Песни к богу неба

      Дом его детства.       Аруму приставили к Меса-нани, едва он научился ходить, и бо́льшую часть года они жили рядом. Их разлучили лишь когда у обоих начала расти борода, и день расставания был для Ияры самым счастливым днём жизни.       Дядя пугал, что в храме строгие порядки, что нужно будет трудиться ещё усерднее, чем прежде – и да, так и было. Но ничто не могло сравниться с жизнью в доме Энлилов и дружбой с Меса-нани. Даже били в храме вдвое, а то и втрое реже, потому что не было никого, за кого надо было бы получать лишнее наказание. А после Ияра получил взрослое имя и даже думать забыл о далёком безрадостном детстве.       Пока сын царской ветви не явился вновь.       Ияра ненавидел каждый день своей новой жизни. И не из-за жестокости, которую к нему не проявляли, а от того, что Ансугаль с ним делал. Как-то он заставлял тело утешителя подчиняться, против воли и желания. И не хотелось, нельзя признавать, но ночи, несмотря ни на что, были приятны от незнакомого, чуждого удовольствия, смешанного со стыдом.       Днём, вне комнаты, Ияре позволяли хотя бы носить пристойную одежду. Слишком богатую для того, чтобы быть домашней, чуждую сыну храма, но надёжно скрывающую тело. Канди была льняной и, не имея доказательств, Ияра всё равно знал, что это издёвка. Особенно теперь, когда он должен был разделить со своим господином трапезу, и к столу его вели слуги с непроницаемыми жестокими лицами.       Богатая посуда, фрукты, даже мясо. В иных домах так обставлялись пиры, у Энлилов – обеды. Сквозь высокие окна слышно было, как шумит ещё не опавшая после весенних паводков Уфра и гомонят в садах птицы. Полосы света ложились на пол как прутья клетки.       Ансугаль появился позже. На губах играла обманчиво-ласковая улыбка, но страшные глаза оставались холодны – это Ияра успел заметить, рассеянно скользнув взглядом по его лицу, прежде чем поспешно опустить взгляд в каменную поверхность стола.       — Тебе ещё учиться и учиться, маленький Аруму.       — Приветствую тебя, мой господин, и прошу твоего прощения.       Сами слова на вкус были омерзительны. Он просил прощения у человека, забравшего его честь и настоящую жизнь. Человека, жаждущего мучить его. Человека, раздевающего его по ночам, касавшегося его так, как не должно быть дозволено никому. Человека, вынуждающего его по-шлюшьи стонать и льнуть к рукам. Ияра не хотел такого, что бы ни говорило во тьме слабое тело.       — Ты привыкнешь. Тебе ведь не впервой привыкать к тому, о чём ты не просил, правда, Лула-руму? Но ты старательный мальчик, ты справишься.       Ансугаль вновь звал его Лула-руму, будто их разделяет много лет, и Ияра – несмышлёный мальчишка. Неважно, что он сам выглядел младше и слабее. Боги не наградили утешителя счастьем, но наградили многим другим, и это сеяло в душе семена злорадства. Хотя, быть может, было и проклятием. Оказался ведь он здесь.       — Хорошо ли тебе в моём доме, Аруму?       — Мне не о чем просить, господин мой.       Может быть только об избавлении.       — Ты часто бываешь в садах.       — Твои сады прекрасны, и ты не запрещал гулять в них – так почему бы не гулять? Уфра этой весной особенно хороша.       — И вид на гору богов с её берега тоже.       Ияра сжал кулаки, раскрошив кусок лепёшки. За такое не грешно было бы избить ублюдка, стереть самодовольную ухмылку, читающуюся по голосу, с лица, изуродовать. Если боги не карают хулящих сами, это бремя ложится на божественных слуг. Прожилки на полированном камне словно бы бились подобно венам.       — Если тебе угодно, господин мой. Хотя я бы назвал его оскорбительным. Твой род совершил ужасное бесчестье.       Ансугаль звонко рассмеялся, и слышно было, как льётся в его чашу густое пиво. У выродка не было ни капли уважения к богам, создавшим мир и хранящим его. Даже не снизошёл до ответа, и Ияра прикусил губу, стараясь думать только о тишине храмов и пении птиц. И все равно чувствовал проницательный взгляд до самого конца трапезы, и не мог понять, в чём дело. Будто бы кровь Анума давала царским ветвям право на любые низости, будто бы господин ждал, что это Ияра призовёт имя Нинмальгуны, принося извинения.       Позже он всё-таки ушёл в сад. До тех пор, пока Ансугаль не поставил под запрет это напрямую, гулять ему дозволялось. И не так важно, что слуги неотступно следовали за ним. Ияра не совершал ничего дурного. А к соглядатаям привыкаешь за годы жизни в господнем доме и в тесном жреческом обществе. В храме и вовсе никогда не бываешь один, даже по ночам, а днём тем более жрецы и слуги окружают неотступно, в каждом шаге, в каждой песни, в каждой трапезе.       Птицы пели в ветвях, молодые плоды зрели, понемногу наливаясь соком. И даже стены были столь обширны, что отсюда, из глубины зарослей, не существовали. Будто бы это дикий лес на границах владений человека-зверя, свободный, полный настоящей жизни. Будто бы Ияра мог направиться в любую сторону. Левую руку он старался не поднимать, чтобы не чувствовать тяжести браслета. Он трогал кончиками пальцев листья, слушал пение и вдыхал аромат цветов. Ночь близилась неумолимо, и время свободы уходило как песок.       Чужие шаги он узнал едва заслышав.       — И ты снова здесь. Тебе скучно, хороший? Хочешь, я прикажу дать что угодно, чтобы тебя развлечь.       Дай мне воли, – подумал Ияра и тут же сам себя одёрнул. Воля – это изгнание и позор. Воля не принесёт пользы семье и разочарует отца. Да отец и не примет обратно опозоренного сына.       — Мне нравится твой сад, господин.       Ансугаль положил ладонь ему на бедро и притянул ближе. Ияра хотел бы не думать, что всё это видят – но всё это видели. Это ли не позор? Даже в собственном доме нельзя вести себя так развратно. Вкрадчивый шёпот обжёг шею.       — Я могу подумать, что ты ищешь способ сбежать. Ты хочешь сбежать от меня, Аруму?       Холодная волна скатилась по позвоночнику, и будто светлый день разом померк, будто великий Умра в один миг отвернулся от мира. Такие вопросы не задают без причин.       — Я бы не посмел, господин мой. И зачем? Я принадлежу тебе.       Сам он своей печати на табличке с договором не ставил. Хотя она всё равно оказалась там. Его согласие было невесомо и незначительно, как тень от облака на траве. Но это не имело значения. Он бы и вправду не стал сбегать. Смерть Ияру не прельщала, а возможная жизнь – тем более.       — Мне так хочется в это верить, – Ансугаль гладил его развратно, будто они наедине. – Но я тревожусь. Тебе, наверное, тяжело привыкнуть? Ты почти что жрец самого Анума, а приходится служить всего лишь сыну какой-то дальней малой ветви царского рода. Ты ведь разочарован этим?       Птицы кричали оглушающе, и шёпот ветра в листве слился в единый тошнотворный шум.       — Я счастлив служить тебе, господин, раз на то твоя воля и воля моего отца.       — Но не твоя.       Ансугаль прижал его к себе и уткнулся ему в затылок, будто любящий супруг, будто нежный любовник. Но на самом деле – будто зверь, ищущий, куда бы вцепиться, чтобы выпустить из жертвы жизнь единым укусом. Ияра с трудом подавил дрожь отвращения.       — Я дал своё согласие по собственной воле. Стал бы я, если бы хотел убежать в первую же луну? Помилуй, господин, я никуда не денусь, пока ты сам желаешь меня видеть.       Ох, боги, если бы только видеть. Впрочем, несколько ночей назад господин пожелал, чтобы Ияра разделся перед ним и сам трогал себя. Отчего-то это было даже хуже, чем отдаваться. Но в ту ночь Ансугаль и впрямь только смотрел.       — Желаю, и желаю сильно. Но мне тревожно, Аруму. Думаю, с этим следует что-то делать.       С этими словами он оставил на шее невесомый поцелуй и отступил. Ияра растерянно обернулся на него. Тяжёлые серьги запутались в волосах, потянули за ещё не зажившие уши. Должно быть, он не смог удержать лица. Господин усмехнулся и одним движением выпутал кудри из золотых завитков. От этой простой помощи повеяло холодом тысячи бездн. Теперь Ияра и впрямь готов был сбежать хотя бы и по воде, сулившей верную гибель.       — Тебе к лицу богатый дом и забота, Лула-руму.       Тогда он был сбит с толку.       А потом на серебряном подносе к нему в комнату принесли ошейник, кольцо с подвеской, из тех, что вешают рабам-чужеземцам, и записку на тонкой полоске коры: “Ты волен сам выбрать, что принесёт меньше неудобств. Поговорим об этом через четыре дня”.       Ияра пусто и неверяще смотрел на мелкие клинья и думал только о том, что за годы Ансугаль не стал писать ничуть ровнее, до сих пор буквы то наскакивают друг на друга, то расползаются, и читать это – мучение. Суть дошла немного позднее.       В ту ночь он почти не спал. Чудилось, что лунный свет сквозь узорные прорези нарочно падает на поднос и высвечивает блики на полированном золоте.       Колокольчик в своей клетке беспокойно шуршал, то вскрикивал, несмотря на тьму, то отряхивался. Ияра даже встал, чтобы проверить. Всё оказалось в порядке, но жаворонок сам переступил по жёрдочке поближе, чтобы человек его гладил. Странное дело, обычно птицы не любят прикосновений. Но, может быть, Колокольчику тоже было тревожно. Может быть, он чувствовал, как туго затягивается узел в животе его хозяина, не желающего даже думать о предстоящем выборе. А выбора, на деле, и не было. Ни у Ияры, ни у насильно переселенного из родного дома жаворонка, никогда не знавшего неба.       Он даже перестал петь. А Ияра почти перестал говорить, благо, его хозяин не появлялся, и заставить было некому. Были музыканты и даже рассказчик, пытавшийся скрасить трапезы красивыми историями. Говорил он хорошо. И не его вина, что Ияре тошно было от любого слова. Все мысли его занимал серебряный поднос. Не то, что лучше выбрать, а то, что выбирать вообще приходится.       Четыре дня – слишком мало. Он не успел ещё смириться со своей рабской жизнью, а его уже пытаются унизить с новой силой. Ияра не вещь. Он не вещь.       Четыре дня прошли как один вздох, и возвращение Ансугаля, где бы он ни был это время, ему пропустить, конечно, не позволили. Были, пожалуй, вещи, с которыми смириться не получится никогда.       В мягком свете подступающих сумерек Ияра вглядывался в своё отражение в бронзовом зеркале до рези в глазах. На низком столике на подносе по-прежнему лежали подбитый дорогой мягкой кожей золотой ошейник, похожий на ожерелье не больше, чем меч на соху, и маленькая, золотая же, серьга с подвеской, на которой мелкими клинышками выбили “Энлил Ансугаль”. Выбор между ними был куда меньше подарком, чем издевательством. Ияра не хотел носить ни то, ни то.       Представлял ли он, сын служителя богов, будущий глава храма, себя в ошейнике, подобающем псам? Представлял ли он, знатный мужчина с личной печатью, себя с рабским кольцом в нижней губе? Ансугаль за это кольцо, конечно же, постоянно будет тянуть, дёргать и таскать. От ошейника боли меньше.       Понимая, о чём он сейчас думает и между чем выбирает, Ияра взвыл в голос. Крик отразился от стен, взлетел под высокий потолок и затих. Хорошо, никого рядом не было, хотя стража за дверями наверняка слышала. Но что им? Они и не такое слыхали.       Отец не должен был принуждать его к этому. Среди всех бесконечных даров семье господина как он мог подарить ещё и старшего сына? Это несправедливо. Шлюшья полупрозрачная одежда едва прикрывала тело, и Ияра чувствовал себя беззащитным. Даже обещанное право на виссон в этом доме извратили до тонких тряпок, под которыми видно было всё, будто ничего не надето вовсе.       Распахнулись двери, но он даже не обернулся, зная, кого увидит – больше некого. Ансугаль в одной только простой домашней канди без вышивки возник за спиной, положил до отвращения тёплые ладони ему на талию и заглянул в глаза отражению.       — Ты сегодня особенно красив.       Горячее дыхание защекотало шею, совсем как недавно, в саду, и Ияра поёжился, будто бы ощущение можно было стряхнуть.       — Всё сопротивляешься? Чем быстрее ты смиришься, тем проще нам всем будет, Лула-руму. Давай сразу закончим с тем, что тебе неприятно: выбрал?       Ияра ненавидел это прозвище даже в детстве, а сейчас, на грани срыва, едва сдерживался, чтобы не ударить Ансугаля по лицу. И они оба знали, что неприятное на выборе не закончится, что дальше будет только хуже. Что пока господину Энлилу Ансугалю нравится играть в соблазнителя, но рано или поздно наскучит, как наскучивала в детстве рыбалка и игры. И тогда он просто возьмёт то, что принадлежит ему по праву, силой. Может быть, это случится даже сегодня. Не просто так же он захотел нацепить на своего утешителя знак подчинения. Слова вязли на языке как старый мёд, и ответ никак не мог сорваться с губ. Рука, нежно оглаживающая бедро Ияры через тонкую ткань, не помогала собраться с силами. Даже дышать было тяжело, грудь словно придавило камнем. Звезда Арешт восходила в темнеющем небе.       — Ошейник.       Прозвучало твёрже, чем он сам ожидал, но от тихого смешка по загривку всё равно поползли мурашки.       — Я так и думал. Мудрый выбор, мой маленький. Иди сюда.       Ансугаль подцепил глухо звякнувший ошейник и лёгким шагом направился к постели, поманив за собой. Идти было всего-то шагов десять, но Ияру под конец шатало от изнеможения, будто он прошёл без остановок всю зелёную долину от края до края.       — На колени, Аруму.       Он подчинился. Он должен был подчиняться – об этом напоминал браслет на левой руке, да и сложно вообще забыть о том, что ты принадлежишь кому-то на правах наложницы. Ияра склонил голову, суеверно боясь случайно взглянуть в блестящие чёрные глаза, и вдруг понял, что преклонен между раздвинутых ног Ансугаля, свободно рассевшегося на краю постели, и упирается взглядом прямо в…       — Ну-ка, смотри на меня, – Ансугаль ухватил его за подбородок и потянул наверх. – Всё это только потому что я люблю тебя, солнце души моей. Чтобы никто даже не смел на тебя позариться.       Конечно. Кто-то посмеет позариться на мужчину, живущего в доме царской ветви, появляющегося в саду в сопровождении стражи хранителя печати и носящего золотой браслет с выложенным яркой эмалью именем Энлила Ансугаля. Ияре вообще казалось, что всё вокруг него покрыто этими надписями, чтобы не дать утешителю забыть о том, кто его хозяин. И кто бы позарился на него при таких-то делах?       Прохладная тонко выделанная кожа коснулась шеи. Кромка металла чуть царапнула, но Ияра даже не поморщился: взглянув в глаза своему господину он, как и боялся, уже не мог отвернуться, будто бы эта глубокая чернота затягивала его в жуткую бездну, на дне которой лежали невесомые обещания удовольствия и настоящее, действительное мучение. Щёлкнул крошечный замок – лахмуйская работа, люди такое делать не умеют, сколько бы великие дома Энлилов ни презирали лахму. Тонкий ключик исчез в богато вышитом кошеле.       — Вот и всё, мой нежный. Совсем не больно, правда? Не туго?       Ошейник давил на горло и душил, или, может быть, так казалось из-за непривычной тяжести, ощущения неправильности. Ияра и ожерелий-то раньше никогда не носил. Это теперь его осыпали золотом, которое и даром не нужно. На самом деле, дышать сложнее не стало, разум это осознавал. Но уязвлённая гордость болела как живая часть тела, и кивнул Ияра через силу. Ещё хуже было то, что опустив наконец взгляд он слишком отчётливо увидел возбуждение Ансугаля.       Вот, что нравится его господину. Унижение. Новость ли это?       Сильные руки подхватили Ияру, даже не пытавшегося противиться, и дёрнули вверх. Он сосредоточился на мыслях о семье. Отец будет горд, Братья будут под покровительством царской ветви. А он… переживёт. Пока ничего плохого не случилось, а ощущение упирающегося в бедро твёрдого и горячего он уже знал.       Когда Ансугаль скользнул под его развратную прозрачную канди из драгоценного виссона, под которой ничего не было, Ияра всё равно вздрогнул. В тусклом свете ламп мерцали как шесть звёзд Арешт разом золотые точки. Успокаивающие поглаживания по спине заставляли тревожиться ещё сильнее, но он только прикрывал глаза, запрокидывал голову, непривычно натыкаясь на ошейник, и позволял господину целовать его ключицы и плечи. И всё равно хотел провалиться под землю от стыда за то, что его тело откликалось на прикосновения.       Многие годы Ияра пил горькие травы, не дававшие мучиться желанием, которое нельзя утолить. Чем дольше он жил без них, тем меньше понимал себя. Губы у Ансугаля были горячие, каждый нетерпеливый укус он зацеловывал, будто просил прощения. Всё это, понятное дело, была ложь, но неожиданно приятная. Ияра боялся, что потеряет себя в этих ощущениях. Что хуже, рука, оглаживающая его член, тоже была горячей, и господин знал, что делает. Ияра вновь удивлялся тому, как хорошо может быть с этим человеком.       Он не должен наслаждаться. Это неправильно.       Но когда прикосновения внизу вдруг прекратились, он нетерпеливо дёрнул бёдрами. Ему нужно было…       Ияра выдохнул, когда Ансугаль сжал зубы на его коже особенно сильно и тут же провёл языком по укусу.       — Я же говорил, что ничего страшного.       Он вновь положил сильную ладонь на бедро Ияры. Дразняще-близко, едва-едва касаясь напряжённого члена.       — Эн…       Мысли так скакали в голове, что даже полного имени было не выговорить. Ияра опустился до этого “господин”, как позорная шлюха. Он не любил Энлила Ансугаля, никогда не любил. Но двинулся ближе и покорно запрокинул голову, когда тот потянул за кольцо на ошейнике. Выдохнул, едва подавив стон, когда Ансугаль прижал его к себе, к собственному желанию.       — Ты будешь покорным.       От этих слов по телу волной прошёлся холодный страх, дурное предчувствие. Может быть, и впрямь пришёл тот день, когда терпение иссякло. Шлюший виссон невесомо опустился на пол где-то за спиной, свежий ветер принёс запах реки и остудил разгорячённое тело. Почему-то возбуждение никуда не делось, хотя что может быть страшнее, чем оказаться обнажённым рядом с этим человеком теперь?       Шерстяная канди Ансугаля колола кожу, и Ияра поёрзал, задирая подол выше, запоздало понимая, что под ним – только тело. И то, как они сидят…       Мир крутанулся перед глазами, и он обнаружил себя прижатым к постели. Его господин – воин и хранитель царской печати, он сильнее, хотя Ияра выше и немного шире в плечах. Но даже будь силы равны, разве ему дозволено противиться? Ансугаль легко перевернул его на живот и заставил приподнять бёдра. Вот и всё. Ошейник сдавил горло, а потом спины коснулось что-то тонкое, холодное – цепь. Его посадили на цепь как собаку.       Ансугаль нежно провёл ладонью вдоль хребта, а потом цепь натянулась, и, чтобы не задохнуться, пришлось выгнуться. Воздуха всё равно не хватало.       — Я не причиню тебе боли, Лула-руму.       Его горячий член прижимался прямо между бёдер Ияры. Слишком близко. Слишком. Боги, разве можно вот так сразу? Унизительной подготовки к посещению господина ведь недостаточно. Разве не нужно хотя бы смазать?       Ияра не мог крутить головой, не мог и соображать. Только смутно понимал, что за спиной что-то происходит, но что? Кожи коснулась густая прохладная капля, запахло травами. Это масло. Энлил и впрямь собирается сделать это. Возбуждение схлынуло, оставив лишь липкий ужас.       — Почему ты мне не веришь?       Ансугаль скользнул между его плотно сведённых ног, прижался ближе и накрыл ещё скользкой ладонью его поникший член.       — Я хочу тебя, но не сделаю больно.       — Энлил…       Называть господина дозволялось только по родовому имени, и Ияра вспомнил об этом в последний миг, чуть не назвав личное. Чувство было странное. Член Ансугаля был всё ещё опасно близко, но размеренные толчки не причиняли боли, а ласка вновь казалась приятной. От удушья голова сделалась лёгкой, а чувства обострились.       Стон господина был далёк, а сам Ияра только свистяще выдыхал от каждого движения, словно бы поглощённый пульсирующим желанием. Чужие руки на его плоти, чужая плоть, прижатая к нему, кожа и золото, сжимающие его горло. Мир мерк, и от него оставались только ощущения. Сильнее, ещё, ещё чуть-чуть.       Он сам не знал, правда ли толкнулся в ладонь Ансугаля за миг до блаженства, или ему лишь хотелось этого. Звенящая чернота сомкнулась на миг, а потом влажный воздух ворвался в лёгкие.       Ияра лежал распластанным на простынях, и ему было странно хорошо. Чужое семя остывало на его коже, и сам он был опустошён. Ансугаль трепал его по волосам.       — Видишь, мой хороший? Я же говорил, что ты будешь покорным, и тогда тебе понравится. Я держу обещания.       Ошейник царапал острой кромкой, но если чуть подвинуться, то ничего. Ияра знал, что это не самое страшное. И был благодарен богам уже за то, что мог найти в этом удовольствие.