Как фонари на ветру

— Ты… Ты самый настоящий… Уф, — Сяо раздражённо фырчал снизу. — Я настоящий, — очень довольно ответил Итэр, обнимая его за шею, чуть сильнее сжимая рёбра коленями и пристраивая подбородок на его макушке. Удобно. — Настоящий дурак. — Фырчанье Сяо было похоже то ли на лисье, то ли на кошачье. В любом случае мило. — Как головоломки в Сумеру решать, так я умный. — Итэр тоже решил на него нафырчать. Поговорить на одном языке. — А из-за кого мы оказались заперты в гробнице? — Из-за древних сумерцев? — Не перекладывай ответственность, Итэр. Итэр бы мог переложить ответственность на самого Сяо. Потому что нельзя быть настолько самоотверженным, милым, добрым, обходительным, умным, красивым и сильным. Если бы он оставил хотя бы одну треть, то у Итэра были бы шансы не влюбиться по уши, а так всё, поезд ушёл, несмотря на то, что здесь ещё никто не додумался продолжить рельсы. Ещё, помимо своей неотразимости, Сяо был виновен в том, что сам вложил Итэру в руки меч, которым и был сражён. Точнее, загнан в подземелья сумерской пустыни. Он пообещал являться на зов Итэра. Куда угодно. Когда угодно. И если он надеялся, что Итэр не воспользуется этим, то плохо его знал. А Сяо неплохо его знал. Пусть за долгие годы своей адептской жизни Сяо почти не взаимодействовал с людьми, но много наблюдал за ними, старался понять, научился разбираться. Итэра он понимал достаточно, чтобы сказать: «Пожалуйста, нет», ещё до того как, увидев подозрительную пещеру, расщелину в стене древнего храма, дыру в земле, Итэр, повинуясь инстинктам, повернёт туда. Поэтому Сяо знал, что Итэр позовёт его. А значит, был согласен. Итэр даже надеялся, что Сяо не просто согласен или чувствует себя обязанным, а хочет этого. Просто не признаётся. У Сяо с признанием собственных чувств плоховато. Он мастер отрицания. Самоконтроля. Самоотвержения. Самоотречения. Он даосский монах, почти достигший Нирваны (или это про буддизм? неважно), если бы такие понятия здесь вообще существовали. И если бы не… — Ты сползаешь, — сказал ему Сяо, таким тоном, чтобы Итэр срочно прекратил съезжать вниз с его спины. Итэр с невозмутимым видом даосско-буддийского монаха переместил ладони Сяо со своих бёдер чуть выше. Сяо, который и под бёдра-то его подхватил, явно смущаясь, теперь покраснел до кончиков ушей. Точнее, только розовеющие уши Итэр и видел, чем был крайне доволен. В общем. Призывал ли Итэр Сяо в случайные географические точки? Да. Было ли ему стыдно за то, что он отвлекает Сяо от важных дел? Нет. У него за тысячи лет службы Якшей определённо накопились столетия отпусков. Сяо забавный. Думал, что Итэр будет призывать его, чтобы посражаться с кем-то. Являлся со вскинутым копьём. А Итэр радостно разворачивал его за плечи и говорил: «Смотри, какой вид красивый». Поэтому в Инадзуме у них были пикники под сакурой и прогулки по городу. Итэр напокупал кучу низкосортных героических гаремных романов и читал их Сяо вслух, пока тот, окончательно истратив свою норму то ли смущения, то ли кринжа (Итэр долго растолковывал Сяо, что это вообще такое), не исчезал. А в Сумеру они любовались видами с ветвей огромного дерева, рассматривали руины и в одну из них провалились, да. Но Итэр их вывел! — Погода сегодня прекрасная, — протянул Итэр, прижимаясь к Сяо плотнее и ненавязчиво возвращая на место его ладонь, которая попыталась снова сползти на более безопасное бедро. — Обычная погода, — пробормотал Сяо, который от смущения всегда становился ворчливым. — Вчера был мокрый снег с ветром в лицо, — напомнил Итэр. И прочие радости приморской зимы, благодаря которым они сейчас и оказались в такой ситуации. То есть в ситуации, когда Итэр, разобравшись с очередным происшествием на Празднике фонарей, потащил Сяо в горы запускать фонарики с пожеланиями. А потом на них вылезло очередное древнее чудовище, потому что благословенные земли Ли Юэ богаты древними чудовищами так же, как полезными ископаемыми. И вот это крайне неполезное ископаемое имело все шансы испортить Итэру свидание с Сяо, который даже не подозревал о том, что у них свидание. Но Итэр, особенно после разлуки с Люмин, привык быть самостоятельным. Поэтому испортил свидание сам. Чудовище уже рассыпалось пеплом, когда он неосторожно отступил подальше — и почему этот пепел вечно летит ему в лицо? не хочет он дышать чужими останками! — и поскользнулся. Поехал на обледеневшем уступе. Удержал равновесие, не полетел со скалы (хотя зря, Сяо бы точно поймал его как тогда, во время битвы с Осиалом, Итэр занёс это в свою личную коллекцию самых романтичных моментов, чтобы вспоминать минимум раз в неделю). Но нога попала в расщелину между камнями и подвернулась. Итэр собирался просто перемотать её шарфом и продолжить романтично любоваться видами с Сяо, но тот посмотрел на него так, словно сам при любой царапине бежал к врачу. Собирался мгновенно переместить Итэра в хижину Бабу, но тогда бы их совместный день точно оказался закончен. Поэтому Итэр наныл на совместную прогулку до хижины. Ну, то есть гулял, конечно, Сяо, а Итэр ехал, как избалованный богатый господин. Никаких угрызений совести он при этом не испытывал. Отчасти потому что жители Тейвата так часто давили на неё, что грозили раздавить полностью. Отчасти потому что Итэр прекрасно знал, что, благодаря элементальной энергии, Сяо может поднять в несколько раз больше, чем весит сам. — Тебе не хватает свежего воздуха во время путешествий? — продолжил ворчать Сяо. Итэр снова настойчиво поправил его убегающую ладонь. — Мне тебя не хватает, — честно ответил он. Очень-очень. Потому что, когда Итэр странствовал по Ли Юэ, то жил на постоялом дворе Ваншу, и нервировал Сяо своим присутствием чуть ли не каждый вечер. Носил ему сладости. Рассказывал, как провёл день, что увидел, что в Ли Юэ показалось ему особенно замечательным. Сначала Сяо делал вид, что его тут нет, а Итэр дурак, который разговаривает с пустотой. Но Итэр не против быть дураком, он охотно наденет на себя шутовской колпак, если это поможет скрасить чьё-то одиночество. А Сяо был одинок. И неприкаянность Итэра тянулась к нему, как к чему-то родному. А сам Сяо тянулся к нему, пусть и отчаянно не желал этого показывать, но Итэр чувствовал его незримое присутствие. Потом Сяо начал сидеть с ним на крыше, молчать, держать демонстративно серьёзное лицо, стараться не допустить даже улыбки и маскируя смех за чиханием, когда Итэр рассказывал очередную глупость. Например, как странный хиличурл закидал его капустой. («Но она была свежей! Так что я сделал из неё салат. Может быть, он так от меня откупался. Да не отворачивайся ты, я знаю, что тебе смешно».) Сяо, кажется, сам не заметил, как начал втягиваться в разговоры. Сначала вставлять небольшие комментарии, потом отвечать на вопросы, потом задавать свои. Спорить. Смеяться над его шутками. Шутить свои. А потом Итэру пришла пора уезжать в Инадзуму. И Сяо явно расстроился и так же явно попытался это скрыть, скомкано бросил что-то в духе «счастливого пути», которое звучало как «катись отсюда» и «не уходи» одновременно, звучало как сдерживаемые слёзы. И тогда Итэр снова включил свои хватательные рефлексы, отточенные до того, чтобы ловить Сяо раньше, чем тот решит непредсказуемо исчезать. Вот откуда у Итэра такая реакция. Никакие бои с монстрами не натренировали его так, как необходимость хватать Сяо, который исчезает за секунды. В предсказаниях он тоже натренировался. Он читал будущее по минимальным движениям Сяо точнее, чем Мона читала его по звёздам. Поэтому он бросился Сяо на шею раньше, чем тот исчез. Повалил на крышу Ваншу, так что они оба съехали бы по черепице и упали на балкон, как дураки, если бы Сяо не удержал их. Итэр подумал тогда очень слабую и подлую на самом деле мысль: а если правда остаться? может быть, он не нужен Люмин? может быть, она его бросила? может, и не надо её искать? Он вытряхнул из себя эту глупую детскую обиду, потому что Сяо точно не нужен такой мелочный человек рядом. Не нужен тот, кто сдаётся. А Итэр очень хочет быть нужным Сяо и Люмин. Поэтому тогда он сказал, жарко выдохнул на ухо точнее: «Я тоже не хочу уходить. Но я обязательно вернусь и буду постоянно думать о тебе. Я буду очень по тебе скучать, Сяо». Сяо молчал несколько долгих мгновений, Итэр думал, что сломал его, что он завис, как старая техника. Поэтому Итэр лежал на нём и слушал, как колотится сердце Сяо, выстукивая ему ответ на азбуке тире точек. Сяо не сказал «я тоже буду скучать», «я буду думать о тебе», «возвращайся скорее». Сяо сказал: «Где бы ты ни был, когда угодно, просто произнеси моё имя, и я приду». Итэр тогда едва сдержался, чтобы не поцеловать его. Сейчас тоже. Едва сдерживался. И на своё это грустное «мне тебя не хватает» хотел получить от Сяо честное «мне тебя тоже». Потому что Итэр это знал, он читал это в его глазах, интонациях, в сдержанных движениях. Он изучил язык молчания Сяо лучше тейватского, лучше языка любого мира, в котором был, лингвистическую глубину его исследования мог бы понять разве что аль-Хайтам, научившийся читать движения Кавеха. Но знать недостаточно. Так говорил ему Кавех, выпивая уже даже боги не знают (потому что нет их здесь) какой по счёту бокал вина, выглядя при этом совершенно трезвым. «Я знаю, что он меня любит. И знаю, что тоже его люблю, но какой толк, если мы оба это отрицаем? — говорил Кавех. — Знать недостаточно, нужно ещё и признавать». «Почему ты сам не признаешься?» — спрашивал Итэр, чувствуя себя невозможно пьяным, хотя выпил вполовину меньше. «Потому что ни одно знание не абсолютно, — отвечал Кавех тоном лучшего выпускника академии. — Никто не застрахован от ошибки. А я прекрасно знаю, как одна ошибка рушит всё, погребая тебя под завалами. И ещё я знаю, что одно дело — любить кого-то, а другое — хотеть кого-то любить». Итэр, несмотря на пьяную голову (на пьяную его голову правда лучше не смотреть) очень ясно понял его: можно любить кого-то, но запрещать себе это делать по разным причинам. То ли потому что думаешь, что на самом деле вы не подходите друг другу, то ли потому что не считаешь себя заслуживающим любви. И ещё по сотням причин. «И ты всё так оставишь?» — спрашивал Итэр, уже готовый поплакать над этой печальной историей любви. «Нет, конечно, — усмехался Кавех, щёлкая его по носу. — Признаюсь ему. И либо всю жизнь потом буду вспоминать, что у него духу не хватило, либо пойду жить под мост». «А если всё рухнет?» «Значит, недостаточно крепко строил. Туда ему и дорога в таком случае. Отстроюсь заново, в первый раз, что ли». У них не разрушилось. И Кавех не пошёл жить под мостом, и, наверное, будет до конца жизни вспоминать аль-Хайтаму, что признался первым, будто у них какое-то соревнование. У Итэра с Сяо не соревнование. У них нет той драмы, что у Кавеха с аль-Хайтамом (местная труппа многое теряет, когда не ставит её на сцене). Но нет и того спокойствия, что у Сайно и Тигнари. У них нервозность и неясная печаль, что исходит от Сяо порывами ледяного горного ветра, от которого Итэр ёжится, отчаянно делая вид, что ему не холодно. У них то самое «хотеть кого-то любить». Точнее не хотеть. Отказывать себе в этом. Практиковать аскезу. Самоотречение. Самоотвержение. Как даосско-буддийский монах. Ведь в молчании Сяо Итэр читал «я тебя недостоин», «я тебя не заслуживаю». И не знал, как втолковать ему, что он не награда, чтобы его удостаиваться или заслуживать. Поэтому повторил: — Мне тебя очень не хватает, Сяо. Я по тебе очень скучаю. Итэр получил в ответ это напряжённое ледяное молчание, ударившее порывом ветра. И колотившееся в груди сердце, выстукивавшее ему честный ответ. Итэр продолжил: — Потому что я люблю тебя. Тогда Сяо разжал руки.