Песни к богу неба

      Отец, высказавшись, молчал. Не спрашивал, не убеждал, не утешал. Мать безмолвно сидела в плетёном кресле, и в глазах её плескалась боль, а на руке, прикрытой покрывалом, расползался мрачный синяк. Ияра только теперь понял, зачем она оказалась при разговоре. Он ценил это.       — Отец, почему я?       У Ияры было два младших брата, оба красивые, оба пока ещё не связанные никакими обетами. Кроме одного обещания брака, но земные связи заменяют друг друга без особых усилий. Самый младший ещё слишком мал, и всё же – может быть это и к лучшему, зная наследника ветви.       — Энлил Ансугаль желает, чтобы это был ты.       Следовало ожидать. Кто-то проклял их встретиться на том вечере, чтобы сын господина вспомнил, что выпил у Ияры ещё не всю кровь. Детство закончилось, и жадность его стала только больше. Он покусился даже на то, что было обещано богу. И отец с такой лёгкостью ему позволил!       — Если я, – шершавые слова не желали выходить из горла, будто были речным песком и камнями. – Если я стану утешителем, то не смогу войти в храм. Все эти годы были зря.       — У меня есть два других сына, один из которых заменит тебя. Брат мой не настолько стар, чтобы не дожить до его восхождения на ступени. Наша семья останется во главе храма, не беспокойся.       Верно. У отца есть ещё два сына, потеря одного, даже уже почти готового жреца, которого отделяло от ступеней зиккурата несколько лун, не страшна. Маленький Иббу, ещё не познавший ни женских ласк, ни вина, теперь снимет сандалии, чтобы позже облачиться в льняные одежды и обрить голову. Маленький Иббу станет лицом рода пред ликами богов. Немерсу, средний брат, продлит их род на земле по подаренному первородству. А его отдадут Энлилам.       — Ты себялюбив, сын мой. Это дурное качество. Разве не отправил Эллал трёх своих сыновей под землю, чтобы ввести на небо одного? Разве роптали они? Пожертвовать ради семьи почётно, твоё смирение принесёт плоды для нас, для будущих сыновей твоего брата и для всего нашего дома. И я отдаю тебя не в рабство и не на чужбину, а в дом, в котором ты вырос. Ансугаль, к тому же, щедр, милостив и издавна нежно к тебе относится, он подарит тебе жизнь, подобающую члену царской ветви.       А взамен, горько подумал Ияра, заберёт честь, свободу и будущее. Утешители и у иных господ жили строже, чем некоторые рабы, а Энлил Ансугаль своего утешителя и вовсе запрёт в каменном мешке за тремя решетками – зато золотыми.       Он склонил голову. В чём отец прав, так это что послушание и подчинение даст их дому намного больше, чем строптивая гордость. Ансугаль наследник своей ветви, хозяин своего дома, Хранитель печати и, если остаться в его милости, их покровитель. Рука Неригала, бедствие в человечьем обличье. Он легко мог сделать так, что даже храм закроет перед ними двери, уж наушничать, клеветать и уговаривать этот змей умел. На одной чаше весов стояла судьба Ияры, а на другой – всего рода.       — Я с радостью выполню свой долг, отец. Можно ли идти? Мне нужно…       Он не придумал, что. Ему хотелось остаться в одиночестве и пожалеть себя, проститься с домом, принять в душе мысль о том, что скоро на его запястье сомкнётся широкий браслет утешителя, принадлежащего господину. Отец счёл бы это желание слабостью, но, может быть, в нём было сочувствие к этой доле – он кивнул и махнул рукой.       Дом тонул в тени старого сада. В каменном пруду отражались кроны деревьев, клонящиеся под тяжестью зреющих фруктов. “Воистину благословенна эта земля, дом богов, дар верным”. Следует ли ему теперь забывать славословия и песни к богам? Столько лет труда пошли в выгребную яму по одному слову.       Ияра разглядывал своё отражение в пруду. Теперь не нужно будет обривать кудри, а он лишь недавно смирился с этой необходимостью. Теперь он не только сможет, но и будет обязан носить золото – Ансугаль звенел как систр, и наверняка ему захочется показать богатство дома на новой любимой игрушке. Хотя почему новой? Ещё в бытность Аруму Ияра принадлежал ему. Теперь сменится только должность. Не хватило совсем немного времени, чтобы обрести свободу от дома Энлилов. Случись их встреча после солнцестояния, ни отец, ни сам Ансугаль уже ничего бы не сделали.       Над деревьями возвышался зиккурат с великим храмом на нём, и он снова опустил глаза. Позади размеренно зашуршало и зазвенело – так шумели нитки бус, подвески и длинная юбка.       — Я раз за разом пыталась переубедить твоего отца, но моё слово ничего не значит против слова Энлила Ансугаля.       Ияра обернулся. Мать, завёрнутая в покрывало даже в собственном доме, смотрела не в глаза, а куда-то ниже, опустив длинные ресницы. За ней стояла, безмолвно уставившись в землю, такая же укрытая сестра Ияры. Молчаливая, безропотная Марри. Он вообще-то много говорил с ней за всю жизнь? А сможет ли поговорить ещё когда-нибудь? Или Ансугаль запрёт его в своём владении, посадит на цепь и не отпустит никогда даже повидать семью? Все эти лишения только ради них, так неужели нельзя будет хоть взглянуть на плоды своего горя?       — Спорить неразумно, матушка. Господин наш, мой отец, и не послушал бы тебя.       — Попытаться стоило. Мне не нравится то, что он решил для тебя. Храм – не самая страшная участь, хотя для старшего сына и это было несправедливым. Но сделать тебя… – она запнулась и покачала головой.       — Как верно заметил отец, у вас есть ещё сыновья.       — Но первенец у меня один.       Она наконец подняла глаза, чужеземные ярко-зелёные, как смарагды с её родины. Ияра не был похож на неё ни капли. Он даже думал, что в её роду могла быть кровь лахму, и хвала богам, что он пошёл в род отца. Но будь он тонким и чудовищно, почти нечеловечески красивым, польстился бы на него Энлил Ансугаль? Наследника ветви привлёк мужчина, а не женоподобный полулахму. Но, быть может, дело только в том, какими были их отношения в детстве, и тогда его не спасли бы даже подлинные уродства.       — Ничего уже не изменишь. Но я благодарен, что ты пыталась.       Она прошлась по мягкой траве, обутая в сандалии тонкой работы в отличии от босого, как жрец, сына.       — Никто из моих детей не принадлежит мне. Никто из моих детей не принадлежит даже самому себе. Нежный мой Аруму, в этом ли справедливость богов, которым ты был верен? Для чего они дали нам такую судьбу и таких хозяев?       Он следил за ней только взглядом. От мельтешения пёстрых одежд кружилась голова. Мать всегда была немного взбалмошна и своевольна, и хвала небесам, что он не стал таким же.       — Я по-прежнему верен. Такова наша доля: мы верны богам, царю и господину нашего дома. Матушка, ты, кажется, переутомилась.       В доме, полном слуг, говорить такое нельзя. Отец скор на расправу и тяжёл нравом, Ияра и сам не раз на себе испытывал это.       Она наконец остановилась, вздохнула и вдруг заключила Ияру в объятия. Он опешил. Никто не обнимал его уже много лет, тем более мать. Сошёл ли весь мир с ума, когда отец принял своё решение?       — Будь сильным, мальчик мой.       Когда она отступила, Ияра неловко поправил одежду и кивнул. С ним прощались как с уходящим на войну. Сестра бросила молчаливый взгляд из-под таких же длинных и густых, как у матери, ресниц. Наверное, они всё-таки так никогда и не поговорят.        Бог Суэн неумолимо сменял дни уходящей луны. Дом жил своей жизнью. Даже когда привезли богатые одежды и украшения, на которые Ияра не желал смотреть до новой луны. Слуги осторожно нахваливали богатство ткани и изящество золота, но от каждого слова становилось тошно. Ему всё это не нужно. Ему нужен был белый лён и драгоценная повязка жреца верхнего храма, и всё. Но кто же спросит? Каждый день становился мучительнее предыдущего, и он не мог, в отличие от других, делать вид, что всё в порядке. Даже за ворота выйти отныне было нельзя, и далёкие стены, ограничивающие сад, казалось, сжимались теснее и теснее.       Единственным, с кем Ияра теперь разделял речь, был Колокольчик, голосистый жаворонок, запертый в просторной клетке в его комнате. Из всех птиц дома Ияра выбрал его, самого маленького и жалкого, но стойкого. Конечно, Колокольчик, как и те, что были до него, не походили на Светлопёрого, ставшего когда-то ияриным братом по духу. Тот был единственным. Но и Колокольчик, выросший в суетливого певца с внимательным, почти человечьим взглядом, скрашивал даже самые тяжёлые дни, когда казалось, что жить уже нет сил.       Слуга больше не подносил отвар из горьких трав. Без него тело вело себя отвратительно. Однажды жарким днём Ияра лежал в густой тени на кушетке, не в силах даже пошевелиться. Его бросало то в холод, то в жар, и страшно мутило. От бликов среди листвы болела голова. Словно скорпион ужалил его, погрузив в мучительную горячку. Но что хуже всего, с самого утра член налился кровью, стоял как кудурру, и к полудню это уже причиняло незнакомую, отвратительную боль. Ияра не был несмышлёным мальчиком и знал, как снять это напряжение. Но один раз это не помогло, как он ни старался, а потом сил уже не было.       Рабыни, подносящие ему прохладное пиво, беззастенчиво глазели. Это были молодые женщины из полулахму, с нежными изгибами изящных тел, и Ияра впервые по-настоящему понял, почему мужчины так любят видеть их у себя в услужении. До странного приятное мучение – глядеть на подобную красоту и чувствовать, для чего она предназначена. Но даже такая женщина с тонкими и сильными руками при всём усердии не смогла облегчить его страдания, и Ияра приказал, чтобы сегодня ему прислуживали только мужчины. Они, по крайней мере, не привлекали ничуть.       Каково будет оказаться в постели Ансугаля? Ведь он мужчина, пусть и красивый, только совершенно не привлекательный. Боль Ияра, пожалуй, сможет терпеть, хотя из того, что ему доводилось слышать, быть под мужчиной больно ужасно. Но не станет ли господин гневаться, что он не возбуждён?       Господин. Даже в детстве Ияра вслух звал его по имени, но теперь он станет то ли вещью, то ли рабом, то ли чем-то вроде супруга. Утешитель, сказали ему, не может звать своего господина по имени без прямого дозволения. Утешитель не может смотреть в глаза господину. Утешитель не может первым заговорить с господином. О, боги, почему эта встреча случилась до того, как Ияра вошёл в храм? Будь он жрецом, даже Энлил Ансугаль бы не смог забрать его. Но бог Анум, владыка всех земель, царь царей земли Ашшруру, не пожелал защитить того, кто посвятил свою жизнь служению ему. “Ибо только достойнейших из достойных коснётся милость владыки неба”.       Ияра, верно, не был достоин, и потому теперь мучительно боролся с собственным телом и гордостью. В иные мгновения хотелось броситься на нож, только бы всё это прекратилось, и лишь мысль о том, что в ответ сотворит Ансугаль с домом, останавливала.       Ему полегчало лишь через несколько дней. Он до сих пор не мог есть и ходил, тяжело опираясь на слугу, но, по крайней мере, плоть истязала его только утром. Даже и это изматывало, отчаянно хотелось вернуться хоть на одну луну назад, когда не было ничего. Когда он был чист и не связан позорными земными обещаниями. Именно в этот день с ним пришёл проститься дядя. Само слово “проститься” уже отдавало смертным одром и бесславной гибелью, но то, что с этим пришёл именно дядя, сжимало сердце как силками.       Ишнин, брат отца, не изменял своей возвышенной умиротворённости. Его движения были подобны спокойному течению Уфры, а глубокий голос не отличался от того, как он возносил песни в храме. Ияре было трудно дышать от подступающей обиды. Он должен стоять рядом с дядей в храме. Он должен принять обет перед Умрой, перед Суэном, перед Анумом. Он должен стать главным жрецом, а не шлюхой самовлюблённого ублюдка.       Из внутреннего дворика, в котором они встретились, виден был зиккурат. Ияра смотрел в пол.       — Тебе стало лучше?       Ну конечно ему уже всё известно о последних днях.       — Ещё паршиво. Это отвратительно.       — Травы храма – и спасение, и яд, сын мой. Это мне было бы легче, но ты юн, и твоё тело исцеляется от божественного смирения. Всё пройдёт, потерпи. К тому же…       Он осёкся, но и так было ясно: “это не самое отвратительное, что тебе предстоит”. Лишь часть того, чем должен стать Ияра уже совсем скоро. Мирской мужчина чувствует влечение. Мирской мужчина может стать утешителем. Жаль, боги не дали ему ни капли влечения к другим мирским мужчинам.       Ияра отбросил со лба волосы. Повязка, которую следовало носить приличному человеку, слишком давила, и в собственном доме он решил отказаться от неё. Желание приговорённого к смерти. Теперь буйные кудри мешались. Остричь бы их против всех правил, но это точно огорчит и господина, и отца. Он ссутулился сильнее. Тело глухо ныло, ломило мышцы. Ияра отчаянно хотел обратно, домой. В свой настоящий дом под небом.       — Ты не желал и становиться жрецом Анума, – мягко напомнил дядя. – Я помню, как горько ты плакал маленьким. Теперь это обязательство снято с тебя.       — Это совсем другое! – к горлу подкатила горькая обида. – Я был ребёнком, у меня отняли первородство, Ишнин, но я полюбил храм. А теперь отец лишает меня и этого. И ради чего он меня лишает!       Он говорил громче, чем следовало. Он показывал свой гнев сильнее, чем следовало. Он был куда несчастнее, чем следовало. И знал, что это видят. Но он ведь приговорённый, кто осудит приговорённого сильнее, чем он уже осуждён?       Ишнин горько вздохнул. Его гладко обритая голова блестела от солнечных лучей, бьющих сквозь плетёный навес, и от этого Ияру слегка мутило.       — Тебе известно, что случится, если отказать царской ветви. Со мной, с твоим домом, с домом твоей матери, с домами братьев и сестёр твоих родителей.       — Да что он сделает тебе?! Царь едва ли тебя тронет, а уж он…       — Змее не нужно быть львом, чтобы убить укусом, сын мой.       Ияра закрыл лицо ладонями. Конечно он знал. Он знал Энлила Ансугаля с тех пор, как научился говорить. И за годы, что они не общались, едва ли нрав наследника ветви стал мягче. Должность хранителя печати наверняка и лучших из людей превращает в заносчивых псов, а во что она превратила того, кто рождён был чудовищем?       — Я должен был войти в храм. Я!       — Подумай о том, что ты приобретёшь, а не о том, что потеряешь. Хранитель печати, говорят, щедр к тем, кому благоволит. У тебя будет всё, что пожелаешь.       Ияра подумал о Колокольчике, жаворонке с подрезанными крыльями. У него была еда, вода и безопасность, и в плату требовалось лишь пение. Но дикие жаворонки в саду вольны были найти любое безопасное место, выбрать любую еду, что им по вкусу, взмыть в небо и петь не в благодарность за неволю, а по зову своих птичьих сердец. Даже если клетка сделана из золота, она остаётся клеткой. Огонь в груди опадал, как река после половодья.       — Да плевать! Это моя судьба, мой долг – на вершине зиккурата! А теперь меня отдают на заклание. Как телёнка, которого подносят Намади. Тебе это известно не хуже, чем мне. И я не отказываюсь и не откажусь, мне известно, чем грозит отказ, только…       Он обхватил себя за плечи и сжался, будто бы мог стать невидимым. На полу копошились насекомые с масляно блестящими чёрными спинками. Их жизнь завершится сегодня или завтра, но их потомки останутся в этих стенах. От Ияры не останется ни потомков, ни записей на стенах и в глиняных табличках. Утешители не настолько ценны, чтобы помнить о них.       — Я понимаю, сын мой. Но если ничего не поделать, стоит ли сокрушаться? Единственное, что ты теперь можешь – принять свою судьбу. Может, она окажется не столь ужасна, как кажется теперь. Может, ты ещё примешь эту жизнь, как принял однажды храм. Моё сердце болит за тебя, и поэтому я желаю тебе смирения с тем, что тебе не дано изменить.       Смирение было с ним всю жизнь. Но есть вещи, смириться с которыми трудно.       — Ты сегодня заберёшь Иббу?       Ишнин помедлил перед ответом.       — Да. Я ещё успею воспитать его.       — А если и он приглянется кому-нибудь, то мать ещё успеет родить нового сына.       Ияра слышал тяжёлый вздох, но извиняться не стал. Они оба знали, что отец ведом лишь выгодой. Он не отдаст среднего сына только потому, что тот уже способен зачать наследника рода. Старший уже продан. Но младший сын – дело другое.       — Твоя связь с господином неба не прервётся, дитя. Ты будешь частью царской ветви. Жизнь длинная, солнцу предстоит ещё много восходов, прежде, чем мы отправимся навстречу своей судьбе. Однажды мы ещё встретимся       — Никогда не думал, что это мне придётся войти в чужой род. И мне больно прощаться с тобой, Ишнин.       Дядя легко поднялся. Ему теперь нужно было уладить дела с отцом и забрать Иббу, а это непросто, нрав у младшего брата уже прескверный. Ияра не тешил себя мыслью о том, что был единственной причиной прибытия гостя в их дом. Он тяжело опёрся на руку слуги, вставая на горящие от боли ноги.       Одежды Ишнина пахли храмовыми благовониями. Гладкий тяжёлый лён, о котором Ияра мечтал последние годы, казался прохладным. Прощальные объятия напомнили о том, что прежняя жизнь навсегда осталась позади. За последние дни его обнимали чаще, чем за все время, прошедшее со времён беззаботного детства.       — Береги себя, дитя. Да благословит тебя Арешт, да будут иные боги милостивы к тебе, и да смягчат они сердце господина твоего.       Он ни разу за весь разговор не назвал Ияру по имени, и того сердце вдруг скрутило холодом от непрошенной мысли.       — Моё имя. Ияра – жреческое имя. Ишнин, молю, не говори, что…       — Пока оно с тобой, до церемонии ты ещё слуга Анума. Но когда твоя жизнь окажется в руках Энлила Ансугаля, на всё будет его воля. Если он пожелает, имя останется.       Или изменится. Или он вернётся к детскому имени, и вновь, спустя годы, станет Аруму. И что тогда останется от него? Кем он станет? Тростник-Аруму способен был гнуться под напором жизненных невзгод и не ломаться, но став возвышенным Иярой, он утратил этот дар. Так что от него останется, если отсечь свободу, имя, род и гордость? Птичья бескрылая тушка за прутьями из чистого золота? Благословение Арешт в доме Энлилов – это тоже страшное проклятье. Страшнее, чем смерть и пытка.       — Прощай, Ишнин. Ты был мне отцом. Пусть твоя жизнь не знает грозовых туч.       Нестерпимо яркое небо синело над городом, и посреди него высился белый храм на вершине зиккурата в тысячу ступеней.