Песни к богу неба

      Собственные жаворонки в позолоченных клетках появились у него не сразу.       В детстве он не понимал, в чем удовольствие слушать голосящую птицу, от которой ещё и сор и перья летят в разные стороны. Отцовские певчие не восторгали маленького Меса-нани. А потом он поближе познакомился с жаворонком, принадлежавшим Аруму.       У этого Пёрышка, или как его там звали, был потрясающе скверный нрав. Певчая птица, которая не поёт, сбегает от человека в дальний угол клетки, и ещё при том жива – само по себе существо занятное, но этот комок перьев, ко всему прочему, удивительно походил на своего хозяина. И вот это уже было по-настоящему интересно. Так у Меса-нани появились клетки в комнатах.       Теперь Ансугаль уже и не представлял жизни без щебетания и гомона, хотя ни одна из его птиц не была так же очаровательно невыносима, как Пёрышко. Но они всё равно напоминали об Аруму, хотя сам мальчишка позабылся, осталась лишь память о его сути. Сын недостаточно знатного рода, слуга царской ветви, друг, который с удовольствием перерезал бы ему горло, развлекал сердце в те далёкие годы, когда они проводили время вместе. Теперь он будет развлекать не только сердце.       У Ансугаля сводило в животе от предвкушения будущих дней. Аруму, верно, ожидал самого ужасного. Наверняка сейчас, в последние дни убывающей луны, он в своём доме трясся от ужаса и отвращения, ожидая церемонии, и даже не мог догадаться, что ждёт его на самом деле. Маленькая птичка, трепещущая в руках охотника.       Проще всего было бы переломать птичке крылья, взять его сразу, в первую же ночь, но лучшей частью паршивого нрава Аруму всегда было упрямство. Он изображал подчинение, но, Ансугаль знал, никогда не подчинялся по-настоящему. И вот теперь мудрые боги, если они и впрямь ещё ходили по этой земле, во главе с безжалостной Арешт дали возможность покорить его целиком. Раз мальчишка ожидает боли и жестокости, лучше всего будет обмануть эти ожидания.       Дом готовился к предстоящей церемонии. Да, это не свадьба, потому главное празднество произойдёт у Энлилов, но событие, запечатлённое пред ликами богов – дело важное. Уже подготовили комнаты для будущего утешителя. Ансугаль сам зашёл проверить, всё ли хорошо: новая жизнь должна быть удобной, чтобы Аруму не пытался броситься на нож в первую же луну. Следует приказать ещё раз проверить, чтобы оружия рядом с утешителем не было.       Это были не те же комнаты, что в детстве. Теперь жилище Аруму перенесли ближе к женской части дома, на самую границу двух миров. От этой мысли Ансугаль улыбнулся, сам понимая, что плотоядно. Но кто осудит его в собственном доме, где он уже стал, на деле, выше отца?       — Ты жаждешь крови, Меса-нани, тебе следовало родиться воином.       Не звенели украшения, не шелестели одежды, не звучали шаги – только голос возник за его спиной словно бы из ниоткуда.       — Матушка, свет жизни моей, счастлив видеть тебя. Но я ведь и так воин, хотя сижу в стенах города.       Она обошла спальную комнату по кругу. Скользнула внимательным взглядом по шеду на обережных росписях – черноглазых, грозных. Ей, пусть даже рождённой в другой семье, этот образ подходил. Она была под стать отцу, и кровожадности в ней было не меньше, чем в сыне. Даже бусы её были сделаны из алых кораллов, привезённых с побережья. Даже камни в золотых украшениях были лалами. И когда она смотрела на Ансугаля, взгляд её светлых глаз был так же грозен, как взгляд стражей на фресках.       — Ты никак не желаешь оставить в покое мальчика, а он ведь обещан богу, обещан Ануму.       — Он принадлежит мне. И всегда принадлежал. То, что его отобрали – всего лишь досадная ошибка, и поверь, матушка, бог получит своё, у Аруму есть даже два брата, какого-нибудь из них отдадут вместо него.       Солнце, косо бьющее в узкое окно, освещало её волосы и просвечивало сквозь красную ткань одежд, и оттого мать сама казалась похожей на Арешт, владычицу войны и любви. Ансугаль нежно улыбнулся. Вся эта строгость не была той же строгостью, что у отца, и праведность матушки не могла чинить препятствий, он это знал.       — Будь хотя бы милосерден к нему. Не гневи богов, Меса-нани, ты уже ходишь по краю. Неужели не знаешь, что тот, кто желает всего, получает лишь горькое разочарование?       Слуги у стен молчали, опустив головы, и кроме эха её голоса тишину нарушали только крики птиц из сада. Такого разговора можно было ждать. Отец, пусть недовольный, не препятствовал мысли забрать Аруму, но ведь не в его жилах текла кровь Анума, не его далёкий предок царствовал в городе на заре времён. Не отец жертвовал великому храму горы серебра, и шерсть, и зерно, и лён, и заморские диковины.       — Разумеется буду. Это ведь Аруму, мой добрый друг и верный слуга нашей семьи. Ты же дашь своё благословение?       Она погладила чистые краски росписи, лишь недавно законченной.       — Не отнимай его имени. Зови сам как хочешь, но бог твой должен помнить его лицо.       А ведь это было одной из лучших частей задумки. Снова сделать его маленьким Аруму, заставить его вечно помнить о своём новом месте, может быть, даже, дать новое имя, подходящее утешителю. Подходящее вещи. Мать смотрела внимательно. Отказ разбил бы ей сердце. И, уж в конце концов, вторым значением взрослого имени мальчишки могло быть “возлюбленный”.       — Как пожелаешь, матушка. Оставлю любимое имя для дома.       Она качнула головой – вот теперь звякнули украшения, зашуршали ожерелья. Сегодня же богу Ануму преподнесут ягнят и шерсть, и спелые финики. Отец посмотрит на расходы, покривится и смолчит. Таков их дом.       — Будущее твоё велико, но не забывай никогда о малом, Меса-нани.       Плеча коснулась лёгкая рука в золотом браслете. Ансугаль послушно кивнул. Ему ещё предстояло много дел перед тем, как заключить Ияру в доме.       Уже готов был праздничный зал и место, в котором будет ждать утешитель. Сбегать он не станет, но Ансугаль отобрал лучших стражей просто на всякий случай, чтобы показать, на чьей стороне сила. Комната на втором этаже выходила на зал, чтобы Ияре лучше было видно праздник и меньше было соблазнов покинуть дом. Маленькие воздушные окна смотрели прямо на берег, вода подступала близко к стенам, и нужно быть очень ловким, чтобы протиснуться в эти щели под потолком, а Аруму всегда был неуклюж, и нужно быть отличным пловцом, чтобы отсюда добраться до воли – а плавать Аруму никогда не умел.              Ко дню церемонии Ансугаль чувствовал себя голодным львом в клетке. Из тех, которым царь в дни плохого настроения скармливал изменников и клеветников. Он жаждал крови.       В первый день новой луны, месяца аияра, Ансугаля одевали в лучшие одежды и подносили ему драгоценнейшие из украшений. Всё сплошь алое и золотое, и дорогие ножны на поясе усеяны камнями. Накладная борода кололась, тщательно уложенные кудри тянули, но это лишь временные неудобства, терпеть которые следовало ради того, что последует за ними.       Когда солнце перевалило за полдень, носилки в сопровождении музыкантов и торжественной свиты вынесли за ворота. С городской окраины они свернули на мощёные улицы, и люди расступались и глазели. Ансугаль ехал в одиночестве, без отца, поскольку титул его был весомее отцовского, и для принятия в дом утешителя это важнее. Не невесту же он берёт.       Кто-то свистел и улюлюкал, кто-то пытался броситься наперерез, но бдительная стража ловила наглецов, охаживала палками по ногам, и больше они не лезли. Медленно плыли мимо дома, над которыми высился горой зиккурат.       Дома служителей богов, выстроенные друг рядом с другом и обнесённые кирпичными стенами, выглядели игрушечными по сравнению с поместьем царской ветви. Кое-кому следует быть благодарным за то, какую жизнь он получит сегодня.       Крошечный двор, маленький дом, убогий сад позади него – всё вызывало у Ансугаля брезгливость, которую он тщательно прятал за радушной улыбкой. На пороге уже встречал отец Ияры, человек с мягким лицом жреца и холодными глазами дельца. Алчность и тщеславие делали его, против ожидания, хорошим слугой, и сделки с ним были выгодны. Как, например, сегодняшняя. Он и цену выкупа назначил такую, что Ансугаль сам от щедрот накинул сверху, понимая, что Ияра стоит дороже.       Ияра стоил намного дороже, чем даже он платил. Это была очень, очень выгодная сделка.       В прохладном зале, тесном и небогатом, ждал Ишнин, пришедший засвидетельствовать союз, мать Ияры и свидетели. На укрытом красной тканью столике лежала табличка с договором. Позади Ансугаля шумно тащили сундук с выкупом – серебром и золотом.       — Луг-Нимшур, в соответствии с нашим договором, заключённым при свидетельстве богов, по воле Анума и Умры, и Суэна, и госпожи Арешт, и Ираш, и Дузмунна, я пришёл забрать своё и принёс плату.       Сундук стукнулся о пол, скрипнула крышка. В свете ламп блеснуло золото, которого в договоре не было. Мелькнуло восхищение в глазах отца Ияры.       — Господин мой Энлил Ансугаль, в соответствии с нашим договором, заключённым при свидетельстве богов, по воле Анума и Умры, и Суэна, и госпожи Арешт, и Ираш, и Дузмунна, я принимаю твою щедрую плату и отдаю в твой дом своего старшего сына Ияру, чтобы он стал твоим утешителем.       Из-за полога в дальнем конце зала под звон украшений вышел Ияра, сопровождаемый младшим братом, который когда-то отнял у него право первородства. И теперь, в их нынешнем облике, хорошо читалось, у кого это право.       Ияра ступал неловко – видно, что сандалии были ему непривычны, как и богатая одежда, и ожерелья, и серьги. Чуть покачивалось вышитое женское покрывало, наброшенное на голову. Ансугаль издалека видел ненависть, тщательно спрятанную за покорным равнодушием.       Красивый, даже слишком. Стройный, широкоплечий, высокий – выше самого Ансугаля. Тщательно уложенные кудри свои, настоящие, данные от рождения. Большие глаза цвета речной воды, подкрашенные теперь чёрным, мужественное лицо. Ияра вырос чудовищно прекрасным, и это сокровище пытались спрятать в храм. Кощунство. Самим богам было угодно, чтобы царская ветвь получила его раньше.       Ансугаль прокатил по табличке свою печать. Луг-Нимшур поспешно сделал то же самое, а вслед за ним – ещё по два свидетеля от каждой стороны. На лице жреца Ишнина проступала не то боль, не то злость. Дядя и учитель Ияры. Тем забавнее то, что именно он утверждал пред небесами эту сделку. Он даже подтверждение читал нарочито медленно, растягивая каждое слово и тщательно проговаривая имя каждого причастного бога, будто отсрочка приговора может спасти. Его племянник смотрел на поднос в руках слуги не отрываясь.       Когда благословение наконец было получено, Ансугаль взял с этого подноса широкий золотой браслет. Ияра послушно протянул руку, пряча взгляд. Старательный, исполняет правила. Интересно, насколько его хватит? Ненависть была ощутима как близящейся удар молнии.       — Взгляни на меня, Ияра.       Он хотел сполна насладиться мгновением ужаса, когда на точёном запястье защёлкнулся браслет.       — Не жмёт? Мастер не ошибся с размером?       Ансугаль надеялся, что ударения на некоторые слова будут истолкованы верно.       — Нет, господин мой. Он удобен. Отныне я принадлежу тебе.       — Такова твоя воля как свободного человека?       — Такова моя воля.       Ишнин последним поставил на табличке свою печать. Мать Ияры громко рыдала, вытирая лицо хорошо рассчитанными движениями. Луг-Нимшур пожирал глазами табличку и сундук с выкупом. Ансугаль жестом пригласил утешителя к выходу, у которого по-прежнему стояли носилки. Празднику под радостную музыку и песни пора было перетечь в дом хозяина.       Там, в просторном украшенном зале, Ансугаль иногда бросал взгляды наверх, где Ияре подносили дурманное вино, которое он даже не пил. Тем лучше. Чем трезвее они будут, тем лучше пройдёт ночь – он и сам мало притрагивался к выпивке.       Луг-Нимшур о чём-то оживлённо говорил с его отцом, громко смеялся и горстями сгребал финики и молодой инжир. Его сын, отделённый украшенной оградой и высотой, не смотрел ни на него, ни на своего господина. Последнее, впрочем, исправится позже. Он будет смотреть, в лицо и, конечно, ниже, и будет благодарить за милость.       Ночь шла к середине, когда Ияру увели. Позже настала пора уходить и самому Ансугалю, под громогласные поздравления и масляные шутки. Сильнее всех за него радовался Луг-Нимшур.              Ияра ждал у себя, и лицо его отражало все трусливые мысли. Румянец стыда шёл ему безумно, и оттого благоразумие Ансугаля давало трещину. Но пока ещё он держался. Подумав, выгнал слуг за дверь: едва ли их чем-то удивишь, но скромность целомудренного жреца не даст сполна насладиться, если кто-то станет смотреть.       — Добро пожаловать домой, Аруму.       — Благодарю, господин мой.       Этим голосом можно было бы отравить.       — Ты зря злишься, Лула-руму, я сделал твоей семье большое одолжение. И, между прочим, заплатил куда больше, чем просил твой отец.       — Ты очень щедр, господин мой.       Взгляд у Ияры был как у зверей в зверинцах, неотрывный, затравленный, злой, не в лицо, в середину груди, словно он собирался вырвать хозяину сердце. Мальчишку хотелось то ли приласкать, то ли взять так, чтобы он забыл человеческие слова. Ансугаль бы вообще предпочёл и то, и другое сразу. Шагнул навстречу, придержал за плечо, когда Ияра отшатнулся, взглянул в глаза, снизу-вверх. Это раздражало: утешитель был более мужественным, чем он сам, и оттого ещё сильнее хотелось подчинить его.       Ияру никогда не целовали. Дело не только во внутреннем сопротивлении, Ансугаль чувствовал, как мальчишка сбит с толку. Приоткрывал губы, позволяя скользнуть языком в его горячий рот, но не знал, что делать дальше, хотя и подчинялся через силу. Может быть, ему было даже немного приятно, и это его злило. Злость ощущалась как пряность. Может быть, стоило всё же заставить его выпить дурманного вина. Впрочем, нет. Тогда не было бы так интересно.       — Научись расслабляться, красивый. Идём, я не сделаю тебе больно.       Ансугаль видел страх во взгляде Ияры, и упивался этим страхом. И ещё покорностью, с которой утешитель пошёл за ним, глядя только под ноги. Потерянный, в чужом доме, лишённый воли. Делать ему больно действительно не хотелось. Проклятый мальчишка, едва вернулся, а уже вьёт из него верёвки.       Для первой ночи постель застелили алым льном, прохладным и скользким, на котором Ияра застыл как мёртвый. Ансугаль упирался коленом между его широко раздвинутых согнутых ног, а ладонь прижимал к груди, в которой бешено заходилось сердце. Это страх на грани с ужасом – и ни капли возбуждения, хотя у самого Ансугаля стоял уже давно. Но нет. Он дал себе слово: подчинять следует постепенно.       Мягкая кожа на шее натягивалась, когда Ияра запрокидывал голову, позволяя целовать себя. Он никогда, совершенно точно никогда ни с кем не был. Ансугалю достаточно было только этого и лёгких прикосновений через виссон, чтобы возбудить его.       — Тебе будет приятно, – пообещал он, стаскивая с мальчишки одежду.       Тот сжал кулаки до побелевших костяшек и тяжело дышал. Едва затвердевший член снова опал. Глупец ждал худшего. От этого становилось ещё невыносимее. От этого и оттого, что тело, лежащее под Ансугалем, было прекрасно. Ияра не был воином, но был сложен как воин. Такого и впрямь хотелось взять без лишних слов, слушать рваные стоны, входить на всю длину, не позволяя даже привыкнуть. Но он держался. Только рассматривал доставшуюся ему красоту и вёл пальцами от груди вниз, надеясь, что слабая воля мальчишки, не знавшего ласк, дрогнет сама.       Волосы в паху удалили, только узкая полоска мелких тёмных завитков спускалась от живота, заканчиваясь гладкой, ещё красноватой кожей. Утешителя готовили со всей тщательностью. Наверняка для Ияры это невероятно унизительно. Захотелось расспросить его, как он пережил такое, каково было, но это точно отпугнёт мальчишку. А Ансугалю хотелось заставить его наслаждаться – даже если против его воли. Особенно если против его воли.       Новый поцелуй Ияра принял спокойнее. И в ответ на то, что Ансугаль настойчиво гладил его член, покорно опустил ноги. Дыхание становилось тяжелее. Боится, но всё равно хочет, хотя пока не понимает.       — Тебя когда-нибудь ласкали, Аруму?       Стыдливо опущенные глаза, невинный румянец.       — Однажды, но…       Не слова даже, еле слышный шёпот. Плоть под пальцами наливалась кровью и становилась горячее.       — Не понравилось?       — Я не смог. Это было тяжёлое время.       Высочайшие жрецы, помнилось, должны пить зелья, лишающие их удовольствия. Ияра оставил их совсем недавно, когда готовился к церемонии. Может быть, непривычное к естественному тело сопротивлялось. Но тем лучше. Ещё никто не делал ему хорошо. Он невинен. Он будет полностью принадлежать своему господину.       — Тогда расслабься. В этот раз будет приятно.       Конечно, напряжённые мышцы Ияры не расслабились ни на миг. Реши Ансугаль действительно взять его сейчас – искалечил бы, такого зажатого и глупого. Но он только продолжил осторожно и настойчиво гладить и целовать. Краем глаза он видел, как изящные ладони комкают драгоценную постель, и очень, очень хорошо чувствовал, что мальчишке нравится.       Член у Ияры был большой. Может быть, больше, чем у него самого. Даже здесь утешитель оказался совершеннее своего хозяина, но это неважно, потому что это Ияра сейчас стонал под ним. Это Ияра забывшись хватал его за плечи и отчаянно цеплялся как утопающий. Это Ияра выгибался навстречу незнакомому удовольствию. Слабый, слишком невинный для своих лет, невозможно красивый.       Ансугаль впился поцелуем в его губы, ловя протестующий стон, становящийся стоном высшего наслаждения. Семя брызнуло ему на бедро. Ияра, отстранившись, дышал тяжело, будто и впрямь только вынырнул из воды. Мутный взгляд ошарашенный, полный удивления.       — М-, Энлил…       — Тебе понравилось. Дай мне благодарности?       В одно мгновение Ияра пришёл в себя и снова превратился в испуганного мышонка. От таких перепадов и с ума сойти недолго.       — Чего ты хочешь? Господин мой.       — Того же, что я сделал для тебя. Это не сложно.       Конечно же он ничего не умел. Только глазел как дурак. Ансугаль сам положил его безвольную ладонь на свой член. Сам сжал, сам толкнулся бёдрами, не в силах ждать. Плевать, научит потом, пока ему нужно было кончить.       Он заполучил себе самую прекрасную из диковинок, самую чудесную безделушку. Он наконец приобрёл певчую птицу, не желающую петь для него.       Маленький жаворонок, вещь.       Ияра. Аруму. Лула-руму. Его утешитель с перекошенным от страха красивым лицом.       Ансугаль свободной рукой вцепился в его бедро и кончил с протяжным стоном.