь их лица были почти на одном уровне. Она видела его глаза — огромные, тёмные, в которых ужас смешался с такой усталостью, какой не должно быть у детей. — Ноктуры ушли, — сказала она. Он не ответил. — Ты ранен? Молчание. Фелида не повышала голоса, не пыталась его разбудить, не трясла за плечи. Она просто сидела рядом, давая ему время. Рядом Эрида тоже молчала и очень внимательно наблюдала. Прошла минута. Другая. — Мама, — сказал мальчик вдруг. Голос сел, сорван то ли криком, то ли дымом. — Она… там. Он не показал куда. Не пошевелился. Но Фелида поняла. — Я знаю, — сказала она. — Мне жаль. Это была правда. Не дежурное «мне жаль», которое говорят, чтобы заполнить тишину. Настоящая. Фелида смотрела на этого мальчика и чувствовала то, что давно научилась запирать глубоко. Потому что если бы она позволяла себе жалеть каждого ребёнка в каждой разрушенной деревне, её бы давно разорвало на части. — У меня нет сладостей, — сказала она. — И нет добрых слов. Мир — жестокое место. Мальчик медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было надежды. Не было просьбы о помощи. Только тихая, тяжелая констатация: я это уже понял. — Ты можешь остаться здесь, — продолжала Фелида. — Сидеть на этом месте, пока кто-то не придёт. Может, мародёры. Может, звери. Может, никто. Она сделала паузу. — А можешь пойти со мной. Я научу тебя жечь так, чтобы никто больше не мог отнять у тебя дом. Мальчик смотрел на неё долго. Так долго, что Эрида за её спиной уже начала переминаться с ноги на ногу. А потом он спросил: — Ты ведьма? — Карие глаза мальчика долго и тяжело смотрели в её зелёные. Она не отвела взгляда — не стала прятаться за жалостью или улыбкой. В её лице не было ничего утешительного. Только правда. И почему-то этого оказалось достаточно. — Да. — Ведьмы злые. — Бывают разные, — сказала Фелида. — Как и люди. Он подумал. Потом посмотрел на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, с царапинами, которые он, кажется, даже не заметил, когда получил. — Я — Амадео, — сказал он. Она протянула руку. Не для того, чтобы поднять его — он должен был сделать этот шаг сам. Амадео смотрел на её ладонь. Потом перевёл взгляд на неё. Потом — снова на руку. И медленно, очень медленно, вложил в неё свои пальцы. Холодные. Грязные. Дрожащие, но сжимающиеся с такой силой, будто он держался за единственное, что осталось в мире. Фелида сжала его руку в ответ. Не сильно. Но так, чтобы он почувствовал — она не отпустит. — Тогда идём, Амадео. Она поднялась, помогая ему встать. Он покачнулся — слишком долго сидел неподвижно, ноги затекли, — но устоял. Не отпустил её руку. Эрида, которая всё это время стояла молча, шагнула вперёд. В её глазах было что-то, что Фелида не хотела разбирать. Слишком много тепла для ноктура. Слишком много надежды для того, кто уже столько раз видел, как надежда превращается в пепел. Эрида шагнула вперёд. На её лице, обрамлённом тёмно-лиловыми прядями, Фелида заметила что-то странное — слишком мягкое для ноктура, слишком открытое для того, кто столько раз видел смерть. Красноватые глаза смотрели на мальчика с такой теплотой, будто она узнавала в нём кого-то. — Хочешь, я понесу тебя? — спросила Эрида у мальчика. — Дорога неблизкая. Амадео покачал головой. Посмотрел на свои ноги. Потом на Фелиду. — Я сам, — сказал он. Фелида почувствовала, как уголок губ дёрнулся вверх. Она не улыбнулась — не позволила себе. Но что-то в груди дрогнуло. — Пошли, — сказала она. Они двинулись прочь из деревни. Амадео шёл, вцепившись в её руку, иногда спотыкаясь, иногда замедляясь, но каждый раз, когда Фелида думала, что сейчас придётся его нести, он выпрямлялся и продолжал идти. Эрида шла с другой стороны, не вмешиваясь. Только раз, когда мальчик чуть не упал, перешагивая через поваленное бревно, она подхватила его под локоть, а потом также молча отстранилась. Когда деревня скрылась за холмом, Амадео спросил: — А Вы тоже ведьма? — Я — ноктур, — ответила Эрида. — А она — ведьма. Он подумал. — Ноктуры убили мою семью, — сказал он. Не обвиняюще. Просто констатируя факт. — Знаю, — ответила Эрида. — Не все ноктуры такие. Как и не все ведьмы добрые. Амадео замолчал. Потом посмотрел на Фелиду. — Вы добрая? — спросил он. Фелида шла, не глядя на него, и думала, что ответить. Правду? Фелида не ответила сразу. Алые волосы упали на лицо, скрывая зелёные глаза, в которых что-то дрогнуло. Она смотрела куда-то вперёд, на дорогу, уходящую к горизонту, и молчала так долго, что Эрида перестала напевать. — Нет, — сказала она наконец. — Я не добрая. Но я сдержу слово. Амадео кивнул, как будто этого было достаточно. Они шли дальше. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет старой крови. Эрида запела что-то тихое, ноктурское — мелодию без слов, которая плыла над полем, как дым. Амадео, уставший, ссутулился, но продолжал идти. Его рука в руке Фелиды была холодной и цепкой. Фелида смотрела вперёд и думала о том, что она только что сделала. Она не брала учеников. Но этот мальчик, который не плакал, который не просил помощи, который просто сидел в развалинах своего дома и ждал, был особенным. Она не знала, будет ли это ошибкой. Но впервые за долгое время ей не хотелось, чтобы ее мысли оказались правдой. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет старой крови. Их тени вытягивались на сухой траве, сливаясь в одну, и если бы кто-то смотрел на них издалека, он мог бы подумать, что это просто семья возвращается домой.