Судьба, что привела меня к тебе.

Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, когда Кассандра уже была в саду. Утренняя роса еще лежала на листьях, и воздух был наполнен той особенной свежестью, которая бывает только на рассвете. Она ходила между клумбами медленно, почти благоговейно — сегодня каждый её жест был наполнен особым смыслом. Кассандра наклонялась к бутонам, вдыхала их влажный, чуть горьковатый аромат и искала самые красивые розы. Не просто крупные или яркие, а те, в которых была душа: упругие, живые, словно созданные для того, чтобы сказать то, что нельзя произнести вслух. Она собрала целый букет. Красные — глубокие, как застывшая кровь; белые — невинные, как детство, которое не вернуть; розовые — нежные, как первая улыбка сына. Все цвета, что росли в её саду. Каждый стебель она срезала секатором под острым углом, шепча что-то бесшумно, одними губами. Затем, держа охапку у самого сердца, пошла в дом. В кухне уже стояла хрустальная ваза — та самая, которую Маркус когда-то подарил матери на день рождения. Кассандра поставила цветы в воду, поправила каждый стебель, пока композиция не стала идеальной. Только после этого она направилась в спальню, чтобы переодеться: тяжелый садовый комбинезон, пропахший землей и росой, нужно было сменить на что-то более подобающее этому дню. В это время Кейтлин стояла под струями душа. Вода была горячей, почти обжигающей, но она не чувствовала температуры. Она понимала, какой сегодня день. Трагичный, печальный, выворачивающий душу наизнанку — для всей их семьи. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо брата. Его смех. Как он учил её плавать. Как дразнил «малышкой». Кейтлин быстро приняла душ, словно пытаясь смыть не грязь, а саму реальность, в которой Маркуса больше нет. Почистила зубы механически, не глядя в зеркало — боялась увидеть там глаза, которые слишком похожи на его. В спальне она встала перед туалетным столиком. Волосы, мокрые и тяжелые, она высушила феном, но не стала собирать в привычный хвост. Сегодня она распустила их — пусть падают на плечи тяжелым водопадом, пусть скрывают лицо, если снова нахлынут слёзы. Потом подошла к комоду. Её пальцы дрожали, когда она открыла ящик и достала оттуда фотографию. Старый снимок, чуть выцветший по краям. Там они были маленькими — она и её брат Маркус. Сидели в песочнице, смешные, перепачканные песком, и строили замок, который вот-вот должен был рухнуть. Как и всё в этом мире. Кейтлин провела пальцем по лицу брата на фото. По его ямочке на щеке, по смешной причёске. И тяжело, очень тяжело выдохнула — так, будто из лёгких выходил весь воздух вместе с остатками надежды. Она скинула с себя полотенце, надела нижнее бельё, а поверх — свободную синюю хлопковую рубашку, ту самую, которую Маркус когда-то сказал: «Тебе идёт, сестрёнка». И простые штаны. Ничего лишнего. Только боль и память. Она вышла на кухню. Кассандра уже сидела за столом, подперев щеку рукой, и смотрела на розы в вазе. В ожидании дочери она незаметно вытерла уголок глаза. В комнате пахло утром, цветами и той щемящей тишиной, которая бывает перед долгой дорогой. — Едем? — тихо спросила Кассандра. Голос её чуть дрогнул, но она держалась. Кейтлин лишь кивнула. Ни одного слова. Она боялась, что если откроет рот, то разрыдается, и тогда они никуда не поедут. Кассандра взяла вазу с цветами, и они вместе направились к выходу. Сели в старый пикап. Двигатель зарокотал, и машина выехала в сторону города. Всю дорогу они молчали. Никто не смел ничего сказать. За окном проплывали поля, потом дома, потом серые улицы. Кассандра смотрела в боковое стекло, но не видела ничего — только отражение собственного бледного лица. Кейтлин сжимала руль так, что побелели костяшки. И вот, наконец, небольшое кладбище. Старые деревья, склонённые ветви, тишина, которую не нарушали даже птицы. Они припарковались, вышли из машины, и ветер мягко коснулся их лиц — легкий холодный, будто само время выдыхало вместе с ними. Кассандра взяла дочь за руку. Ладонь матери была сухой и горячей. Кейтлин сжала её в ответ, и они вошли внутрь, шагая по гравийной дорожке прямиком к нужной могиле. Когда дошли, обе замерли. Каменная плита смотрела на них чёрными буквами, и мир сузился до этого прямоугольника земли. Никто не смел сдерживаться. Слёзы просто катились по щекам — крупные, тяжёлые, беззвучные. Кейтлин взяла у матери из рук вазу, подошла ближе и бережно, словно боясь разбудить брата, положила цветы на плиту.

«Вечная память. Маркус Кирамман.

Сержант морской пехоты. Погиб при выполнении военной операции в Ираке».

Её слёзы падали прямо на холодный камень, оставляя тёмные пятна. Она не могла больше держать в себе ту боль, что копилась годами — острую, как лезвие, глухую, как удар под дых. Она хотела что-то сказать, но из горла вырвался только беззвучный всхлип. Кассандра стояла рядом и не вытирала лица — пусть. Небо давило на кладбище, смешиваясь с горьким запахом увядших венков. Кейтлин смотрела на холодный мрамор, на выбитые буквы имени брата, и в её голове билась только одна, пустая мысль: «Этого не может быть». Слёзы текли беззвучно, одна за другой, размывая очертания чёрного камня. Она не всхлипывала — внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Ей казалось, что если она сейчас моргнет, он просто выйдет из-за дерева, улыбнётся своей мальчишеской улыбкой и скажет, что это ошибка. Но земля была свежей, и тишина стояла мёртвая. Пальцы матери дрожали в её руке — мелко, надрывно. Кейтлин сжимала их так сильно, что самой становилось больно, но это была единственная нить, которая держала её на краю реальности. Она не могла поверить. Как можно поверить в то, что брата скосили пули — обычные свинцовые пули, которые превратили живого, смеющегося человека в кучку фотографий и воспоминаний? Это было неправильно. Этого не должно было случиться. Грусть накрывала тяжёлой волной, а боль пульсировала где-то в груди, невыносимая и тупая. И в то же время где-то глубоко, за этой болью, пробивалось ледяное понимание: уже ничего не поделать. Никакими слезами, никакими молитвами, никакой силой сжатых пальцев не вернуть его назад. И от этого бессилия слёзы текли только сильнее, а рука матери в её ладони была единственным тёплым, живым, что здесь оставалось. Они простояли ещё несколько минут. Времени словно не существовало — оно сжалось в одну бесконечную, тягучую секунду, заполненную ветром, тишиной и мокрыми от слёз щеками. Кейтлин перестала чувствовать холод, перестала слышать шорох шин где-то за оградой. Осталась только плита, земля и тяжесть в груди. Мать медленно, будто через силу, разжала пальцы, коснулась плеча дочери. Её голос прозвучал аккуратно, почти шёпотом, чтобы не разбить эту хрупкую тишину слишком резко: — Пора ехать. Кейтлин вздрогнула, словно очнулась от сна. Она снова сжала руку матери, крепче, чем раньше, но в этом пожатии уже не было только отчаяния — в нём появилась попытка зацепиться за настоящее. Кассандра была права. Чем больше они здесь останутся, тем глубже увязнут в этой боли, которая не имеет дна. Нельзя оплакивать то, чего уже не вернуть. Как бы ни хотелось замереть у могилы навсегда, мир за её пределами не останавливался. Сделав короткий, прерывистый вдох, Кейтлин кивнула. Она ещё раз посмотрела на имя брата, беззвучно шевельнула губами — то ли прощаясь, то ли обещая помнить. А потом медленно, будто каждый шаг давался через силу, развернулась. Пора было возвращаться в эту реальность. Ту, где его больше нет. Ту, где нужно было как-то жить дальше. Кейтлин села за руль сама. Ей нужно было хоть что-то контролировать — пусть не эту боль, не эту несправедливость, хотя бы машину. Руль стал единственной точкой опоры в мире, который разлетелся на осколки. Её пальцы судорожно сжимали чёрную кожу обода, костяшки побелели, в груди клокотала пустота, перемешанная с ледяной злостью на всё вокруг. Обратная дорога была такой же молчаливой. Мотор ровно гудел, дворники монотонно шаркали по стеклу, но ни один из этих звуков не достигал сознания Кейтлин. Она вела машину на автомате — повороты, перекрёстки, знаки, — будто кто-то другой управлял её телом, пока настоящая она осталась там, у могилы. Внутри всё кипело и в то же время было мёртвым. Грудь сдавило так, что каждый вдох давался через невыносимое усилие. По её щекам текли непрошеные слёзы. Она не вытирала их. Она даже не замечала, как солёная влага скапливается на губах, как дрожит подбородок. Взгляд был устремлён на дорогу, но при этом словно пустым — стеклянным, невидящим. Мимо проносились серые дома, мокрые деревья, встречные фары, но всё это расплывалось в сплошное мутное пятно. Она не здесь. Она не сейчас. Она всё ещё слышала выстрелы, которых никогда не слышала, но которые теперь будут преследовать её всю жизнь. Рядом, на пассажирском сиденье, Кассандра тоже плакала. Молча. Сдерживаясь, чтобы не разрыдаться в голос, не напугать дочь, не сломаться окончательно. Она смотрела на профиль Кейтлин — на каменное лицо, на судорожно сжатые челюсти, на мокрые дорожки от слёз, — и у неё разрывалось сердце. Она протянула руку и легонько коснулась плеча дочери. Не чтобы сказать что-то. Просто чтобы напомнить: я здесь. Мы вместе. Кейтлин вздрогнула от этого прикосновения, как от удара током. Её губы дрогнули, из горла вырвался короткий, полузадушенный всхлип — и тут же стих, подавленный железной волей. Она не могла разрыдаться сейчас. Не за рулём. Не когда мать рядом смотрит на неё с такой болью. Но слёзы всё текли и текли, застилая глаза, и она моргала снова и снова, пытаясь разглядеть дорогу сквозь эту бесконечную, беспощадную пелену. В салоне висела тишина. Тяжёлая, вязкая, гудящая в ушах. И в этой тишине каждая слеза, каждый беззвучный выдох матери отдавались в сердце Кейтлин новой вспышкой боли. Всё кончено. Он не вернётся. А они должны ехать дальше — в этот холодный, опустевший мир, где больше никогда не будет по-старому. Когда они вернулись, Кейтлин, не заходя в дом, тут же направилась на задний двор. Туда, где когда-то давно был цветочный сад. Теперь там всё обросло бурьяном, большие старые горшки растрескались, из них торчали сухие, мёртвые стебли. Запах запустения смешивался с сырой землёй. В углу стояла старая лавочка, покосившаяся, с облупившейся краской. Кейтлин села на неё, обхватила себя руками и просто заплакала. Навзрыд. Громко. Так, как не позволяла себе всё это время. Плечи тряслись, в груди что-то рвалось, и она не могла остановиться. Плакала оттого, что её брата больше нет. Что он никогда не сядет рядом на эту лавочку. Не обнимет. Не скажет: «Всё будет хорошо, сестрёнка». И никогда уже не будет. Только ветер шуршал сухой травой, и где-то далеко стучал дятел, отсчитывая секунды вечности. В какой-то момент что-то внутри Кейтлин сломалось окончательно. Та плотина, за которой она держала всю свою боль долгие годы, рухнула. Тихие слёзы превратились во всхлипы, всхлипы — в глухой, рвущийся из груди стон. А потом она закричала. — Нет! — её голос прорвал тишину заброшенного сада, грубый, хриплый, почти нечеловеческий. — Нет, почему? Господи, нет! Она вскочила с лавочки и, не помня себя, схватила первый попавшийся старый горшок. Тяжёлая глина хрустнула, разлетаясь на осколки у её ног. Кейтлин схватила следующий — и следующий. Земля и черепки летели в стороны. Сухие ветки с треском ломались под её ударами, рассыпаясь в труху. Она била, крушила, уничтожала всё вокруг — словно надеялась расколотить саму реальность, которая отняла у неё брата. На звук пришла Вай. Сначала она замерла на краю двора, не сразу понимая, что происходит. Кейтлин, разбитая глина, крики — это не укладывалось в голове. Но когда до неё дошло, Вай рванула вперёд быстрее, чем успела подумать. — Кейт!.. Кейт! В одно мгновение она оказалась сзади, мощные руки обхватили Кейтлин поперёк груди, замыкая её в крепкой, но не жёсткой хватке. Вай заблокировала ей руки, не давая больше крушить остатки сада, и прижала её к себе — спиной к своей груди. — Отпусти! — сквозь рыдания выдохнула Кейтлин, дёргаясь всем телом. — Отпусти меня! Она пыталась вырваться, билась в руках Вай, как раненый зверёк, но хватка была сильнее. Сильнее и в то же время невероятно тёплая, живая. Вай не отпускала. — Тише, тише, — зашептала Вай низким, спокойным голосом. — Сядь. Она осторожно попятилась назад, увлекая Кейтлин за собой, и медленно присела прямо за лавочкой. Так Кейтлин оказалась у неё на коленях, в коконе из сильных рук, которые больше не сжимали, а держали — нежно, надёжно, будто боялись, что она разобьётся на тысячу осколков, как те горшки. Кейтлин всё ещё плакала, но уже не так отчаянно. Её тело сотрясали мелкие судорожные вздохи, плечи опустились, и она обессиленно откинулась на Вай, позволяя себя удерживать. Вай ослабила хватку, перехватывая её удобнее, и провела ладонью по вздрагивающей спине — медленно, успокаивающе, по кругу. Потом её пальцы мягко зарылись в спутанные волосы Кейтлин, отводя их от мокрого лица. — Успокойся… — голос Вай звучал глухо, но в нём не было ни капли жалости — только уверенность. Только сила, которая могла удержать от падения. — Всё хорошо. Я здесь. Всё хорошо. Кейтлин сжала пальцами за край её футболку судорожно, по-детски цепляясь за единственное, что оставалось реальным в этом мире, который рассыпался на куски. И сквозь рыдания прошептала в её плечо: — Его больше нет… Вай… его… — Тише, тише. Я знаю, — тихо ответила Вай, и в её собственном голосе впервые за долгое время дрогнула едва заметная, сдерживаемая боль. Она сильнее прижала Кейтлин к себе. — Я знаю, Кейт. Ветер стих. Осколки глины неподвижно лежали вокруг. И в этой тишине остались только двое — та, что кричала от боли, и та, что держала её так крепко, как будто от этого зависела чья-то жизнь. Прошло ещё несколько минут. Кейтлин всё ещё сидела на коленях, привалившись плечом к Вай, но её дыхание постепенно выравнивалось. Всхлипы становились тише, реже, пока не сменились на усталые, глубокие вздохи. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони, размазывая остатки слёз, и осторожно слезла с колен Вай. Та не удерживала, лишь мягко подхватила её под локоть, помогая устроиться рядом — плечом к плечу. — Спасибо… — прошептала Кейтлин, не глядя на неё. Голос был хриплым, сломанным — будто она не говорила последние несколько часов, а только молча кричала внутри себя. Это «спасибо» вырвалось откуда-то из глубины, из того места, где ещё теплилось что-то живое. За что? За то, что Вай просто была рядом. За то, что не пыталась говорить банальности, не говорила «всё будет хорошо», не лезла с неуклюжими объятиями. За то, что просто молчала и не уходила. Вай ничего не ответила. Она не нашла бы слов, даже если б искала. Всё, что можно сказать, сейчас было бы фальшивым или бесполезным. Она просто протянула руку и коснулась спины Кейтлин. Аккуратно, почти несмело, будто боясь сделать больно одними прикосновениями. А потом начала поглаживать — медленно, ритмично, широкими движениями между лопаток. Тепло ладони просачивалось сквозь тонкую ткань одежды, и в этом простом, почти бытовом жесте было столько невысказанного. «Я здесь. Ты не одна. Я не уйду». Кейтлин вздрогнула сначала, но не отстранилась. Наоборот — её плечи чуть опустились, будто она наконец позволила себе хоть немного ослабить эту нечеловеческую хватку, которой держалась все последние часы. Она всё ещё не смотрела на Вай. Смотрела прямо перед собой, пустым, заплаканным взглядом. Но спина под ладонью постепенно перестала быть каменной. Слёзы снова потекли — тихо, беззвучно, без всхлипов. Просто влага, которую больше невозможно было держать в себе. И Вай всё гладила и гладила её спину, не останавливаясь, не требуя ничего взамен. Просто была опорой, пока мир вокруг рушился окончательно. Какое-то время они молчали. Ветер перебирал сухие стебли, где-то вдалеке залаяла собака. А потом Кейтлин заговорила. С трудом, будто каждое слово приходилось выталкивать из груди через застрявший там колючий ком. — По началу нам ничего не говорили… — начала она, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Только то, что… возможно, была засада. А сегодня пришёл ровно год. И официальное расследование смерти… сержанта Маркуса Кираммана… всё ещё ведётся, — она запнулась, сглотнула. — Это самое ужасное… ничего не знать. Я бы всё отдала… Я бы отдала всё…чтобы узнать, что он погиб не напрасно… Глаза у неё снова наполнились влагой, но она сдержалась. Только шмыгнула носом и провела ладонью по лицу, словно стирая саму боль. Потом медленно повернула голову и посмотрела на Вай. Взгляд был уставшим, красным, опухшим от слёз — но в нём вдруг мелькнуло что-то тёплое, живое. — В детстве мы были неразлучны, понимаешь? — сказала Кейтлин, и в уголках её губ дрогнула слабая, почти неуловимая улыбка. — Мы всё делали вместе. Она обвела рукой двор — заросший, запущенный, но всё ещё хранящий чьи-то старые мечты. — Мы даже вместе заливали бетон тут, — Кейтлин указала на серую монолитную дорожку под их ногами, потрескавшуюся от времени, но всё ещё крепкую. — Ну точнее… Маркус делал. А я руководила. Вай усмехнулась — тихо, одними губами, но Кейтлин заметила. Это придало ей сил. — О… а однажды, — голос Кейтлин ожил, стал мягче, — я нигде не могла найти свою книгу. Я обыскала весь дом, весь двор. И я спросила его… и он показал мне. Кейтлин резво поднялась с лавочки, словно забыв об усталости, и подошла к началу дорожки. Вай послушно встала следом. Они присели на корточки, и Кейтлин ткнула пальцем в мутный серый край бетона, где сквозь толщину едва угадывались очертания тонкого корешка — застывшего, спрессованного, но всё ещё узнаваемого. — Видишь? — спросила она с каким-то детским восторгом в голосе. — Это она. Моя книга. Вай прищурилась и действительно разглядела — потрёпанный переплёт, буквы, которые время и бетон сделали почти нечитаемыми, но они там были. — Боже, как я разозлилась тогда… — Кейтлин улыбнулась и шмыгнула носом. — Я была так зла на него… а он смеялся. Стоял вот так, заложив руки в карманы, и просто смеялся. Она замолчала. А потом начала смеяться. Сначала тихо, неуверенно, но с каждым мгновением всё громче, всё свободнее — будто внутри неё открылся какой-то давно забытый родник. Смех вырывался наружу сквозь слёзы, счастливый и горький одновременно, и от этого он был почти невыносимо красивым. А потом слёзы снова потекли — но уже другие. Не те, солёные и жгучие, от которых саднит лицо и перехватывает горло. Нет. Теперь они были светлыми — странными, тёплыми, почти живительными. С каждым падением капли что-то внутри Кейтлин потихоньку отпускало. Не боль — боль никуда не ушла, она останется навсегда. Но отпустило то оцепенение, тот ледяной панцирь, который сковал её сердце у могилы. Она закрыла лицо ладонями, плечи вздрагивали. Но это уже не были те раздирающие, надрывные рыдания, от которых сводит живот и не хватает воздуха. Нет. Плечи вздрагивали от этого странного, горько-сладкого коктейля из боли и памяти — из всего, что она так отчаянно пыталась заглушить, а теперь наконец позволила себе просто… прожить. Вай не стала ничего говорить. Слова сейчас были бы лишними — грубыми, неуклюжими, неспособными уместить в себя то, что происходит между ними. Она просто сделала шаг ближе. Аккуратно, очень бережно, будто боясь разбить, прижала Кейтлин к себе. Одну руку положила на талию — крепко, надёжно, чувствуя, как тело всё ещё мелко дрожит. Другой провела по волосам. Медленно. Успокаивающе. Так, как мама гладит наплакавшегося ребёнка перед сном, возвращая его в безопасность из мира кошмаров. Кейтлин не сопротивлялась. Наоборот — она сама потянулась на это тепло, уткнулась носом ей в плечо, в знакомый запах кожи и чего-то родного, от чего на секунду захотелось забыть, где они и что случилось. И выдохнула. Долго. Шумно. Освобождаясь. Всё тело обмякло в чужих руках — впервые за этот бесконечный, проклятый день. И пусть внутри всё ещё болело, пусть мир не стал светлее, пусть брат не вернулся — сейчас, в этот миг, Кейтлин позволила себе просто быть слабой. Просто плакать. Просто чувствовать, как чужие пальцы перебирают её волосы, как чужие руки держат так крепко, будто не собираются отпускать никогда. И в этом было спасение. Через минуту она почувствовала, что это становится слишком интимным. Слишком близким. Она ухватилась пальцами за твёрдый бицепс Вай, чувствуя под тканью рубашки горячую, живую силу, и аккуратно, мягко отстранилась. Вытерла мокрые щёки, поправила волосы, откинула их за уши. — Прости… — прошептала она, не поднимая глаз. — Всё нормально, — ответила Вай и, помедлив, добавила чуть тише, с теплом в голосе: — У тебя приятный смех. Кейтлин наконец подняла взгляд. Их глаза встретились — голубые, ещё влажные, и серые, спокойные, как предгрозовое небо. Вай не отвела их первой. — Хотелось бы слышать его чаще, — сказала Вай просто, без намёка, без игры — как констатацию факта. Кейтлин сглотнула. В груди что-то сжалось и одновременно разжалось — странное, давно забытое чувство. — Может… расскажешь мне анекдот? — спросила она с вызовом, но в голосе проскользнула робость. Вай усмехнулась уголком рта. — Тебе придётся влить в меня пиво, чтобы я начала травить анекдоты. Кейтлин на секунду задержала взгляд на её губах — на этой лёгкой, чуть насмешливой улыбке. Потом снова подняла глаза. Всего секунда — но она длилась вечность. — Ладно… — выдохнула Кейтлин. — Ладно? — Вай слегка удивилась, подняв бровь. Она явно не ожидала, что шутка обернётся согласием. — Да… — Кейтлин кивнула, и впервые за этот долгий, бесконечный день в её голосе промелькнуло что-то похожее на надежду. — Давай.

∆∆∆

Неделя спустя.

Для Вай, привыкшей к одиночеству и тяжёлому ритму работы, это было странное время. Раньше каждый день походил на предыдущий: серый, мыльный, полный лая и однообразных движений. Но с появлением Эмили краски начали меняться. Они не говорили о чём-то важном — просто чистили вольеры, разматывали шланги или сидели на ступеньках ангара, жуя яблоки. Но в какой-то момент Вай поймала себя на мысли, что ждёт момента, когда за забором мелькнёт синяя макушка. Эмили стала просто другом. В тот день солнце стояло в зените, раскаляя железные стены ангара. Воздух внутри пах мокрой шерстью, шампунем с запахом овсянки и чем-то сладковатым от кондиционера для собак. Вай была по пояс в большом лохматом клубке, которого нужно было отмыть от грязи после утренней вылазки. Руки её затекли, вода с мыльной пеной затекала за воротник футболки. Она с силой выжимала шерсть, когда услышала осторожные шаги по деревянному полу. — Тебе нужна помощь? — голос Эмили прозвучал мягко.обычного. Она стояла на пороге света и тени, одетая по-рабочему: джинсы в пятнах от травы, простая майка и те самые резиновые сапоги, в которых она уже перестала стесняться выглядеть глупо. Вай выпрямилась, капли пота скатились по виску. Она чувствовала лёгкую усталость, но внутри что-то дрогнуло от тепла — кто-то предложил помощь просто так. — Да, давай, — Вай улыбнулась, и улыбка вышла настоящей, расслабленной. — Бери вторую щётку и вставай с той стороны. Я покажу что делать. Они встали напротив друг друга, огромная собака между ними. Сначала всё шло чинно и деловито. Вай командовала: «Дави на губку, нет, сильнее», «Смывай от холки к хвосту». Эмили старалась, кусая губу от усердия, но когда шланг дёрнулся у Вай в руках, холодная струя случайно окатила Эмили по ногам. — Ах ты! — Эмили взвизгнула, но не обиделась, а рассмеялась тем звонким смехом, который Вай слышала всё чаще в последние дни. Вай не выдержала. Она направила шланг выше, и веер воды брызнул Эмили прямо в живот. — Получай, новобранец! — захохотала Вай, и её смех эхом отразился от стен. Впервые за долгое время она смеялась не иронично, не горько, а по-настоящему — запрокинув голову, сверкая глазами. Эмили, защищаясь, зачерпнула ладонью гору пены с собачьей спины и кинула в Вай. Шампунь попал той прямо в щёку, один глаз залепило. — Ой, прости! — Эмили прикрыла рот рукой, но в глазах плясали чёртики. — Ах, так ты военная хитрость? — Вай вытерла лицо мокрым рукавом, но улыбка не сходила с её губ. И вдруг в этом дурацком мыльном сражении Вай на миг замерла. Вода стекала по пальцам, где-то далеко лаяла другая собака, а перед глазами возникло другое лицо. Голубые косички, взрыв хохота на кухне… Паудер. Когда-то они точно так же возились, поливая друг друга из миски. Тогда мир был целым. Вай моргнула, и видение исчезло. Осталась только Эмили — другая, чужая и одновременно такая же живая. В груди кольнуло, но боль уже не была острой. Скорее, это была тихая благодарность за то, что жизнь подарила ей этот момент заново. Наконец собака была чистой. Начинался самый нудный этап — вычесывание, чтобы шерсть не свалялась. Вай наклонилась низко над огромным мокрым боком пса, проводя пуходёркой с силой, почти с остервенением. Её футболка, промокшая насквозь, сползла вперёд, и два металлических жетона на цепочке выскользнули из-под ворота, звякнув друг о друга. Они повисли в воздухе, тускло блестя на свету: один серебристый, другой — угольно-чёрный, как сама тьма. Эмили, замершая напротив со щёткой, невольно уставилась на них. Любопытство, искреннее и детское, затмило всю тактичность. — А для чего чёрный жетон? — спросила она тихо, боясь спугнуть. Вай выпрямилась. Её лицо на секунду стало отстранённым, словно она решала — врать или нет. Но глядя в пытливые глаза Эмили, солгала бы себе. — Чёрный — это память о моём лучшем друге Лорисе, — сказала Вай, и голос её сел на имени. Она машинально коснулась жетона, сжав его в кулаке. — А этот мой. — Это как фенечки на руках, — догадалась Эмили без тени насмешки, наоборот — с каким-то трепетным пониманием. — Да, можно и так сказать, — кивнула Вай, отпуская цепочку. Ей стало легче. Словно маленькая, но важная дверь в её прошлое приоткрылась, и в щель не ворвался холод, а повеяло теплом. Они снова взялись за расчёски. Тишина стала другой — доверительной. Пёс сначала терпел, потом начал ёрзать, вилять задом, а через пару минут и вовсе рухнул на спину кверху лапами, высунув длинный розовый язык и притворяясь мёртвым. Язык свесился набок, глаза закатились — полный спектакль. Вай расхохоталась. Смех вырвался из груди свободно, с облегчением. — Ну всё, он готов, — выдохнула она, вытирая слёзы от смеха. И, взглянув на Эмили с хитрым блеском в глазах, добавила: — В следующий раз твоя очередь. В ту же секунду лицо Эмили вытянулось. Она уставилась на мыльную, мокрую, тяжело дышащую собаку, потом на огромную пуходёрку в руках Вай, потом обратно на пса. — Ну уж нет! — выдохнула она с таким ужасом, будто её приговорили к расстрелу. Эмили двинулась с места. Сначала шагом, потом резко развернулась и рванула к выходу из ангара с такой скоростью, что резиновые сапоги застучали дробью. На пороге она обернулась, выкрикнув в сторону дома: — Мама! — Эй! А ну-ка стой! — Вай уже неслась следом, забыв про усталость, про ноющую спину, про всё на свете. Её сердце колотилось от азарта. — Куда побежала? Стой! Я сделаю из тебя морского пехотинца! Они вылетели во двор, залитый полуденным солнцем. Пыль взметнулась из-под обуви. Вай почти настигала Эмили, но та, изворачиваясь на бегу, ускорилась. Смех разрывал им лёгкие. — А-а-а! Мам, помоги-и-и! — нарочито громко, счастливо заорала Эмили, раскинув руки в стороны, словно самолёт. В этот момент на тренировочной площадке, огороженной невысокой сеткой, Кассандра отрабатывала команды с парой овчарок. Кейтлин стояла рядом, поправляя поводок, и первой услышала этот шум. Она подняла голову. Картина заставила её замереть с полуоткрытым ртом. По двору, обгоняя тени от облаков, носились две мокрые, перепачканные пеной и землёй девчонки. Вай, похожая на бойца после битвы, гналась за Эмили, и лицо у Вай было… счастливым. Не защитным, не злым, не уставшим. Счастливым. А Эмили — её тихая, часто задумчивая дочь — визжала так, будто ей снова пять лет и ей разрешили всё на свете. Кассандра переглянулась с Кейтлин. Та не сдержала улыбки — мягкой, чуть влажной на глазах. В груди у Кейтлин разлилось тепло, похожее на облегчение. Кажется, сегодня, прямо сейчас, в этой беготне и дурацкой погоне, Эмили была действительно счастлива. По-настоящему. И Кейтлин вдруг поняла, что давно не видела дочь такой — живой, шумной, беззащитно-смеющейся. Вай, сократив расстояние, схватила Эмили за край майки, и они обе, не удержав равновесия, рухнули в высокую траву у забора, задыхаясь от хохота. Солнце светило им прямо в лица. Они замерли у сетчатого ограждения тренировочной площадки. Рука Кейтлин всё ещё лежала на поводке одной из овчарок, но та давно уже не чувствовала команд — хозяйка смотрела туда, через двор, где в клубах пыли и солнечных зайчиков носились два мокрых, перепачканных пеной существа. Кассандра стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка — та, что появляется, когда смотришь на что-то правильное, но не хочешь этого показывать. Она перевела взгляд с визжащей Эмили на Вай, которая только что схватила её за майку, и обе рухнули в траву. — Ну надо же, — негромко произнесла Кассандра, скорее себе, чем Кейтлин. — Ты посмотри. Кейтлин не ответила. Она просто смотрела. Смотрела, как Эмили, лёжа в траве, запрокинула голову и хохотала — открыто, звонко, без оглядки на то, кто её слышит. Её синие волосы рассыпались по зелёной траве, руки раскинуты в стороны, и всё её тело, расслабленное, беззащитное, выражало одно: здесь и сейчас мне хорошо. Никакой брони, никакой игры во взрослую, никакой привычной осторожности в глазах. Просто смех. Просто радость. Вай сидела рядом, опираясь на одну руку, и тоже улыбалась. Не той дежурной, жёсткой улыбкой, которую Кейтлин привыкла видеть на её лице, — уголки губ сжаты, взгляд колючий, всё тело напряжено, будто в любой момент готова к удару. Нет. Сейчас это было совсем другое. Усталое, но тёплое лицо. В глазах — мягкий свет, которого Кейтлин никогда там не замечала. Вай не смеялась громко, как Эмили, но её тихая улыбка говорила больше любых слов. Она смотрела на Эмили сверху вниз, и в этом взгляде было что-то бережное, почти старшее. И в то же время — детское. Как будто она сама, глядя на эту радость, разрешила себе на минуту забыть, какой тяжёлой была её жизнь. — Ну, — Кассандра подошла ближе, и её голос стал тише, почти доверительным. Она тоже смотрела туда, но краем глаза следила за реакцией дочери. — Она всё ещё кажется тебе «сумасшедшей»? Кейтлин наконец повернула голову. Её лицо было спокойным, даже расслабленным — таким, каким оно бывает, когда внутри всё в порядке. Она слегка улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое. Первый день. Как давно это было? А казалось — вчера. Вай тогда только пришла устраиваться. То как она не хотела брать её, как сказала матери: «Ты что хочешь нанять сумасшедшую?». Она думала что Вай не справится. Но она ведь справилась. Не сразу, не идеально, но справилась. А главное — изменилась. Или не изменилась, а просто показала ту себя, которую прятала за колючками. И сейчас, глядя, как она сидит в траве рядом с её дочерью, как терпеливо вычёсывает собак, как взрывается смехом во время дурацких водных битв, Кейтлин поняла: она доверяет Вай. Не так, как доверяют хорошему работнику — пунктуальному и исполнительному. А по-настоящему. На сто процентов. Без оговорок. — Нет, — тихо ответила Кейтлин, хотя Кассандра уже и не ждала слов. — Не кажется. Кассандра улыбнулась. Широко, открыто, понимающе. Она не стала уточнять или переспрашивать — по лицу дочери и так всё было ясно. Этот ответ, тихий и спокойный, сказал больше, чем длинные объяснения. Мать кивнула, отвернулась и снова взялась за поводок овчарки, которая уже начала скучать без движения. — Ладно, пошли, красавица, — бросила она собаке, потянув её к стойке для отработки команд. Но на губах Кассандры всё ещё держалась та лёгкая, добрая улыбка. А Кейтлин осталась стоять. Она смотрела, как Вай наконец поднялась с травы, протянула Эмили руку и рывком поставила её на ноги. Как они постояли секунду, глядя друг на друга, и как Эмили, всё ещё смеясь, отряхнула прилипшие травинки с майки. В голове у Кейтлин было пусто и светло. Мысли не мешались, не тревожили — просто тёплый туман, в котором плавали обрывки воспоминаний и смутные надежды. Она не сразу заметила, что Кассандра уже ушла к дальнему концу площадки. Кейтлин вздохнула, одёрнула себя и направилась следом, но всё равно обернулась через плечо. Вай и Эмили, уже успокоившись, шли обратно к ангару, и Вай что-то рассказывала — жестикулировала, показывала руками, а Эмили слушала, серьёзно кивая. Обычный день. Ничего особенного. Кейтлин улыбнулась своим мыслям и поспешила догнать мать.

∆∆∆

Спустя пару часов Эмили стояла на крыльце дома, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. На ней была бейсбольная форма — белая свободная футболка с тёмно-синими вставками, серые брюки чуть ниже колен и высокие гетры. В одной руке она держала кожаную перчатку, в другой — мяч с красными прострочками. Снаряжение смотрелось на ней немного чужеродно, будто она примеряла костюм, который не совсем подходил. И это было правдой. Она не сильно любила бейсбол. Совсем не любила, если честно. Ей нравилась тишина шахматной доски, где каждая фигура ходит своей дорогой, а победа зависит только от холодного расчёта и терпения. Там не нужно было никуда бежать, не нужно было кричать, не нужно было бояться, что не поймаешь мяч на глазах у десятков людей. Но отец… отец настаивал. «Ты должна быть разносторонней», — говорил он. «Спорт дисциплинирует», — добавлял. И Эмили кивала, потому что любила его. Очень сильно. До боли в груди, когда он уезжал. Поэтому она надевала эту форму, брала перчатку и делала то, что он хотел. Ради его улыбки. Ради того, чтобы он сказал «Умница» и гордо похлопал по плечу. Вайолет в это время была на тренировочной площадке. Она активно занималась с одним из псов — кажется, тем самым ленивым увальнем, который сегодня падал на спину посреди вычёсывания. Сейчас он выглядел куда более серьёзным: уши торчком, хвост струной, взгляд преданный и сосредоточенный. Вай давала команды чётко, громко, с хлопками и жестами — «Сидеть!», «Лежать!», «Ко мне!». Пёс исполнял безоговорочно. Она не смотрела в сторону крыльца, полностью погружённая в работу, но краем уха слышала нетерпеливое шарканье детских кед по деревянным доскам. В доме, за открытым окном кухни, Кассандра и Кейтлин готовили еду. Оттуда доносился запах жареного лука и свежей зелени, звон посуды и негромкие голоса — они о чём-то переговаривались, но слов было не разобрать. Иногда Кейтлин выглядывала в окно, бросала взгляд на Эмили в её непривычной форме, и что-то неуловимое мелькало в её лице. Тревога? Грусть? Или усталость от того, что уже который раз повторяется одно и то же. А потом тишину двора разорвал звук. Активный, громкий, уверенный — сигнал машины, которая только что свернула на дорожку к мотелю. Гул двигателя нарастал, и Эмили вытянула шею, силясь разглядеть за поворотом. И вот он показался. Ford Mustang 1969 года. Серый, с хищным обтекаемым силуэтом, с хромированными деталями, блестевшими на солнце. Машина была в идеальном состоянии — от полированного кузова до мягкого урчания мотора. Дорогая. Статусная. Такая, за которой оборачиваются. Эмили тут же оживилась. Вся её напряжённая поза, всё это ожидание — оно вдруг обрело смысл. Глаза загорелись, на губах расцвела та самая детская, искренняя радость, которую невозможно подделать. — Папа! — крикнула она и, не дожидаясь, пока машина полностью остановится, сбежала с крыльца. Мустанг замер, двигатель чихнул напоследок и заглох. Дверца открылась, и из салона вышел Кристиан. Высокий, подтянутый, в тёмных джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами. Тёмные волосы, челюсть волевая, взгляд цепкий — сразу видно человека, привыкшего, чтобы его слушались. Увидев подбегающую дочь, он улыбнулся — по-настоящему, тепло, без тени той жёсткости, что появится позже. — Привет, красавица, — он раскрыл объятия, и Эмили в них нырнула, прижалась щекой к его груди. — Я тренировалась всю неделю! — выпалила она, поднимая голову. Глаза блестели от гордости и желания похвалы. — Умница! — Кристиан погладил её по волосам и поцеловал в макушку. — Я знал, что ты не подведешь. На шум из дома вышла Кейтлин. Она вытирала руки о кухонное полотенце, бросила его на перила крыльца и неторопливо, с ощутимым усилием над собой, направилась к машине. Лицо её было ровным, почти бесстрастным, но в глазах уже затаилась та самая тревога. — Привет, — Кристиан отпустил Эмили из объятий и повернулся к бывшей жене. Голос его был спокоен, даже дружелюбен, но что-то в интонации выдавало привычную уверенность в своей правоте. — Привет, — ответила Кейтлин. Коротко. Сухо. Как отрезала. Повисла крошечная пауза. Кристиан опустил руку на плечо дочери, слегка подтолкнул к машине. — Садись, родная, — сказал он мягко. Эмили послушно кивнула, открыла переднюю дверцу, забралась на сиденье и принялась пристёгиваться, натянув ремень через грудь. Кристиан не спешил садиться. Он облокотился о крышу машины, посмотрел на Кейтлин сверху вниз — с той лёгкой насмешкой, которая всегда выводила её из себя. Ветер шевелил его рукава и её волосы. — Ну как Ланс? — поинтересовался он, выделяя фамилию с намёком, с издёвкой. — Справляется? Ланс. Он специально искаверкал фамилию Вай. Просто насмехался. Или, хотел вывести Кейтлин на эмоции? Она не могла понять точно, но каждый раз это резало слух. Кейтлин скрестила руки на груди, выдерживая его взгляд. Внутри всё кипело, но голос она заставила звучать ровно. — Сделай одолжение, хорошо? — Мм? — он приподнял бровь, изображая заинтересованность. — Не забывай, что это благотворительная игра, — Кейтлин сделала шаг ближе, понизила голос, чтобы Эмили не слышала. — И она девочка. Взгляд Криса изменился мгновенно. Тёплая расслабленность исчезла, сменившись холодным, жёстким блеском. Он чуть нахмурился, челюсть напряглась. — Ты это к чему? — спросил он тихо, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Не дави на неё слишком сильно, — Кейтлин почувствовала, как её голос становится холоднее с каждым словом. Лёд, а не просьба. Он усмехнулся. Коротко, скупо, без веселья. И когда заговорил снова, голос его стал грубее — тем самым командным тоном, который она ненавидела всем сердцем. — Кейт, знаешь что? — он наклонился к ней чуть ближе, понижая голос до зловещего шёпота. — Когда Эмили с тобой, вы можете делать всё что хотите. Вязать крючком, играть в шахматы, поливать цветочки — что угодно. Но я буду воспитывать её так, как я хочу. Каждое слово было как удар. Кейтлин почувствовала, как внутри всё сжалось — от обиды, от бессилия, от этой вечной битвы, которую она не могла выиграть. Она хотела ответить, сказать что-то едкое, больное, но посмотрела в салон, на Эмили, которая смотрела на них большими глазами, ничего не понимая, но чувствуя напряжение. Кейтлин не стала больше слушать. Она просто наклонилась к открытой дверце, помахала дочери рукой, и на лице её вдруг появилась та самая мягкая, тёплая улыбка, которую Эмили знала с детства. — До вечера, Котик, — сказала она, и голос её дрогнул ровно настолько, чтобы это заметила только она сама. — Пока, мам! — Эмили радостно закивала, и в её глазах не было ни капли тревоги. Она ещё не умела видеть то, что пряталось за взрослыми словами. Кейтлин выпрямилась и повернулась, чтобы уйти. — Дай ей вздохнуть спокойно, без твоих надзоров! — крикнул Кристиан ей в спину. Голос его звучал победно, с усмешкой. Он открыл дверцу и сел в машину, хлопнув ею чуть громче, чем следовало. Двигатель заурчал. Машина плавно развернулся и покатила по гравийной дорожке, поднимая за собой облачко пыли. Эмили помахала в открытое окно, но Кейтлин уже не обернулась. Она закусила губу — до боли, до солоноватого привкуса крови на языке. Глубоко, тяжело вздохнула, расправляя грудь, будто пыталась вобрать в себя достаточно воздуха, чтобы не разрыдаться прямо здесь, посреди двора. Потом медленно, ссутулив плечи, пошла в дом. Вай, всё это время продолжавшая тренировку, краем глаза проводила отъезжающую машину. Она ничего не слышала из разговора — ветер уносил слова в другую сторону. Но она видела лицо Кейтлин, когда та шла обратно. И что-то в её груди сжалось. Она отвела взгляд обратно к собаке и дала команду громче, чем требовалось: — Апорт! Пёс рванул за мячом. А Вай на секунду замерла, глядя в землю. «Сволочь», — подумала она. И сама удивилась тому, как легко это слово нашло место в её голове. Кейтлин переступила порог дома, и её сразу накрыло запахами — жареного лука, трав, горячего масла. Уютная, тёплая кухня с потрескивающей плитой и нарезанными овощами на доске казалась сейчас насмешкой. Слишком спокойная. Слишком домашняя. Слишком нормальная для того, что творилось у неё внутри. Кассандра стояла у раковины, чистила картошку, и даже не обернулась на шаги — но мать всегда чувствует состояние дочери без слов. — Уехали? — спросила она спокойно, продолжая круговыми движениями сдирать тонкую шкурку. — Уехали, — голос Кейтлин прозвучал глухо, будто она говорила из пустого колодца. Она подошла к столу, взяла кружку, поставила обратно. Взяла нож, повертела в руках, положила. Не могла найти себе места. Кассандра наконец обернулась, вытерла руки о полотенце и прислонилась к столешнице, скрестив руки на груди. Она ждала. Не торопила. Кейтлин застыла у окна, глядя в пустой двор, где ещё несколько минут назад стоял этот проклятый мустанг. — Он… — начала она и запнулась. Сглотнула. — Он сказал: «Я буду воспитывать её так, как я хочу». Буквально. Этими словами. Кассандра не перебивала, только чуть прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то твёрдое, старое — та самая сталь, которую она передала дочери. — Я не понимаю, мам, — Кейтлин резко развернулась от окна. — Почему он не может просто… быть отцом? Без этой гонки, без этого вечного «ты должна быть лучшей», без давления? Она же ребёнок! Ей десять! — её голос дрогнул, и она прикусила губу — ту самую, уже искусанную до боли. — Он заставляет её играть в бейсбол. Она терпеть его не может. Она любит шахматы, любит читать. А он… он таскает её по этим благотворительным матчам, выставляет напоказ, заставляет улыбаться. И она улыбается, мам. Она улыбается ради него. А он даже не замечает, что это не её улыбка. Кассандра молчала, но её лицо постепенно темнело, как небо перед грозой. — А сегодня? — Кейтлин почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и разозлилась на себя за это. — Сегодня он сказал «дай ей вздохнуть спокойно без твоих надзоров». Это я-то надзираю? Я просто просила его не давить на неё! Один раз! Один раз попросила, чтобы он вспомнил, что она девочка, что это игра, а не Олимпиада! — она замолчала, часто дыша, сжимая и разжимая кулаки. — Я боюсь, мам, — выдохнула она наконец, и в этом выдохе было столько усталости, столько боли, что Кассандра не выдержала. Она отлепилась от столешницы, подошла к дочери и взяла её за плечи. — Чего ты боишься? — спросила она тихо, глядя прямо в глаза. — Что он сломает её, — прошептала Кейтлин. — Не физически, нет. Он не поднимет руку. Но он… он продавит её своей волей. Он сделает из неё то, что хочет он. А она перестанет быть собой. И я ничего не могу с этим сделать, потому что у него тоже есть права. Потому что он её отец. Она замолчала, потому что дальше говорить было невыносимо. Кассандра крепче сжала её плечи, потом притянула к себе, обняла — крепко, по-матерински, той самой обороной, которую никто не мог пробить. — Послушай меня, — сказала она твёрдо, почти жёстко. — Ты её мать. Ты та, кто её родил, кто выучил её первому слову, кто держал за руку, когда она боялась темноты. И пока ты рядом, пока она знает, что есть дом, где её принимают любой — в бейсболке или с шахматной доской, — он не сможет её сломать. Ты поняла? Кейтлин уткнулась лицом в материнское плечо и всхлипнула — один раз, коротко, сдерживаясь из последних сил. — А что, если она выберет его? — спросила она глухо. — Что, если однажды она решит, что его мир — с машинами, деньгами и победой любой ценой — лучше, чем наш? Что, если она перестанет приезжать? Кассандра отстранилась, заглянула дочери в лицо и вдруг улыбнулась — той улыбкой, которая говорила «ты глупышка, но я тебя люблю». — Эмили? Перестанет приезжать? — она покачала головой. — Кейт, девочка каждую свободную минуту проводит в ангаре с собаками. Она вчера вычесывала шерсть два часа и смеялась, когда пёс лизнул её в ухо. Она не его. Она — твоя. И ты это знаешь. Кейтлин вытерла глаза тыльной стороной ладони, шмыгнула носом. — Я просто хочу, чтобы она была счастлива. По-настоящему. — Она уже счастлива, — Кассандра подошла к плите, помешала что-то в кастрюле. — А теперь прекращай раскисать. У нас ещё ужин, а потом ты мне поможешь с отчётами. Кейтлин глубоко вздохнула, медленно выдохнула. На душе всё ещё было тяжело, где-то в груди ныла тупая боль от бессилия. Но мать была рядом, и это значило больше, чем любые слова. — Ты права, — сказала она тихо, берясь за нож. — Пойду нарежу морковь. — Вот и умница, — Кассандра бросила на неё короткий, ласковый взгляд. — И скажи спасибо, что я не поехала за ними следом, чтобы настучать этому… этому Кристиану по его красивой машине. Кейтлин неожиданно фыркнула — сквозь слёзы, сквозь боль, но это был первый шаг к тому, чтобы снова улыбнуться. — Мам! — Что «мам»? — Кассандра пожала плечами с самым невинным видом. — Я ничего не сказала. Я вообще молчу. Вот картошку чищу и молчу. Они замолчали. Кухня снова наполнилась привычными звуками — шипение масла на сковороде, стук ножа по доске, тихое бормотание радио, которое работало фоном. И в этой обыденности, в этом «как обычно» было что-то спасительное. Жизнь продолжалась. А вечером Эмили вернётся. И всё будет хорошо.

∆∆∆

Благотворительный матч проходил на городском стадионе — не самом большом, но ухоженном, с зелёным полем, белыми линиями разметки и трибунами, где собрались родители, спонсоры и просто любители бейсбола. Воздух пах свежескошенной травой, жареными хот-догами и азартом. Солнце висело низко, золотило верхний ярус сидений, отбрасывало длинные тени от биты и шлемов. Эмили стояла на поле в своей бело-синей форме, чувствуя, как противная дрожь пробегает по ногам. Она не любила этот шум. Не любила, когда на неё смотрят. Не любила, когда надо бежать, кричать, ловить, а в голове — пустота, потому что сердце колотится слишком громко. Но на трибуне, в первом ряду, сидел отец. Он не кричал, как другие родители, не махал руками — просто смотрел. И этого молчаливого взгляда было достаточно, чтобы Эмили сжала зубы и кивнула себе: я справлюсь. Она играла на позиции в аутфилде — далеко от дома, почти у границы поля. Не самое почётное место для его дочери, но Кристиан сказал: «Ты должна научиться видеть поле целиком». И она пыталась. Вглядывалась в маленькую белую точку, которая то исчезала в перчатке питчера, то взмывала в небо. Первый иннинг прошёл тяжело. Команда соперников — в тёмно-зелёной форме — взяла один раунд, и Эмили почувствовала, как отец за её спиной напрягся. Она поймала себя на мысли, что смотрит не на поле, а на трибуну, и одёрнула себя. «Соберись. Ради него». Во втором иннинге что-то изменилось. Их питчер поймал кураж, и три удара подряд достигли цели. Аут за аутом. Эмили, стоя на своей позиции, сжимала перчатку и шептала: «Давай, давай». А когда их команда перешла в нападение, она увидела, как отец одобрительно кивнул. Её выход к бите случился в третьем иннинге. Две базы уже были заняты, счёт 2:1 в пользу соперника. Она подошла к домашней базе, поправила шлем, взяла биту. Руки вспотели. Питчер напротив — мальчюган чуть выше с жёстким лицом — размахнулся. Первая подача — мимо. Страйк. Вторая — она ударила, но мяч ушёл в землю и был пойман кэтчером. Ещё один страйк. Два страйка, ни одного бола. Она чувствовала, как отец на трибуне замер. Не опозорься. Не опозорься. Он смотрит. Питчер усмехнулся, покрутил мяч в руке и бросил. Эмили не думала — она просто ударила. Бита встретилась с мячом в идеальной точке, и звук — этот звонкий, упругий «дзынь», который все бейсболисты любят больше всего на свете, — разнёсся по полю. Мяч полетел высоко, далеко, в сторону левого поля. Она бросила биту и побежала. Первая база. Вторая. Её партнёр забежал домой, принося очко. Она остановилась на второй базе, тяжело дыша, и услышала, как отец наконец крикнул: «Хорошо!» Внутри разлилось тепло. Он видел. Он сказал «хорошо». Дальше игра пошла как по маслу. Команда воспряла духом, и к концу четвёртого иннинга счёт сравнялся — 3:3. Эмили, вернувшись на свою позицию в аутфилде, чувствовала, как усталость пульсирует в ногах, но улыбка не сходила с лица. Она поймала один мяч — не сложный, но чистый, — и отец снова кивнул. А потом случился пятый иннинг. Соперник атаковал. Двое на базах, один аут. Бэттер — коренастый мальчишка с мощными плечами — ударил так, что мяч пошёл по высокой дуге прямо в сторону Эмили. Она рванула вперёд, не сводя глаз с белой точки в небе. Солнце ударило в глаза, и на секунду она ослепла. Ничего. Я знаю, где он. Она вытянула перчатку, приготовившись к ловле. Но мяч упал не в перчатку. Он ударился о край травы, о жёсткую землю прямо перед ней — и отскочил. Отскочил не вверх, а вбок, с бешеной скоростью, и Эмили не успела среагировать. Удар пришёлся в переносицу. Мир взорвался болью. Белый свет, потом красный. Тошнотворный толчок, от которого голова откинулась назад. Она услышала хруст — собственный? или показалось? — и ощутила, как что-то тёплое и жидкое хлынуло из носа, залило губы, подбородок, капая на форму. Она упала на одно колено, зажимая лицо рукой. Перчатка вывалилась. Мяч откатился в сторону. Где-то далеко свистнул судья. Кто-то кричал. Эмили слышала всё это словно сквозь вату. Голова гудела, из глаз непрошено потекли слёзы — не от боли, от обиды. Почему сейчас? Почему, когда отец смотрит? Она подняла голову. На трибуне Кристиан встал. Она не видела его лица — только силуэт на фоне солнца. И ей показалось, или он действительно не двинулся с места? Не побежал к ней, как бежали другие родители к своим детям? Он просто стоял и смотрел. А потом медленно сел обратно. Эмили вытерла лицо тыльной стороной ладони. Кровь — яркая, алая, пахнущая железом — размазалась по щеке. Подбежал тренер, наклонился, спросил что-то. Она не расслышала слов, но поняла вопрос: «Выйдешь?» Она посмотрела на отца. Он сложил руки на груди. Ждал. — Я в порядке, — сказала Эмили, хотя голос дрожал. Она встала, пошатнулась, но устояла. Из носа всё ещё капало, и она вытащила из кармана платок — тот самый, что дала мама на удачу, — и зажала им лицо. — Дайте мне минуту. Тренер колебался. Но Эмили уже шла на свою позицию. Она подняла перчатку, заняла место. Кровь пропитала платок, капала на траву, но она не обращала внимания. Она смотрела только на биту в руках бэттера. Я не уйду. Я не опозорюсь перед ним. Следующий мяч она поймала. Чисто, в перчатку, намертво. И когда судья выкрикнул «Аут!», когда их команда побежала с поля, ликуя, Эмили наконец позволила себе выдохнуть. Она стояла посреди поля, в форме, залитой кровью, с платком у лица, и улыбалась. Потому что счёт стал 4:3 в их пользу. Потому что они выиграли этот иннинг. Потому что отец всё-таки подошёл к ограждению и сказал: «Молодец. Не сдалась». В машине, на обратном пути, она почти не чувствовала боли. Только гордость — тяжёлую, как свинец, и такую же холодную. Она не сказала папе, что у неё кружится голова. Не сказала, что хотела плакать. Только улыбалась и повторяла про себя: Мы победили. Я справилась. Он мной гордится. А когда мама на крыльце схватила её за плечи и заглянула в лицо, Эмили только радостно выпалила: — Мы победили! И это было правдой. Просто не всей.

∆∆∆

К вечеру солнце уже почти село, оставив на небе розовато-лиловые разводы, похожие на свежие синяки. Воздух стал прохладнее, двор мотеля погружался в сумерки, и только жёлтые квадраты окон светили тёплым, домашним светом. Кейтлин вышла на крыльцо, услышав знакомый рокот мотора — тот самый, низкий и урчащий, который она научилась узнавать за много лет брака. Мустанг снова заехал на территорию, гравий захрустел под шинами. Она запахнула лёгкую кофту и спустилась со ступенек, чтобы встретить дочь. В груди уже зашевелилась тревога — необъяснимая, глупая, та самая материнская интуиция, которую невозможно отключить. Всё ведь должно быть хорошо. Игра закончилась, Эмили вернулась. Но сердце колотилось быстрее обычного. Кристиан вышел из машины первым. Он выглядел расслабленным, даже довольным — поправил воротник рубашки, провёл рукой по волосам. Кейтлин остановилась в паре метров, скрестив руки на груди. — Как прошла игра? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишних эмоций. Кристиан махнул рукой, словно отгонял муху. — Да, нормально, — бросил небрежно и направился к пассажирской двери. Он открыл дверцу, помог Эмили вылезти — подал руку, как маленькой, хотя та уже давно могла справиться сама. И только в этот момент Кейтлин заметила. Бейсболка на голове дочери была испачкана — тёмные, уже засохшие пятна на светлой ткани. Кровь. И лицо… лицо Эмили было наполовину закрыто платком, который она прижимала к носу. Платок тоже был в пятнах — бурых, неприятных, въевшихся в ткань. — Эмили! — Кейтлин рванула вперёд, забыв про всё на свете. Сердце ухнуло куда-то вниз, руки задрожали. Она наклонилась к дочери, пытаясь заглянуть под платок, увидеть, что там — ссадина? перелом? швы? Но Эмили… улыбалась. Глаза её блестели, щёки раскраснелись, и она чуть отстранила мамины руки, нетерпеливо дёрнув головой. — Мы победили! — выпалила она радостно, с гордостью, с тем самым азартом, который бывает только после выигранного боя. — Мы их разгромили! Кейтлин замерла, не зная, что делать. Она смотрела то на пятна крови, то на сияющее лицо дочери, и в голове не укладывалось, как это сочетается. — Она не заметила отскочивший мяч, — Кристиан махнул рукой с таким видом, будто речь шла о разбитой чашке или порванной футболке. — Всё нормально. Слегка кровь из носа пошла. Бывает. Слегка. Бывает. Кейтлин стиснула зубы, но промолчала — сейчас важно было другое. Она снова наклонилась к Эмили, осторожно отвела платок. Под ним был распухший нос, припухлость под глазами, тонкая дорожка засохшей крови от ноздри к губе. Но глаза — живые, радостные, ничего не боящиеся. — Всё нормально, Котик? — спросила Кейтлин, и голос её дрогнул, хотя она изо всех сил старалась говорить спокойно. — Сильно больно? — Мы победили! — повторила Эмили, словно это было единственное, что имело значение. Она жестикулировала свободной рукой, изображая удар битой. — Перчатку к себе, корпус вперёд! Они только один раунд взяли, а мы их потом опередили! Папа сказал, это был лучший удар в сезоне! Кристиан усмехнулся — коротко, одобрительно — и погладил дочь по макушке поверх бейсболки. — Да, точно. Лучший удар. Но Кейтлин смотрела на него, и внутри неё что-то переворачивалось. Он был спокоен. Совершенно спокоен. В его голосе не было ни капли тревоги, ни тени беспокойства. Только лёгкая гордость за результат, за победу, за то, что его дочь — нет, не дочь, а игрок — не сдалась после удара. Он даже не спросил, как она себя чувствует. Не проверил, всё ли в порядке. Словно кровь, припухлость, этот дурацкий отскочивший мяч — просто детали, не заслуживающие внимания. Будто у него не дочь, а сын, — пронеслось в голове Кейтлин. Или даже не сын, а солдат. Она выпрямилась и взяла Эмили за плечи, мягко развернула к дому. — Котик, иди в дом и прими ванну. Тёплую, но не горячую. И попроси бабушку посмотреть твой нос, хорошо? Я скоро приду. — Хорошо, мам, — Эмили кивнула и, не теряя времени, быстрым шагом двинулась к крыльцу. На ходу она уже кричала: — Бабушка! Мы победили! Представляешь, я отбила такой мяч! Дверь хлопнула, и голос Эмили растворился внутри, смешавшись с удивлённым возгласом Кассандры. Кристиан уже открыл багажник и достал сумку с вещами Эмили — форму, бутсы, перчатку. Подошёл к Кейтлин, протянул сумку. Их взгляды встретились. Кристиан заметил что-то в её глазах — то самое, что всегда выводило его из себя: немой укор, за которым стояли годы обид. — Боже, ну что опять? — цокнул он языком, закатив глаза. — Ты правда ничего не видишь? — её голос Кейтлин стал холодным. Чётким. Каждое слово — как лёд. — Чего я не вижу? — он обошёл машину, собираясь открыть дверцу и сесть за руль. Кейтлин двинулась следом. Он остановился, упёр руки в бока. — Она готова в лепешку разбиться ради тебя! — выпалила Кейтлин, и в голосе её прорвалось то, что она сдерживала годами. — Она терпит боль, она улыбается с разбитым носом, она делает вид, что всё замечательно, только чтобы ты сказал «молодец»! А тебе плевать! Ты даже не спросил, как она! — И как это связано с тем, что она не поймала отскочивший мяч? — Кристиан повысил голос, но пока ещё сдерживался. Его челюсть напряглась, ноздри раздулись. Кейтлин вздохнула. Устало, тяжело, с чувством, что бьётся головой о стену, которая никогда не рухнет. Она отвела взгляд в сторону, на тёмнеющий горизонт. — Ладно. Не важно. Забудь, — она махнула рукой, обессиленно. — Просто езжай уже домой, Кристиан. Она развернулась, чтобы уйти. Сделала шаг. Но не успела. Он резко схватил её за запястье. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости — стальные тиски, не вырваться. — Ты вообще думаешь, о чём говоришь, а?! — прорычал он, и в его глазах вспыхнуло то самое, что она боялась больше всего — неконтролируемая, слепая ярость. — Не надо, Кристиан, — Кейтлин дёрнула руку, но он только сжал сильнее. Кожа горела, кости ныли. — Успокойся… — зашептала она, пытаясь образумить, глядя ему в глаза, надеясь увидеть там хоть каплю прежнего человека, которого когда-то любила. — Пожалуйста… — Сама успокойся! — он шагнул ближе, дыша ей в лицо. — И вообще знаешь что? Это и моя дочь тоже! И я могу забирать её, когда захочу! Тебе ясно?! Его глаза были как у быка, которому трясут красной тряпкой — ничего не видят, кроме гнева. Это и была одна из причин, по которой Кейтлин подала на развод. Не измены, не деньги — это. Вспыльчивость, граничащая с жестокостью. Умение делать больно и не замечать этого. — Ладно, хорошо… — голос Кейтлин стал тихим, почти умоляющим. — Отпусти… — он сжал ещё сильнее. — Отпусти мою руку… — повторила она, чувствуя, как к горлу подступает паника. — Отпусти мою руку! Но Крису, кажется, нравилось. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти удовольствие. — А в чём дело? Тебе больно? — спросил он с усмешкой, наклоняясь ближе. А потом через секунду, откуда ни возьмись, сзади Кейтлин появилась Вай. Она стояла в нескольких метрах. Беззвучная, как тень. В её позе не было ни капли напряжения — наоборот, казалось, что она совершенно расслаблена. Руки висели вдоль тела, плечи опущены. И взгляд — спокойный. Мёртвенно-спокойный. Так смотрят на то, что уже не представляет угрозы, потому что его просчитали на десять ходов вперёд. Но голос, когда Вай заговорила, был холодным. Серьёзным. Таким, от которого по коже бегут мурашки. — Делай что она говорит. Отпусти её руку. Кристиан перевёл взгляд на девушку. В первую секунду в нём ещё боролся гнев — кто эта соплячка, чтобы указывать ему? Но что-то в глазах Вай заставило его замереть. В них не было страха. Не было вызова. Было только ледяное, абсолютное спокойствие хищника, который не рычит, потому что когти уже выпущены. Его пальцы разжались сами собой. Кейтлин, не теряя ни секунды, выдернула руку и быстрым шагом — почти бегом — направилась к дому. Она не обернулась. Не могла. Внутри всё дрожало мелкой противной дрожью, и если бы она сейчас увидела лицо Кристиана, то, наверное, разрыдалась бы или закричала. Вай осталась стоять. Она смотрела на Кристиана с тем самым мёртвым спокойствием, которое говорило громче любых слов: «Ты ничего не сделаешь. А если попробуешь — пожалеешь». Кристиан сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Он облизал губы — жест, который должен был выглядеть расслабленным, но вышел нервным. Его глаза метали в Вай ненависть и злость, но он не двинулся с места. Не сделал шага. Не сказал ни слова. Что-то в этой девушке — в её позе, в её возрасте, в её глазах — остановило его. Может быть, он почувствовал, что она не из тех, кто отступит. Может быть, понял, что если полезет, то последствия будут не в его пользу. А может быть, просто испугался — того, что увидел в её взгляде: готовность убивать. Он резко развернулся, сел в машину, хлопнул дверцей. Двигатель взревел — громко, агрессивно, будто пытался компенсировать унижение. Машина развернулся на гравии, выбросив облако пыли и мелких камней, и исчез за поворотом. Вай стояла ещё несколько секунд, глядя туда, где только что была машина. Потом медленно перевела взгляд на дом. На окна, за которыми горел тёплый свет. На крыльцо, куда только что поднялась Кейтлин. Она не улыбнулась. Не вздохнула с облегчением. Просто опустила плечи — всего на пару сантиметров, но в этом движении было столько усталости, будто она несла на себе груз, который никто не видел. Кейтлин переступила порог дома, и первое, что ударило по ней, — тишина. Не полная, а какая-то зыбкая, домашняя: где-то тикали часы, гудел холодильник, и из коридора, из приоткрытой двери ванной, доносилось плескание воды и приглушённое, счастливое пение. Эмили напевала. Негромко, чуть фальшивя, но с таким беззаботным удовольствием, будто сегодня не было ни отскочившего мяча, ни крови, ни её собственной улыбки сквозь боль. «Ла-ла-ла, ла-ла-ла-а…» — голос дочери поднимался и опускался, смешиваясь с журчанием воды. Кейтлин замерла у двери ванной, прислонившись лбом к косяку. Глаза защипало. Она такая маленькая, — подумала Кейтлин, глядя на мутный силуэт за матовым стеклом. — А уже умеет прятать боль лучше меня. Она провела рукой по волосам — тяжело, устало, как будто снимала с головы невидимую корону из колючей проволоки. Глубокий, дрожащий выдох. Она отлепилась от косяка и побрела на кухню. Свет здесь горел мягкий, жёлтый, отбрасывая тёплые блики на потёртый деревянный стол и старую плиту. На плите стояла кастрюля с супом, который Кассандра варила днём, — крышка была сдвинута, и из-под неё тянулся слабый пар, пахнущий укропом и курицей. Кейтлин на секунду закрыла глаза, вдохнула этот запах, и он показался ей почти обидным — слишком спокойным, слишком будничным для дня, который вывернул её наизнанку. Матери нигде не было видно. Наверное, ушла в свою комнату или сидела в гостиной перед телевизором, делая вид, что не слышит, не хочет мешать. Кассандра всегда умела быть рядом, оставаясь невидимой. Кейтлин была ей за это благодарна. Она подошла к холодильнику. Ручка холодильника была холодной и чуть влажной — она вытерла ладонь о джинсы, прежде чем дёрнуть на себя. Белый свет из морозилки ударил в лицо, заставив сощуриться. Там, на средней полке, стояла коробка апельсинового сока. Кейтлин взяла её, и картон показался ей утешительно-прохладным, почти живым. Она налила сок в чистый стакан — до половины, нет, до краёв, плеснув немного на столешницу. И отпила. Полстакана за раз. Кисло-сладкая жидкость скользнула по горлу, обожгла нёбо, но не принесла облегчения. Она поставила коробку обратно в холодильник, захлопнула дверцу — гулко, слишком громко в тишине — и застыла, глядя в окно. За стеклом темнел двор. Гравийная дорожка, смутные очертания ангара, тренировочная площадка, старый забор с покосившимися досками. Где-то там, в сгущающейся темноте, Вай наверняка заканчивала вечерние дела. А где-то там, за поворотом, уже давно уехал Кристиан. Кейтлин смотрела в черноту, но видела не её. Она видела его лицо — перекошенное яростью, сжатые пальцы на своём запястье. Она всё ещё чувствовала их. Пульсирующая боль уже утихла, но остался след — не столько на коже, сколько где-то глубже, под рёбрами. Стук в дверь вырвал её из оцепенения. Три удара — коротких, уверенных, без колебаний. Кейтлин вздрогнула, словно её разбудили посреди кошмара. Поставила стакан на стол — слишком резко, сок плеснулся на скатерть, оставив оранжевое пятно. Она не заметила. Она пошла открывать, и каждый шаг давался ей с трудом, будто ноги налились свинцом. Ручка двери была холодной, и когда Кейтлин повернула её, на пороге стояла Вай. В свете лампы с крыльца её лицо казалось вылепленным из воска — бледным, с резкими тенями под скулами. Глаза — тёмные провалы, в которых не читалось ничего, кроме спокойного, почти пугающего внимания. Она не улыбалась. Не здоровалась. Просто стояла и смотрела, и в этом взгляде было что-то от рентгена — он проходил сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самого нутра. — Спасибо тебе… — прошептала Кейтлин, и голос её сорвался. В этом шёпоте было столько всего: и благодарность за то, что Вай появилась в тот самый момент, и стыд за то, что она, взрослая женщина, нуждалась в защите девчонки, и какая-то странная, непрошеная нежность, от которой щипало в горле. Вай молча кивнула. Один раз. Коротко. И шагнула внутрь, бесшумно, как тень. Она остановилась в полуметре от Кейтлин и оглядела её — с головы до ног, цепко, быстро. Взгляд задержался на лице потом опустился на руку, которую Кейтлин бессознательно поглаживала. Её губы чуть сжались. В уголках глаз мелькнуло что-то жёсткое. — Он ведь не может забрать у тебя Эмили? — спросила Вай. Голос её был низким, почти шёпотом, но в нём слышалась настороженность — не за себя, за них. Тревога, которую она обычно прятала за маской безразличия. Кейтлин усмехнулась — горько, безрадостно, так, что уголки губ дёрнулись вниз. — Ты совсем его не знаешь, Вай. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как мокрая простыня. Вай не отвела взгляда. Она стояла и ждала — не торопила, не давила. Просто была рядом, и этого почему-то оказалось достаточно, чтобы Кейтлин не развалилась на части. Кейтлин кивнула в сторону кухни — приглашая, разрешая. Вай пошла следом, и Кейтлин снова поразилась, как тихо она двигается: ни скрипа половиц, ни шороха одежды — только лёгкое дыхание за спиной. На кухне Вай села на стул. Не расслабленно, а так, будто в любой момент была готова вскочить — спина прямая, ладони на коленях, пальцы чуть сжаты. Кейтлин осталась стоять у плиты. Она включила конфорку под чайником — машинальное движение, чтобы занять руки, чтобы не смотреть на Вай, потому что в её глазах было слишком много правды. — А почему ты не уедешь? — спросила Вай. Простой вопрос. Детский вопрос. И самый взрослый из всех. Кейтлин повернулась к ней, скрестила руки на груди, прислонилась бедром к столешнице. Ей хотелось сесть, но если она сядет — расплачется. Она это знала. — Если бы я попыталась увезти Эмили отсюда, они бы её у меня отобрали, — сказала она ровно, но в конце фразы голос чуть дрогнул. Вай молчала. Её лицо оставалось непроницаемым, но Кейтлин заметила, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих колено. — Это, конечно, не моё дело, — начала Вай осторожно, подбирая слова, словно шла по минному полю. — Но как вы с ним оказались вместе? Что заставило… — Что заставило меня выйти за него? — Кейтлин закончила за неё, и в голосе снова проскользнула усмешка — старая, заученная, как шрам, который чешешь, хотя знаешь, что нельзя. Она отвела взгляд в сторону, на стену, где висела старая фотография в деревянной рамке. Она и Кристиан на выпускном. Молодые, смеющиеся. Он в пиджаке, она в белом платье, которое потом так и не надела больше ни разу. — Представь себе, — сказала Кейтлин, и голос её стал тише, словно она рассказывала не Вай, а самой себе. — Выпускной класс. Он был капитаном футбольной команды, весь город на него молился. А я была просто девчонкой, которая поверила, что принц на машине — это навсегда, — она горько усмехнулась. — Я думала, что влюбилась. По-настоящему, на всю жизнь. А потом забеременела. Он предложил, я сказала «да». Мне было семнадцать, Вай. Я ничего не понимала. Она пожала плечами — жест, который должен был выглядеть легкомысленным, но вышел надломленным, как ветка, которую перегнули, но не сломали до конца. — После рождения Эмили я поняла, что она — самое дорогое, что у меня есть. В этом городе. В этом доме, — она посмотрела на Вай прямо, и в её глазах стояли слёзы — не пролитые, а застывшие где-то на грани. — Я не хочу уезжать, Вай. Здесь моя мама, здесь моя работа, здесь… — она запнулась, чуть не сказав ты, но вовремя остановилась, проглотила слово, заменила его другим. — Здесь всё, что у меня есть. И чтобы Кристиан ни творил, он к сожалению всегда будет отцом для Эмили. Она его любит. По-настоящему. И я не имею права отнимать у неё отца. Даже если иногда мне кажется, что он её не заслуживает. Последние слова она почти прошептала, и в этом шёпоте было столько усталости, что, казалось, она могла бы уснуть прямо здесь, стоя у плиты. Вай чуть поджала губы — тонкая линия, почти незаметная. Кивнула несколько раз, медленно, переваривая услышанное. В её глазах мелькнуло что-то — не жалость, Вай не умела жалеть, или умела, но прятала это глубоко. Скорее, понимание. Твёрдое, спокойное, как старый дуб, который выдержал не один шторм. — Я просто хотела узнать, как ты, — сказала Вай тихо, и в этой простоте было больше тепла, чем в длинных речах. Кейтлин прикрыла глаза. Выдохнула — медленно, долго, выпуская из лёгких весь тот страх и злость, что копились с вечера. Грудную клетку жгло, но дышать стало легче. — Спасибо… — сказала она, и это «спасибо» вместило в себя всё: и за вмешательство, и за вопрос, и за то, что Вай пришла, и за то, что она сидит сейчас на этом старом стуле и не смотрит на неё как на сумасшедшую. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Тишина на кухне стала другой — не тяжёлой, а какой-то… наполненной. Как будто между ними протянулась нить, тонкая, но прочная. Вай встала. Бесшумно, как и пришла. На секунду их взгляды встретились снова, и Кейтлин увидела в глазах Вай что-то похожее на обещание. Я рядом. Если что — я рядом. — Увидимся завтра, — коротко бросила Вай и направилась к выходу. Кейтлин не смела её остановить. Она только смотрела, как та идёт к двери — спина прямая, шаги лёгкие, но в каждом движении чувствуется скрытая сила. Открыла дверь, шагнула на крыльцо. Секунда — и Вай исчезла в темноте. Кейтлин подошла к окну. Сквозь стекло она видела, как фигура Вай движется по двору — напряжённая, но уверенная. Лунный свет скользил по её плечам, выхватывая из темноты острые локти, расслабленные кисти. Она шла к выходу, не оглядываясь. Кейтлин смотрела. И думала. В её взгляде было что-то грустное — и одновременно решительное. Какая-то мысль созревала в глубине, пустила корни, прежде чем она успела её обдумать. Она вспомнила, как Вай стояла сегодня между ней и Кристианом — спокойная, почти скучающая, но с такой готовностью к бою, что у Кристиана хватило ума отступить. Вспомнила, как Вай спросила: «Он ведь не может забрать у тебя Эмили?» — и в этом вопросе было столько чужой, но искренней тревоги. Она пришла проверить, как я, — поняла Кейтлин. — Она не обязана была. Но пришла. И Кейтлин вдруг осознала, что за последние недели Вай стала не просто работницей. Она стала… кем-то. Кем-то, кто видит её настоящую — без брони, без дежурной улыбки «всё в порядке». И не отворачивается. Решение пришло мгновенно — не из головы, из груди, из того места, где живёт отчаяние и надежда одновременно. Она рванула к двери, распахнула её и выскочила на крыльцо, босая, в одной кофте нараспашку. Вечерний воздух ударил в лицо — прохладный, пахнущий пылью и увядающими травами. — Вайолет! — крикнула она. Фигура в нескольких десятках метров остановилась. Вай обернулась — Кейтлин видела только силуэт, но чувствовала, что та смотрит на неё, прищурившись, удивлённая окриком. Кейтлин перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Она не знала, откуда в ней взялась эта смелость — или глупость, — но слово уже сорвалось с губ. — А когда мы пойдём пить пиво? — спросила она, и голос её звучал странно — и хрипло, и почти озорно, как у девчонки, которая впервые приглашает кого-то на свидание. В тишине двора повисла пауза. Кейтлин показалось, что прошла целая вечность. А потом — она не могла разглядеть с такого расстояния, но кожей почувствовала — Вай усмехнулась. Та самая кривая, тёплая усмешка, которая делала её лицо моложе и человечнее. Усмешка, которую Кейтлин видела всего несколько раз, и каждый раз она отзывалась в груди чем-то сладким и болезненным одновременно. — Я зайду за тобой позже! — крикнула Вай в ответ, и в её голосе уже не было холода — только лёгкая насмешка над собой или над Кейтлин, или над ними обеими. Она махнула рукой — небрежно, по-своему — и развернулась, продолжая путь. Кейтлин стояла на крыльце, глядя ей вслед. Ветер трепал её волосы, холодный гравий холодил босые ступни, но она не чувствовала ничего, кроме медленно распускающегося тепла в груди. Она улыбнулась — в первый раз за этот длинный, тяжёлый день. Улыбнулась по-настоящему, не через силу, не для кого-то, а просто потому, что внутри, на самом дне усталости, проросло что-то маленькое и тёплое. Похожее на надежду. Она постояла ещё немного, вдыхая прохладный воздух, слушая, как где-то в доме всё ещё плещется в ванной Эмили — теперь уже не поёт, а громко разговаривает сама с собой, пересказывая игру. Голос её был звонким и живым. Кейтлин вернулась в дом, тихо притворила дверь. На кухне ещё горел свет, на плену остывал чайник, который она так и не включила. Она подошла к столу, взяла свой стакан с недопитым соком и допила его — медленно, маленькими глотками, чувствуя, как кисло-сладкий вкус смешивается с солью на губах. Недавних слёз. — Всё будет хорошо, — сказала она себе, хотя сама не до конца в это верила. Но сегодня, в эту минуту, ей хотелось хотя бы попробовать поверить. Она вымыла стакан, поставила его на сушилку, выключила свет на кухне и пошла в коридор — к ванной, к Эмили, к её мокрым волосам и счастливому щебетанию. И этой жизни она не собиралась сдаваться.

∆∆∆

Час пролетел незаметно. Или, наоборот, растянулся так, что каждая минута скрипела, как несмазанная дверь. Кейтлин не могла понять, что с ней происходит — в груди поселилось странное, давно забытое ощущение. Трепет? Волнение? Глупость какая-то, в её-то возрасте. Она стояла перед старым трюмо в своей комнате, и тусклый свет настольной лампы выхватывал из полумрака отражение. Ну давай, — сказала она себе. — Соберись. Это просто пиво. Просто встреча. Просто Вай. Белая рубашка, которую она достала из шкафа, оказалась удивительно свежей — висела там, забытая, после какого-то мероприятия полгода назад. Тонкий хлопок, почти прозрачный у плеч, с мелкими перламутровыми пуговицами. Кейтлин застегнула её медленно, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Юбка-карандаш, тёмно-синяя, чуть ниже колена, облегала бёдра, напоминая о том, что когда-то она умела носить такие вещи с лёгкостью. Неужели ещё налезла? Она повернулась боком, одёрнула ткань. Налезла. Даже как-то… неплохо. Туфли она решила не надевать — на улице вечер, гравий, да и не тот повод. Оставила босоножки на низком каблуке, которые стояли у порога. А вот украшения… Кейтлин открыла шкатулку — деревянную, резную, подарок матери на день рождение. Внутри, на потёртом бархате, лежали маленькие серьги-гвоздики с прозрачными камешками — не бриллианты, конечно, но что-то в них было. Чистое, светлое. Она надела их, чуть повернула голову из стороны в сторону, проверяя, как блестят. Потом подвеска — тонкая цепочка с маленькой жемчужиной, почти невесомая. Жемчуг холодно коснулся ключиц, и Кейтлин поёжилась, но снимать не стала. Волосы. Она долго смотрела на них в зеркало — спутанные, чуть влажные после душа, с пробивающейся сединой на висках. Сделать хвост? Или распустить? Решила, что хвост — аккуратно, высоко, чтобы не лезли в лицо. Несколько прядей выбились сами, обрамляя щёки, и она не стала их убирать — так даже лучше. Живее. Макияж. Самый лёгкий, какой только можно сделать за десять минут. Тушь — два слоя, чтобы ресницы стали длиннее, а взгляд — глубже. И блеск для губ — прозрачный, чуть розоватый, который она нашла в самой глубине косметички, забытый ещё с прошлого лета. Кейтлин отступила на шаг, посмотрела на себя со стороны. Недурно. Даже очень. А потом вдруг смутилась — сама от себя, от этого тщательного подбора одежды, украшений, макияжа. Что я делаю? Это же просто Вай. Просто выпить пива. Как коллеги. Но внутри что-то трепетало, и она не могла это остановить. Она выдохнула, поправила воротник рубашки и вышла из комнаты. Коридор был тёмным, только из-под двери матери пробивалась полоска света. Кейтлин постучала — тихо, почти робко — и приоткрыла дверь. Кассандра лежала на кровати, поджав ноги, с книгой в руках. Очки в тонкой оправе съехали на кончик носа, и она смотрела поверх них — тем своим всезнающим взглядом, от которого Кейтлин всегда становилось и тепло, и неловко одновременно. Увидев дочь, Кассандра отложила книгу, чуть улыбнулась и поправила очки — жест, который означал: я вся во внимании, давай, не стесняйся. Кейтлин замерла в дверях, чувствуя себя нашкодившим подростком. Она закусила губу — привычка, от которой не могла избавиться с детства, — и спросила, чуть хрипловато: — Как я выгляжу? Кассандра не торопилась с ответом. Она медленно осмотрела дочь — с ног до головы, задержавшись на рубашке белая, свежая, очень идёт, на юбке строгая, но женственная, на украшениях, она их сразу заметила — Кейтлин редко их надевала. Взгляд матери был тёплым, чуть насмешливым, но беззлобным — как у кошки, которая видит, что мышка сама идёт в лапы, и решает не спугивать. — Очень даже неплохо, — сказала Кассандра наконец, и в её голосе прозвучало что-то одобрительное, почти мурлыкающее. — Идёшь на свидание? Кейтлин почувствовала, как к щекам прилила кровь. Чёрт. Она всегда видит насквозь. — Нет… — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Мы просто выпьем пива… как коллеги. Кассандра усмехнулась — коротко, тепло, с той лёгкой иронией, которая передаётся только от матери к дочери через поколения. Она ничего не сказала. Только «угукнула» — просто, коротко, ёмко, как целая фраза. Угу, конечно. Как коллеги. Я родила не вчера. Это «угу» повисло в воздухе, и Кейтлин поняла, что мать не купилась ни на секунду. И от этого стало одновременно стыдно и смешно. — Мам, это не свидание, — цокнула она, скрещивая руки на груди, но в этом жесте не было защиты — только привычная дочерняя капризность. Кассандра улыбнулась — широко, открыто, так, что морщинки собрались у уголков глаз. — Разве я что-то сказала? — спросила она, разводя руками с видом абсолютной невинности. — Я просто сказала «очень даже неплохо». А остальное ты сама додумала. Кейтлин закатила глаза — но по-доброму, с улыбкой, которую не могла сдержать. — Ты невыносима. — Это я-то невыносима? — Кассандра снова взяла книгу, но не открыла, только погладила обложку. — Ты посмотри на себя. Белая рубашка, юбка, жемчуг… Для «просто выпить пива» ты могла бы надеть джинсы и футболку. — Я… — Кейтлин запнулась, потому что мать была права. — Я просто хочу выглядеть… прилично. — Выглядишь ты прекрасно, — Кассандра снова посмотрела на неё поверх очков, и в этом взгляде было столько любви, что у Кейтлин защипало в глазах. — Иди. Не опаздывай. Кейтлин хотела сказать что-то ещё — возразить, объяснить, что между ней и Вай ничего такого нет и быть не может, что Вай моложе, что они коллеги, что это всё глупости. Но слова застряли в горле. Потому что она сама не знала, что это было. — Ладно, — сказала она вместо этого. — Я пошла. Эмили уже спит, но если что… — Я присмотрю, — кивнула Кассандра. — Иди уже. Кейтлин вышла из комнаты, притворив за собой дверь. В коридоре она остановилась, прижала ладони к горящим щекам. Что со мной происходит? Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а внутри всё пело — глупо, молодо, как десять лет назад. Она посмотрела на себя в маленькое зеркало в прихожей. Белая рубашка, хвост, жемчуг, лёгкий румянец. Коллеги. Мы просто коллеги, которые идут пить пиво. Она усмехнулась собственному отражению, покачала головой и вышла на крыльцо — ждать, когда за ней зайдёт Вай. Вечерний воздух пах травами и свободой. И где-то вдалеке, в темноте, ей почудились лёгкие шаги. Скоро, — подумала она. — Скоро.