Судьба, что привела меня к тебе.

Вечер стоял тёплый, летний. Звёзды начинали проступать сквозь темноту одна за другой, как робкие улыбки в незнакомой компании. Кейтлин стояла у своего старого пикапа — потрёпанного, с облезшей краской на крыле, но надёжного, как старый друг. Она прислонилась бедром к дверце, скрестила руки на груди и смотрела по сторонам. Сердце колотилось. Глупо. Нервно. «Просто пиво», — снова напомнила она себе. — «Просто две женщины пьют пиво. Ничего такого». А потом она увидела её. Вай вышла прямо к ней по дороге — быстрым, лёгким шагом, словно всё время куда-то спешила, даже когда никуда не опаздывала. Лунный свет скользнул по её фигуре, и Кейтлин вдруг поняла, что задерживает дыхание. Серая рубашка — простая, хлопковая, с длинными рукавами, закатанными до локтей, открывала сильные, слегка загорелые предплечья. Джинсы, потёртые на коленях, сидели идеально — не в обтяжку, но и не мешком. Волосы Вай, слегка растрёпаны — будто она действительно бежала, или провела пальцами по ним на ходу, или просто не успела причесаться. Пряди падали на лоб, и Вай то и дело сдувала их, не глядя. Подойдя ближе, она замедлила шаг. И улыбнулась. Не той кривой, колючей усмешкой, которую Кейтлин привыкла видеть в ангаре или на тренировочной площадке. Нет. Другой — мягкой, почти робкой, словно Вай сама не привыкла улыбаться вот так, по-настоящему, без защиты. Уголки губ дрогнули, поднялись, и в глазах, в этих вечно серых, настороженных глазах, зажглось что-то тёплое, от чего у Кейтлин внутри всё перевернулось. — Выглядишь прекрасно, — прошептала Вай. Тихо, почти неслышно, как будто боялась спугнуть момент. Кейтлин почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она была рада, что на улице темно — Вай вряд ли заметит румянец. Она опустила взгляд на секунду, потом снова подняла, и улыбнулась в ответ — светло, благодарно. — Спасибо, — сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем она хотела. Вай кивнула, не сводя с неё глаз. Секунду они стояли так — две женщины в темноте, разделённые полуметром воздуха, в котором пахло свежестью и чем-то ещё, неуловимым, новым. А потом Кейтлин опомнилась, открыла дверцу пикапа и жестом пригласила внутрь. — Поехали. Вай обошла машину, села на пассажирское сиденье. Кейтлин заняла место за рулём, вставила ключ в зажигание. Двигатель чихнул, завёлся с полоборота — старина всё-таки не подводил. Они выехали с гравийной дорожки на асфальт, и пикап мягко покатил в сторону города. В салоне было тихо. Не неловко — скорее, как в библиотеке, где каждый боится нарушить хрупкий порядок. Никто не смел ничего сказать. Кейтлин сжимала руль чуть крепче, чем обычно, и украдкой поглядывала на Вай. Та смотрела в боковое окно, на проплывающие мимо деревья и редкие огни придорожных домов. Её профиль в свете приборной панели казался вырезанным из темноты — острые скулы, прямой нос, губы, чуть приоткрытые, словно она хотела что-то сказать, но передумала. Ночное небо было прекрасным — чистым, глубоким, усыпанным звёздами, которые в городе не увидишь. Кейтлин поймала себя на мысли, что давно не смотрела на небо. Просто не было времени. Или повода. Они доехали до Хаммонда за пятнадцать минут. Городок спал, но не весь — в центре, на главной улице, горели огни, и несколько машин стояло у низкого кирпичного здания с вывеской, которую Кейтлин знала с детства. «У Джейка». Самое знаменитое место в Хаммонде, чтобы выпить пива и расслабиться. Никакого пафоса, никаких вычурных коктейлей — только деревянные столы, приглушённый свет и запах жареных крылышек, который преследовал тебя ещё на парковке. Кейтлин заглушила двигатель, и они вышли. У дверей бара играла едва слышная музыка — что-то блюзовое, тягучее, с гитарой и гармошкой. Кейтлин толкнула дверь, и внутрь впустила волну тепла и голосов. Внутри было спокойно. Полумрак, мягкие лампы над каждым столиком, красные диваны у стен и длинная деревянная стойка, за которой возвышался бармен — здоровяк с бородой и добрыми глазами. Он кивнул Кейтлин, узнавая, — она бывала здесь пару раз с Кассандрой, когда нужно было отвлечься. Они прошли к стойке. Кейтлин заказала два светлых пива — местное, крафтовое, которое варили где-то за городом. Бармен молча кивнул, взял две высокие кружки, и за считаные секунды наполнил их янтарной жидкостью с высокой белой пеной. — Две минуты, как обещал, — усмехнулся он, ставя кружки перед ними. Кейтлин взяла обе, кивком показала Вай на свободный столик в углу — подальше от двери, у окна, где свет был ещё тише. Вай последовала за ней, и они сели напротив друг друга. Кружки стояли между ними, стеклянные, прохладные, покрытые капельками конденсата. Кейтлин взяла свою, сделала маленький глоток. Пиво было терпким, с хлебным послевкусием и лёгкой горчинкой. Вкус детства, вкус свободы. Вай тоже отпила, не торопясь. Поставила кружку на стол, провела пальцем по влажному стеклу, оставляя дорожку. И посмотрела на Кейтлин. — Ну, — сказала она негромко, и в этом «ну» было всё — и смущение, и вызов, и робкая надежда. — За то, чтобы коллеги иногда отдыхали. Кейтлин улыбнулась. Подняла кружку, чуть наклонила в сторону Вай. — За то, чтобы отдыхали. Их кружки встретились с тихим звоном. Пиво плеснулось через край, упало на деревянную столешницу, но никто не обратил внимания. Блюз играл где-то на фоне, и ночь за окном становилась всё глубже. А впереди было время — столько, сколько нужно. Они пили не спеша. Не торопясь, растягивая удовольствие, будто у них впереди была целая вечность и ни одного дела, которое требовало бы их возвращения. Каждый глоток — маленький, пробующий, — сопровождался паузой, в которой рождались слова. Разговор начинался с пустяков — погода, собаки в ангаре, вредный пёс, который сегодня снова упал на спину посреди вычёсывания. Вай рассказывала, как тот же пёс на прошлой неделе стащил её перчатку и устроил за ней погоню по всему двору, а Кейтлин смеялась — свободно, громко, запрокидывая голову, так, что хвост мотался из стороны в сторону. Вай смотрела на неё, и в её глазах теплело что-то, что она сама не могла бы назвать. — Ты бы видела своё лицо, когда ты бежала за ним, — Кейтлин вытерла выступившие слёзы смеха. — Как будто он украл твой последний кусок хлеба. — Он украл моё достоинство, — парировала Вай, и уголки её губ дёрнулись вверх. — Бегать по двору с криками «Стоять, паршивец!» — это был не мой лучший момент. — Это был прекрасный момент, — мягко сказала Кейтлин, и почему-то эти слова повисли в воздухе дольше, чем она ожидала. Вай отвела взгляд первой — но ненадолго. Она вообще не умела отводить взгляд надолго. Людей в баре почти не было. В дальнем углу сидела пара, уткнувшись в свои телефоны, за стойкой скучал бармен, протирая один и тот же стакан уже в десятый раз. От этого было даже лучше. Тишина, которую не нужно было заполнять чужими голосами, музыка, которая играла только для них, и свет — приглушённый, тёплый, делающий лица мягче, а границы между «своё» и «чужое» размытыми. Они сидели напротив друг друга. Кейтлин — с прямой спиной, аккуратно сложенными на столе руками, иногда поправляла выбившуюся прядь за ухо. Вай — откинувшись на спинку стула, расслабленная, с закатанными рукавами и растрёпанными волосами, которые падали на глаза, и она сдувала их снова и снова. Их взгляды встречались. Часто. Дольше, чем требовалось для простого разговора. Кейтлин ловила себя на том, что тонет в этих глазах — тёмных, глубоких, с каким-то древним, выветренным светом на дне. Вай смотрела так, будто читала её, будто видела не только лицо, но и то, что пряталось за рёбрами, в том месте, где ныло от одиночества и усталости. Кейтлин отводила глаза первой. Она не могла иначе. Слишком пронзительным был этот взгляд, слишком обнажающим. Ей казалось, что если она задержится в нём на секунду дольше — Вай узнает всё. И то, как Кейтлин думала о ней сегодня, выбирая рубашку и примеряя серьги. И то, как её сердце билось быстрее, когда Вай улыбнулась у пикапа. И то, как ей хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался никогда. — Ты смущаешься, — сказала Вай, и в её голосе не было насмешки — только констатация факта, тёплая и чуть удивлённая. — Я не… — начала Кейтлин и осеклась. Потому что это была правда. Она смущалась. — Просто… у тебя такой взгляд. — Какой? — Ты знаешь какой. Вай усмехнулась — мягко, без обычной колючести. Отпила ещё пива, не отрывая глаз от Кейтлин. И та снова отвела взгляд, уткнувшись в свою кружку, на которой уже почти не осталось пены. — Хочешь ещё? — спросила Вай, кивнув на пустые кружки. Кейтлин подняла глаза. Кивнула. — Давай. Вай махнула бармену, и тот, не задавая лишних вопросов, наполнил их снова. Вторая порция пошла легче — разговор стал живее, смех чаще, паузы короче. Они говорили о музыке, о книгах, о том, как Кейтлин в детстве боялась грозы и пряталась под одеяло с фонариком, а Вай рассказала, что никогда не боялась ничего, кроме тишины. — Тишины? — переспросила Кейтлин. — Когда слишком тихо, — Вай пожала плечами, — начинаешь слышать себя. А себя я не всегда хочу слышать. Кейтлин хотела спросить, что это значит, но не стала. Не время. Не место. Или просто побоялась ответа. Музыка на фоне сменилась. Что-то джазовое, с медным саксофоном и лёгким ритмом, который тянул за собой, заставлял покачивать головой и шевелить пальцами в такт. Вай вдруг усмехнулась — криво, по-своему, с тем самым огоньком, который Кейтлин видела, когда они гонялись по двору с мокрыми собаками. Кейтлин насторожилась. Что-то было в этой усмешке — заговорщицкое, опасное, от которого внутри всё сжалось в сладкий комок. — Что ты задумала? — спросила она, прищурившись. Вай не ответила. Она медленно поднялась со своего места, отодвинула стул, и он тихо скрипнул по деревянному полу. Три шага — и она уже стояла рядом с Кейтлин. Сверху вниз смотрела на неё, и в этом взгляде не было ни капли сомнения. Вай протянула руку. Ладонью вверх. Пальцы чуть согнуты, открытые, приглашающие. — Станцуй со мной, — сказала она. Голос её был тихим, но в этой тишине — целая вселенная. Кейтлин замерла. Её глаза снова встретились с глазами Вай — тёмными, глубокими, и теперь в них плескалось что-то ещё. Нежность? Осторожность? Надежда? Она не думала. Просто не могла думать, когда Вай смотрела на неё так. Её рука поднялась сама собой. Пальцы легли на ладонь Вай — осторожно, почти робко, как будто Кейтлин боялась, что это сон и любое резкое движение разбудит её. Ладонь Вай оказалась тёплой, чуть шершавой от работы, и когда её пальцы сомкнулись вокруг Кейтлин, та почувствовала, как по телу разливается тепло — от кончиков пальцев до самых пяток. Вай помогла ей подняться. Кейтлин встала, и вдруг они оказались так близко, как не были ни разу — кроме того раза в саду, когда Вай прижимала её к себе, пытаясь успокоить. Тогда всё было иначе: боль, страх, слёзы. Сейчас — музыка, пиво, полутёмный бар и этот взгляд, от которого хотелось исчезнуть или, наоборот, стать видимой до последней клеточки. Они начали танцевать. Неловко сначала — Кейтлин не знала, куда деть руки, а Вай мягко направляла её, не торопила. Одна рука Вай лежала на её талии, другая — всё ещё держала её ладонь. Кейтлин положила свободную руку на плечо Вай и почувствовала под тканью рубашки твёрдые мышцы, тепло живого тела. Музыка текла медленно, как река. Джаз, саксофон, контрабас — они раскачивались в такт, делая маленькие шаги то в одну сторону, то в другую. Кейтлин смотрела на Вай снизу вверх, ей казалось, что весь мир сузился до этого круга света, до этих глаз, до этой улыбки — мягкой, почти застенчивой, такой непохожей на ту Вай, которую все знали. Вай засмеялась первой — когда Кейтлин наступила ей на ногу. — Ой, прости! — Кейтлин покраснела, но тоже рассмеялась. — Ничего, — Вай чуть крепче сжала её талию. — Всё хорошо. Они снова закружились — медленно, почти лениво. Кейтлин закрыла глаза на секунду, чувствуя, как тепло рук Вай проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Голова кружилась — от пива, от музыки, от близости. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы был только этот танец. Эта музыка. Эта женщина напротив. Они смеялись — иногда без причины, просто потому что было легко. Потому что впервые за долгое время никто не ждал от них ничего. Не требовал улыбаться, не оценивал, не осуждал. Вай кружила её медленно, и Кейтлин поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз танцевала. Не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой… живой. — Ты хорошо танцуешь, — прошептала Вай, наклоняясь к самому уху. Кейтлин почувствовала её дыхание на шее — тёплое, с лёгким запахом пива и чего-то своего, особенного, только Вайного. По спине пробежали мурашки, и она чуть вздрогнула. — Ты врёшь, — так же шёпотом ответила Кейтлин. — Я наступила тебе на ногу три раза. — Четыре, — поправила Вай, и Кейтлин почувствовала, как та улыбается. — Но я не считаю. Саксофон затих, уступив место медленной гитаре. Они почти остановились, продолжая лишь слегка покачиваться. Кейтлин подняла голову и встретилась с глазами Вай. В этот момент она поняла, что больше не хочет отводить взгляд. Вай смотрела на неё — долго, внимательно, изучающе. И в её глазах не было холодка, который Кейтлин видела в первый день. Только тепло. Только вопрос, который Вай, кажется, боялась задать. Но не задала. Вместо этого она просто улыбнулась — той самой мягкой улыбкой, от которой у Кейтлин замирало сердце. — Ещё пива? — спросила Вай. — Давай, — кивнула Кейтлин, не отпуская её руки. Они не торопились. Впереди была вся ночь. Они вернулись за столик, и время снова растеклось медленной, тягучей рекой. Третья порция пива стояла между ними, наполовину выпитая, покрытая испариной на запотевших стёклах. Кейтлин смеялась — легко, свободно, почти по-девчоночьи, запрокидывая голову и касаясь рукой груди, когда смех перехватывал дыхание. Вай рассказывала что-то про собаку, которая на прошлой неделе умудрилась залезть на крышу будки и оттуда лаять на почтальона так, будто захватила крепость. — Она просидела там три часа, — Вай разводила руками, и в этом жесте было столько живого, непривычного юмора, что Кейтлин не могла остановить улыбку. — Я пыталась снять её морковкой, колбасой, даже своей курткой — ноль эмоций. Пришлось лезть самой. — Ты полезла на крышу? — Кейтлин прищурилась, представляя эту картину. — А что мне оставалось? — Вай пожала плечами. — Ты бы видела её лицо. Она сидела там как королева, а я карабкалась по штакетнику и молилась, чтобы доски выдержали мой вес. Кейтлин рассмеялась так громко, что бармен поднял голову и улыбнулся в их сторону. — Ты необычная, Вайолет, — сказала Кейтлин, вытирая выступившие слёзы. — Это комплимент? — Вай приподняла бровь. — Определённо. Они смотрели друг на друга поверх кружек. Вай уже не прятала улыбку — она сияла, тёплая, расслабленная, совсем не похожая на ту девушку, которая была в первый день. Пиво сделало своё дело, но не оно было причиной. Причиной была Кейтлин. Сидящая напротив, с растрёпанным хвостом, с блестящими глазами и лёгким румянцем на щеках. Вай ловила себя на том, что не может на неё насмотреться. Они болтали обо всём и ни о чём. О том, как Вай в детстве мечтала стать пожарным, но передумала, когда поняла, что надо высоко забираться по лестницам. О том, как Кейтлин однажды разбила мамину любимую вазу и свалила на кошку, но кошка потом смотрела на неё так укоризненно, что она призналась. О том, какая странная штука — время. Сегодня утром оно тянулось как резина, а сейчас летит, и не удержать. Кейтлин вдруг поймала себя на том, что смотрит по сторонам. Не потому, что искала что-то, а потому, что ей стало интересно, сколько они уже здесь. Часов на стенах не было, телефон остался в машине. Время потерялось где-то между первой кружкой и этим смехом, который никак не утихал. — Ты не знаешь, сколько времени? — спросила она тихо, возвращаясь взглядом к глазам Вай. Вай не отвела взгляд. Наоборот — посмотрела внимательнее, чуть склонив голову набок. Её голос, когда она заговорила, был мягким, почти осторожным. — Я тебя утомила? Кейтлин почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Утомила? Да она готова была сидеть здесь вечность. Но мысль, которая созрела у неё в голове несколько минут назад, требовала действий. Она широко улыбнулась — той улыбкой, которая появляется, когда решение принято и назад дороги нет. Поднялась с места, легко, почти порывисто, отодвинув стул. Вай подняла на неё удивлённый взгляд. — Хочу тебе кое-что показать, — сказала Кейтлин. Голос её звучал нежно и аккуратно, как будто она приглашала не на экскурсию, а в тайну. — Идём. Идём прямо сейчас. Она медленно пошла к выходу, не оглядываясь — но чувствуя, что Вай смотрит ей в спину. Вай усмехнулась — коротко, с тем самым огоньком в глазах, — взяла кружку, залпом допила остатки пива, не обращая внимания на пену, стекшую по подбородку. Потом вытащила из кармана джинсов потрёпанный бумажник, достала несколько купюр и оставила их на столе — с запасом, на чай. Бармен кивнул, и Вай уже через секунду нагоняла Кейтлин у двери. — Ты хоть скажи, куда мы едем, — бросила Вай, когда они вышли в прохладный ночной воздух. — Сюрприз, — Кейтлин бросила на неё быстрый взгляд через плечо, и в её улыбке было что-то заговорщицкое. Они сели в пикап. Кейтлин завела двигатель, и старый мотор отозвался глухим рыком, который в ночной тишине показался почти домашним. Фары выхватили из темноты пустую улицу, и они покатили в направлении, которого Вай не узнавала. Не то чтобы она хорошо знала Хаммонд — городок для неё всё ещё был чужим, — но дорога вела к набережной, и Вай начала догадываться, но не спрашивала. Ехали недолго. Минут десять, не больше. Кейтлин свернула на гравийную дорожку, поросшую по краям высокой травой, и в свете фар показался деревянный пирс, а у него — силуэт. Большой, мощный, с плавными линиями корпуса, которые даже в темноте угадывались как красивые. Катер. Рыболовный, каютный, с высокой носовой частью и мостиком, который когда-то, наверное, выглядел внушительно, а сейчас — старенький, но ухоженный. Вай видела, что за ним следили: краска хоть и облупилась кое-где, но дерево не гнило, палуба была чистой. Они вышли из машины. Пирс скрипел под ногами — не опасно, а скорее приветственно, как старый пёс, который узнал хозяйку. Кейтлин шла впереди, и Вай смотрела на её спину, на белую рубашку, на хвост, который покачивался в такт шагам. В свете луны Кейтлин казалась почти прозрачной — фарфоровой, хрупкой, но при этом уверенной в каждом движении. Вай нагнала её, когда они дошли до середины мостика. — Красивый катер, — сказала она, и в её голосе прозвучало неподдельное уважение. Она разбиралась в технике ровно настолько, чтобы отличить добротную работу от дешёвки. Этот катер был добротным. Старым, но с душой. Кейтлин остановилась, положила руку на поручень, посмотрела на воду, которая тихо плескалась о борта. — Сюда я приезжаю, когда хочу побыть одна, — сказала она, и голос её стал тише, словно она рассказывала секрет. — Папа любил море. Он был ветеринаром, но очень любил рыбалку. А мама… мама наоборот не любит рыбалку, но каждый раз, когда он возвращался домой с рыбой, она с удовольствием её готовила. Для него. Для нас. Вай молча слушала. В этих словах было столько тёплой, щемящей грусти, что ей захотелось коснуться плеча Кейтлин — просто чтобы она знала, что её слышат. Но Вай не стала. Пока не стала. Они дошли до катера. Вай шагнула на палубу первой — легко, привычно, как будто всю жизнь лазала по судам. Потом обернулась и протянула руку Кейтлин. Та приняла её, и пальцы Вай сомкнулись вокруг её ладони — крепко, надёжно, помогая переступить через борт. Кейтлин почувствовала эту силу и в очередной раз удивилась: в Вай было столько скрытой мощи, которую она редко показывала. Пока Вай осматривала палубу — ступала по доскам, трогала поручни, заглядывала в рубку, — Кейтлин открыла дверцу в каюту. Щёлкнул выключатель, и тёплый жёлтый свет залил небольшое пространство. Деревянные панели на стенах, старый диван, обтянутый потёртой кожей, маленький столик, закреплённый к полу. И барный холодильник в углу. Кейтлин подошла к нему, открыла — внутри было пусто, только запах старого дерева и металла. Она закрыла его и принялась шарить по полочкам над столиком. «Где же она? Я точно помню, что оставляла её здесь». — Отец почти каждый раз брал Маркуса на рыбалку, — сказала Кейтлин, перебирая какие-то старые журналы и коробки. — Когда Маркус научился управлять катером, ему было примерно как Эмили. — А тебя он брал? — спросила Вай из дверного проёма. Кейтлин не ответила. Может, не услышала — её пальцы нащупали наконец прохладный металл на самой верхней полке, за старой картой. Маленькая железная фляга, плоская, удобная, с потёртой гравировкой, которую уже почти не разобрать. Она сжала её в кулаке и выпрямилась. Выйдя из каюты, она подошла к Вай, встала рядом — так, что их плечи почти касались. Открыла флягу, и запах виски — тёмного, выдержанного, с нотками дыма и карамели — ударил в нос. Кейтлин сделала несколько аккуратных глотков, чувствуя, как тепло растекается по горлу, спускается в грудь, согревает изнутри. Потом протянула флягу Вай. — Вкусный виски, — сказала она. — Тебе понравится. Вай усмехнулась — наверное, тому, как Кейтлин произнесла это с такой уверенностью, будто речь шла о чём-то действительно важном. Она приняла флягу, пальцы на секунду задержались на пальцах Кейтлин — случайно? Нет. Не случайно. Приложилась к горлышку, сделала два глотка. Виски оказался мягким, с долгим послевкусием, которое грело изнутри и оставляло на языке лёгкую горчинку. — Неплохо, — сказала Вай, и уголки её губ поползли вверх. Она вернула флягу Кейтлин, и та снова сделала глоток — теперь побольше, расслабленно. Кейтлин перевела взгляд вдаль, на море. В темноте оно казалось бесконечным — чёрным, тяжёлым, с серебряной дорожкой от луны, которая дрожала на волнах. Ветер дул с воды, свежий, солёный, трепал выбившиеся пряди из её хвоста. — Я люблю эту лодку, — сказала она тихо, почти с нежностью. — Сейчас она выглядит не ахти, но раньше… она и правда могла летать. Вай посмотрела на неё. На профиль, освещённый луной, на губы, которые всё ещё хранили вкус виски, на глаза, которые смотрели куда-то далеко, в прошлое. — Надо как-нибудь на ней порыбачить, — сказала Вай. И это прозвучало не как предложение, а как обещание. Как зацепка за будущее, которого они обе ещё не видели, но уже хотели. Кейтлин усмехнулась — грустно, с каким-то сожалением. — Я даже не могу её завести, — она пожала плечами. Жест вышёл беззащитным, почти детским. — Двигатель старый, электрика барахлит, а у меня руки не оттуда растут. — Очень жаль, — сказала Вай, и в её голосе прозвучало искреннее сожаление. Она представила, как этот катер рассекает волны, как Кейтлин стоит у штурвала, ветер в волосах, улыбка на лице. Без грусти. Без тревог. Просто море, просто небо, просто свобода. Ей захотелось сделать для неё это. Починить. Оживить. Подарить хотя бы один такой день. — Может, я смогу помочь, — сказала Вай после паузы. — Я немного разбираюсь в моторах. Не профессионально, но… стоит попробовать. Кейтлин повернулась к ней. Взгляд у неё был удивлённый, тёплый, с каким-то новым, только что родившимся светом. — Ты бы правда хотела? — Я бы попробовала, — ответила Вай, и в её глазах не было ни капли сомнения. Они стояли на палубе, две женщины в ночной тишине, разделённые всего несколькими сантиметрами воздуха. Луна освещала их лица, море дышало под ними, и где-то далеко, на берегу, разбивались волны. Кейтлин подняла флягу. — За что пьём? — спросила она, и в её голосе снова появилась та мягкая, щемящая нотка. — За твоего отца. Они выпили по очереди. Виски обжёг горло, но тепло уже не уходило — оно жило где-то между ними, на палубе старого катера, который когда-то умел летать. — Покажи мне всё, — попросила Вай. — Расскажи про каждую трещинку, каждую заклёпку. Хочу знать, что здесь нужно чинить. Кейтлин улыбнулась — светло, по-настоящему. — Хорошо. Идём. И они пошли по палубе, медленно, останавливаясь у каждого борта, у каждой детали. Кейтлин говорила, а Вай слушала, и море слушало вместе с ними, и звёзды над головой, казалось, стали чуть ярче.

∆∆∆

Ночной воздух после виски стал другим — мягче, бархатистее, словно сама темнота обволакивала их, убаюкивала, уносила куда-то далеко, где не было ни тревог, ни завтрашнего дня, ни мужчин с полицейскими нашивками. Они прощались с катером долго — так прощаются с местом, где когда-то были счастливы, и не хотят уносить это счастье с собой, боятся расплескать. Кейтлин водила Вай по палубе, показывая каждую царапину, каждую потёртость, каждую заклёпку, которая держалась на честном слове и отцовской любви. Она рассказывала истории, которые были старше самой Вай — про то, как отец впервые взял её на ночную рыбалку, и она уснула прямо в спасательном жилете, а он укрыл её своей курткой. Про то, как однажды мотор заглох посреди озера, и они гребли вёслами два часа, ругаясь и смеясь. Про то, как папа называл катер «Летучая» — потому что «она летает по волнам, дочка, ты только дай ей волю». Голос Кейтлин становился всё тише, всё теплее, а слова иногда путались — окончания съезжали, имена путались, и тогда она смеялась: звонко, немного виновато, прижимая ладонь ко рту, будто боялась, что её услышит кто-то кроме Вай. В такие моменты она казалась моложе — лет на пятнадцать, не меньше. Девчонкой, которая только что нашла секретное место и ни за что на свете не расскажет о нём никому, кроме самого близкого человека. Виски они допили почти до дна. Фляга опустела, и Кейтлин вздохнула с таким искренним, детским сожалением, когда последняя капля упала ей на язык, что Вай не выдержала — рассмеялась. Тихо, с каким-то новым, незнакомым даже для самой себя теплом. — Ты как ребёнок, которому конфету не дали, — сказала Вай. — Потому что виски — это конфета для взрослых, — парировала Кейтлин, и глаза её блестели — от алкоголя, от смеха, от чего-то ещё, что она не решалась назвать. Вай смотрела на неё и улыбалась. Не насмешливо, нет — с какой-то нежной, почти материнской заботой, которая была так не похожа на её обычную колючесть. Кейтлин была пьяна. Не в стельку, не до потери пульса — но достаточно, чтобы её движения стали плавными, почти танцующими, а глаза — влажными и чуть расфокусированными. Она говорила громче обычного, жестикулировала так, будто дирижировала невидимым оркестром, иногда теряла нить рассказа и начинала новый, не закончив предыдущий. Её хвост растрепался, несколько прядей упали на лицо, и она то и дело сдувала их, но они тут же возвращались. Вай же выглядела трезвой. Абсолютно. Будто и не пила вовсе — несколько кружек пива и приличная порция виски не оставили на её лице ни следа. Никакой красноты на щеках, никакой затуманенности в глазах. Только лёгкое расслабление в плечах — чуть опущенных, чуть свободных, чем обычно, — и тень улыбки, которая не сходила с губ, даже когда она молчала. Сколько же надо этой девушке выпить, чтобы её развезло? Кейтлин поймала себя на этой мысли и усмехнулась про себя: наверное, лучше не знать. И не пытаться. — Вай, ты вообще человек? — спросила Кейтлин, когда они шли к машине, и Вай поддерживала её под локоть — хотя Кейтлин и не шаталась, нет, она держалась молодцом, но Вай всё равно придерживала, для страховки, для тепла, для чего-то третьего, о чём не говорят вслух. — Ты пьёшь как… как робот. Как киборг. У тебя внутри, наверное, бак металлический. — Может быть, — серьёзно ответила Вай, но в глазах плясали чёртики — маленькие, озорные, такие редкие на её обычно суровом лице. — Никогда не проверяла. Хочешь провести эксперимент? — В другой раз, — Кейтлин икнула и тут же прикрыла рот ладошкой, смущённая, как школьница. — В другой раз обязательно. В пикап они сели уже с другим водителем. Кейтлин попыталась было возразить, когда Вай молча заняла место за рулём, — открыла рот, чтобы сказать что-то про «я сама» и «не маленькая», — но слова застряли в горле, когда она увидела, как уверенно Вай поправляет зеркало, как легко её руки ложатся на руль. Ключи сами перекочевали из сумочки Кейтлин в руки Вай, и это казалось таким естественным, будто иначе и быть не могло. Будто Вай всегда сидела за рулём этого пикапа, будто это было её место. — Ты ведёшь? — спросила Кейтлин, откидываясь на сиденье и пристёгиваясь. Ремень никак не хотел защёлкиваться — пряжка скользила в пальцах, и Вай, не говоря ни слова, протянула руку и помогла. Их пальцы встретились на секунду, и Кейтлин почувствовала, как по руке пробежали мурашки — от запястья до плеча, от плеча до шеи. — Я везу, — поправила Вай, заводя двигатель. — А ты — рассказывай. И Кейтлин рассказывала. Всю дорогу. Словно прорвало плотину, которую она строила годами. О том, как в детстве боялась крабов, потому что один ущипнул её за палец, и она бежала по пляжу с воем, а отец смеялся так, что чуть не упал. О том, как в старшей школе они с подругой украли из кабинета биологии скелет и спрятали в шкафу учителя, а тот потом месяц не мог понять, откуда берётся странный запах. О том, как она впервые попробовала виски — тайком от отца, на том же самом катере, и её стошнило за борт, а папа сделал вид, что не заметил, только подложил ей под голову подушку и сказал: «Укачало, бывает». Вай слушала. Не перебивала, не комментировала — только изредка кивала, иногда усмехалась в уголок губ, и вела машину уверенно: руки на руле ровно в положении «без четверти три», взгляд на дорогу, скорость ровно под лимит — ни километром выше. Она не нарушала правил. Никогда не нарушала. Во всяком случае, когда везла пьяную начальницу посреди ночи по пустынным улицам маленького городка. Кейтлин смотрела на неё сбоку — на её профиль, освещённый зелёным светом приборной панели, на её руки, сильные, спокойные, с длинными пальцами, которые держали руль так, будто это было самое естественное занятие в мире. На её губы — чуть приоткрытые, сосредоточенные, иногда шевелящиеся, когда Вай мысленно повторяла повороты. И думала о том, как хорошо. Как просто хорошо. Ничего не надо, кроме этого: ночь, дорога, Вай рядом, и можно болтать о всякой ерунде, и никто не скажет «замолчи, ты пьяна» или «ты говоришь слишком громко». Вай не говорила таких вещей. Вай просто слушала. И этого было достаточно, чтобы Кейтлин чувствовала себя… нужной. Живой. Замеченной. Они доехали быстро. Слишком быстро. Кейтлин показалось, что прошло всего пять минут, хотя на самом деле — почти двадцать. Вай свернула с главной дороги на тихую, плохо освещённую улицу на окраине города, где дома стояли редко, прячась в тени старых деревьев. Она остановила пикап у небольшого деревянного домика с покосившимся забором и тусклым фонарём над крыльцом. — Приехали, — сказала Вай, убирая руки с руля. Она повернулась к Кейтлин, и в тусклом свете приборов её лицо выглядело спокойным, почти отстранённым — но в глазах горело что-то живое, тёплое. — Вот и мой дом. Кейтлин посмотрела через лобовое стекло. Домик был маленьким, почти игрушечным, с крыльцом, на котором стояло старое кресло-качалка, и окнами, завешенными светлыми занавесками. Вокруг — тишина, только ветер шуршит листьями клёна, который рос у самого забора. Ни огней, ни соседей. Только луна и звёзды. — Выглядит мило, — сказала Кейтлин, и в её голосе прозвучало что-то мечтательное, почти грустное. Вай усмехнулась — коротко, с лёгкой иронией над самой собой. Мило. Да. Если не считать покосившегося крыльца и вечно заедающей двери. Но спорить не стала. Не хотелось разрушать эту хрупкую, пьяную магию, которая всё ещё витала между ними. Она повернулась к Кейтлин, и в её взгляде появилась лёгкая обеспокоенность — не навязчивая, но настоящая, глубокая, как омут. — Ты уверена, что сможешь водить? — спросила Вай, и голос её стал мягче обычного, почти шёпотом. — Я могу отогнать машину к мотелю. Или… — она запнулась, не зная, как закончить. Или остаться с тобой, — хотела сказать. Но не сказала. Кейтлин махнула рукой — небрежно, по-пьяному широко, чуть не задев Вай по плечу. Этот жест был таким живым, таким небрежным, что Вай на секунду забыла, где они находятся. — Да я как стеклышко, — заявила Кейтлин с такой уверенностью, которая могла родиться только в голове, полной алкоголя и ночного воздуха. — Честное слово. Я за руль хоть сейчас. Но… — она вдруг посмотрела на Вай с какой-то детской благодарностью. — Большое спасибо за заботу. Вай хотела сказать что-то ещё — может быть, «позвони, когда доберёшься», может быть, «я не сплю, если что», — но передумала. Не потому, что не хотела. А потому, что боялась: если начнёт сейчас говорить о заботе, о безопасности, о «ты мне важна», то не сможет остановиться. А останавливаться было рано. Или поздно. Она сама не понимала. Она расстегнула ремень, открыла дверцу и вышла из машины. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, отрезвляющий, пахнущий полынью и далёкой водой. Вай глубоко вдохнула, задержала дыхание на секунду, выдохнула. Потом обошла пикап, открыла дверцу Кейтлин и протянула руку — ладонью вверх, как тогда в баре. — Прошу, — сказала она, и в этом одном слове было столько: и рыцарство, которого никто от неё не ждал, и нежность, которую она прятала под слоями брони, и обещание, которое она не могла сформулировать, но которое чувствовала всем телом. Кейтлин вылезла сама — гордо, с достоинством, лишь слегка покачнувшись, когда её туфли коснулись гравия. Она посмотрела на Вай, на её руку, на её глаза, и улыбнулась — той улыбкой, которая появляется, когда человек чувствует себя в безопасности. Когда знает, что его не уронят. Что его поймают, если нужно. — Спасибо, — сказала она тихо. Она не пошла к своей машине. Вместо этого она медленно, плавно, как в замедленной съёмке, обогнула капот и остановилась у переднего бампера, прислонившись к тёплому ещё металлу бедром. Вай последовала за ней, неосознанно, как будто их связывала невидимая нить. Они оказались напротив друг друга — разделённые всего полуметром ночной тишины. Луна стояла высоко, заливая их обоих холодным серебряным светом. Тени падали странно — делали их старше, моложе, красивее, таинственнее — всё сразу, в зависимости от того, как повернуть голову. — Что ж… — протянула Кейтлин, и в её голосе появилась та самая нотка — тягучая, низкая, от которой у Вай внутри всё переворачивалось, как в ураган. — Нам придётся ещё раз выпить пива. Вай усмехнулась. Она не знала, о чём думать — о том, что Кейтлин сейчас явно не в себе, или о том, что это звучит как обещание, от которого нельзя отказываться. Или о том, что она, Вайолет, вообще никогда не была на свидании, которое хотела бы повторить. А это — хотела. Очень. До дрожи в пальцах, до комка в горле. Кейтлин чувствовала, как гравий впивается в подошвы её босоножек, как капот пикапа давит в поясницу, тёплый после долгой дороги. В голове шумело — от виски, от пива, от всего этого вечера, который начался как случайность, а превратился в нечто неизбежное. Она смотрела на Вай, стоящую в полуметре, и не могла надышаться. Не потому, что задыхалась. А потому, что каждый вдох приносил с собой запах Вай — дерево, табак, что-то острое и сладкое одновременно, что-то такое, от чего кружилась голова сильнее, чем от любого алкоголя. — Почему же? — Ты так и не рассказала мне анекдот, — сказала Кейтлин. Своим голосом. Но голос этот звучал откуда-то издалека, будто не её. Будто кто-то другой, более смелый, более отчаянный, говорил за неё. Вай не ответила. Она смотрела. И в этом взгляде не было ничего от той Вай, которую знали все — колючей, насмешливой, защищённой броней из безразличия. Сейчас Вай смотрела так, будто видела Кейтлин в первый раз. И в последний. Будто хотела запомнить каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый завиток выбившейся пряди. — Могу ли я как-то загладить свою вину? А потом Вай шагнула вперёд. Плавно, нежно. Один шаг — и между ними осталось не больше двадцати сантиметров. Кейтлин почувствовала тепло её тела — даже сквозь прохладный ночной воздух, даже сквозь собственную рубашку, которая вдруг стала слишком тонкой, слишком прозрачной. Она почувствовала, как её сердце — дурацкое, предательское сердце — пропустило удар. А потом забилось так, что, казалось, разорвёт грудную клетку. — Вайолет… — выдохнула Кейтлин. Это было не имя. Это был вздох. Это была сдача. Вай подняла руку. Медленно. Так медленно, что Кейтлин успела увидеть каждый миллиметр её пальцев — длинных, сильных, с коротко стрижеными ногтями и тонкими белыми шрамами на костяшках. Шрамами от работы, от жизни, от всего, что сделало Вай той, кто она есть. Кончики пальцев коснулись щеки Кейтлин — сначала осторожно, как будто пробуя, не обожжёт ли. Кожа у Кейтлин была горячей, почти лихорадочной, и Вай почувствовала, как та вздрогнула — мелко, часто, как осиновый лист на ветру. — Ты дрожишь, — прошептала Вай. Не спросила. Констатировала. — Не от холода, — так же шёпотом ответила Кейтлин, и в этом шёпоте было столько правды, что она сама испугалась. Вай провела большим пальцем по её скуле — медленно, вдоль кости, вверх, к виску, потом вниз, к уголку губ. Кейтлин закрыла глаза. Не выдержала. Потому что смотреть в глаза Вай, когда та касается её вот так, было невозможно — слишком много, слишком ярко, слишком. В темноте под веками мир не исчез, он стал другим — состоящим из ощущений. Ладонь Вай на её щеке — тёплая, шершавая, пахнущая мылом и бензином. Дыхание Вай — горячее, прерывистое, обжигающее губы, которые были так близко. Вай наклонилась ближе. Кейтлин почувствовала, как их дыхание смешивается — её собственное, винное, сладковатое, и Вай — чистое, с нотками пива и мяты. От этого смешения голова шла кругом, и Кейтлин вцепилась пальцами в рукава серой рубашки Вай — просто чтобы не упасть, просто чтобы за что-то держаться в этом мире, который вдруг перестал быть устойчивым. — Посмотри на меня, — попросила Вай. Шёпотом. Почти беззвучно. Её губы двигались в миллиметре от губ Кейтлин, и каждое слово было как поцелуй. Кейтлин посмотрела. И утонула. Глаза Вай были тёмными — не просто серыми, а чёрными, как смоль, как ночное небо без звёзд. В них горело что-то, от чего у Кейтлин перехватило дыхание. Желание. Нежность. Страх. И вопрос — огромный, беззвучный, который Вай боялась задать вслух: «Ты правда этого хочешь? Я не ошиблась?». И Кейтлин ответила. Она не знала, как это получилось — может быть, она сама потянулась вперёд, может быть, Вай сократила последние миллиметры, но вдруг их губы встретились. Это было не так, как в кино. Не плавно, не красиво, не под скрипку. Это было неловко сначала — их носы столкнулись, и Вай тихо хмыкнула, а Кейтлин чуть отстранилась, смущённая. Но Вай не дала ей уйти. Её рука скользнула с щеки на затылок, пальцы вплелись в волосы, выбившиеся из хвоста, и мягко, но настойчиво вернула Кейтлин обратно. — Не уходи, — выдохнула Вай ей в губы. И Кейтлин осталась. Вай вела. Не грубо, не властно, а как-то… бережно. Как будто Кейтлин была сделана из стекла, и Вай боялась разбить её одним неосторожным движением. Её губы — влажные, мягкие, чуть потрескавшиеся на нижней — скользили по губам Кейтлин медленно, пробуя, изучая, запоминая. Кейтлин чувствовала каждую трещинку, каждую складочку, каждый миллиметр этой женщины, которая сейчас целовала её так, будто это был первый поцелуй в её жизни. И, возможно, так оно и было. По крайней мере — первый такой. Кейтлин замерла. Не от страха — от того, что внутри неё происходило что-то невероятное. Где-то в груди, под рёбрами, разворачивался тёплый, пульсирующий комок — то ли счастье, то ли облегчение, то ли что-то такое, для чего у неё не было слов. Её пальцы, всё ещё сжимавшие рукава Вай, разжались — и медленно, робко скользнули вверх, по предплечьям, по плечам, остановились на шее. Кожа Вай была горячей, под пальцами бился пульс — быстрый, сильный, как у загнанного зверя. «Она волнуется, — поняла Кейтлин. — Она волнуется так же сильно, как и я». Эта мысль придала ей смелости. Она ответила на поцелуй. Сначала неуверенно, просто повторяя движения Вай, просто следуя за ней, как за течением. А потом — сама. Её губы приоткрылись, и она почувствовала, как Вай вздрогнула — всем телом, от плеч до колен. Поцелуй углубился. Вкус Вай заполнил её рот — горьковатый, терпкий, с лёгкой сладостью пива и чем-то ещё, неуловимым, только Вай. Кейтлин застонала — тихо, в самый уголок губ Вай, — и этот звук, казалось, сломал последнюю преграду. Вай прижала её к капоту. Не грубо — нет, Вай не умела грубо, по крайней мере с ней. Но так, что Кейтлин почувствовала всем телом: эта женщина сильнее. Сильнее физически, но не сильнее духом — сейчас они были равны. Вай одной рукой держала её за затылок, не давая отстраниться, а второй упёрлась в капот рядом с её бедром — так, что Кейтлин оказалась в ловушке из рук, из губ, из дыхания. И эта ловушка была самым безопасным местом на земле. — Ты не представляешь, — прошептала Кейтлин, и голос её дрожал — от желания, от счастья, от всего сразу, — как долго я этого ждала. В её глазах стояли слёзы. Не грустные — светлые, как лунный свет, как этот вечер, как всё, что происходило между ними. Вай посмотрела на неё, и в её взгляде отразилось то же самое — изумление, неверие, благодарность. — Я думала, — ответила Вай, и её голос сел на полуслове, превратившись в хрип, — я думала, что схожу с ума. Что мне только кажется. Что ты… — Не кажется… — Кейтлин притянула её за шею, сокращая расстояние. И они снова поцеловались. Теперь — без спешки, без страха, без сомнений. Теперь — так, как целуются люди, которые наконец-то перестали убегать. Кейтлин чувствовала, как Вай дрожит под её пальцами — крупная, почти незаметная дрожь, которую можно уловить только если прижиматься вплотную. Она чувствовала, как сердце Вай колотится где-то у её собственного сердца — два бешеных ритма, сливающихся в один. Она чувствовала, как мир за пределами их объятий исчезает — нет мотеля, нет катера, нет Кристиана, нет прошлого и будущего, есть только здесь и сейчас, только эти губы, эти руки, это тело, прижавшее её к тёплому металлу пикапа. Вай отстранилась первой — только чтобы перевести дыхание. Её лоб снова прижался к лбу Кейтлин. Глаза были закрыты. Ресницы дрожали. — Если это сон, — прошептала Вай, — не буди меня. Кейтлин улыбнулась — широко, счастливо, пьяно — и провела кончиками пальцев по её щеке, по скуле, по губам — припухшим, влажным, чуть приоткрытым. — Это не сон, — сказала она. Вай открыла глаза. И в них, в этих серых, бездонных глазах, Кейтлин увидела себя — растрёпанную, с покрасневшими губами, с глазами, полными слёз и света. И поняла, что хочет смотреть в них вечность. Она потянулась для нового поцелуя — медленного, глубокого, обещающего. Её пальцы скользнули по шее Вай ниже, к воротнику серой рубашки, к первой пуговице. Она не расстегнула её — просто коснулась, просто почувствовала тепло тела под тканью. Вай выдохнула — громко, с каким-то всхлипом, который она не могла сдержать, — и её руки, до этого упёршиеся в капот, скользнули на талию Кейтлин, сжали, притягивая ещё ближе. И в этот момент ночь разорвал звук. Полицейский сигнал — резкий, пронзительный, чужеродный в этой тишине. Фары ударили с дороги — ослепительные, белые, как вспышка молнии, — и сине-красные мигалки залили двор пульсирующим, тревожным светом. Вай отшатнулась — резко, будто её ударило током. Её руки соскользнули с талии Кейтлин, и между ними снова образовалось расстояние — холодное, враждебное, наполненное чужим светом и чужим присутствием. Она сделала три шага назад и остановилась, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Её лицо в свете мигалок стало жёстким, настороженным — маска, которая вернулась на место с пугающей быстротой. Кейтлин осталась стоять у капота — растерянная, пьяная, с разбитыми губами и бешено колотящимся сердцем. Её пальцы всё ещё помнили тепло шеи Вай. Её губы всё ещё хранили её вкус. Но реальность ворвалась в их маленький мир, как таран, разбивая хрупкую магию в осколки. Кейтлин щурилась от фар, не могла разобрать, кто в машине, но где-то глубоко, в том месте, где только что было тепло, разрастался холодный комок страха. Полицейская машина — тёмный силуэт на фоне ночной улицы, с гербом на двери и включёнными проблесковыми маячками — остановилась в нескольких метрах от пикапа. Двигатель урчал, выпуская в холодный воздух облачка белого пара. Кто-то внутри выключил фары, и мир погрузился в пульсирующий полумрак — только сине-красный, только этот тревожный, гипнотический свет, от которого начинала болеть голова. Дверца открылась с тяжёлым, металлическим вздохом. Из салона, кряхтя, выбрался мужчина. Он был невысоким — чуть выше Кейтлин, но коренастым, сбитым, как старый дуб, который уже не растёт вверх, но держится корнями за землю так, что не вырвать. Лет за пятьдесят, с усами, которые когда-то, наверное, были предметом гордости, а теперь выглядели просто старомодно — пожелтевшими от никотина, неряшливыми, нелепыми. Лицо — одутловатое, с мешками под глазами и красными прожилками на щеках, как у человека, который слишком много знает и слишком много пьёт, но держит себя в руках ровно настолько, чтобы не потерять значок. Форма сидела на нём плохо — рубашка трещала на пуговицах в районе живота, брюки были чуть коротковаты, открывая носки дешёвых ботинок. Но кобура на поясе — кожаная, потёртая, с тусклой пряжкой — смотрелась убедительно. И пистолет в ней смотрелся убедительно. Джерри. Лучший друг Кристиана. Его тень. Его пёс на коротком поводке. Человек, который пил с ними на свадьбе, поднимал тост за «молодых и счастливых», смеялся над шутками её отца. И который теперь стоял здесь, в ночи, с фонариком в руке, и смотрел на неё так, будто она была преступницей. Он не спешил. Шёл вразвалочку — переваливаясь с боку на бок, как моряк на палубе, — но это была не расслабленность, а демонстративная медлительность человека, который хочет показать: я здесь главный, я могу себе позволить не торопиться, а вы — подождите. Гравий хрустел под его ботинками с каждым шагом — мерно, тяжело, как отсчёт секунд до чего-то неизбежного. В руке у него был фонарик. Не маленький, карманный — а большой, полицейский, чёрный, с мощным лучом, который мог ослепить на несколько секунд. Он включил его ещё на подходе — и направил прямо в лицо Кейтлин. Свет ударил — белый, плотный, как стена. Кейтлин зажмурилась, но даже сквозь закрытые веки всё плыло красным. Она выставила руку вперёд — инстинктивно, как от удара, — и крикнула: — Что ты творишь, чёрт возьми?! Голос её был хриплым — не от страха, от гнева, от унижения. От того, что этот человек, этот свидетель их с Вай момента, стоял здесь и смотрел на неё, как на нашкодившую девчонку. Джерри подошёл вплотную — так близко, что Кейтлин почувствовала запах его одеколона дешёвого, резкого, перебивающего запах табака и пота и увидела каждую пору на его красном носу. Он молча смотрел на неё секунду, другую, а потом выключил фонарик. Резко. Щелчок прозвучал как выстрел. Его лицо теперь было видно — и оно ничего не выражало. Ни злости, ни сочувствия, ни усталости. Только глухое, непробиваемое равнодушие. Глаза — маленькие, светлые, заплывшие жиром — скользнули по Кейтлин, по её растрёпанным волосам, по белой рубашке, которая выбилась из юбки, по губам — припухшим, без блеска, которые ещё секунды назад целовали другую женщину. Кейтлин заметила этот взгляд — и ей стало тошно. Физически тошно, до комка в горле. — Вы ехали девяноста по городу, — сказал Джерри. Голос его был ровным, без интонаций — как у диктора, читающего новости, которые его не касаются. Скучным. Уставшим. Кейтлин фыркнула — громко, возмущённо, с вызовом, который рождается на дне пивной кружки и подпитывается годами унижений от людей в форме. — Да как же, чёрта с два! — выпалила она. — Девяносто? В городе? Ты в своём уме, Джерри? Она шагнула к нему — на шаг, на полшага, сокращая расстояние, заставляя его смотреть ей в глаза. Внутри всё кипело: алкоголь, адреналин, злость на Кристиана, на себя, на этот проклятый вечер, который начинался так красиво. Она видела, как на секунду в глазах Джерри мелькнуло что-то — удивление? Нет, скорее, раздражение. Ей не положено было так с ним разговаривать. Она была Кейтлин Кирамман — женщиной, которую нужно жалеть, о которой нужно заботиться, которую нужно контролировать. Но не той, кто кричит. Вай стояла в стороне — в нескольких метрах, но казалось — в нескольких милях. Она не двигалась. Не говорила. Только смотрела — тем самым взглядом, от которого у Кристиана ослабли пальцы на запястье Кейтлин. Мёртвым. Спокойным. Хищным. Её челюсть была напряжена, руки сжаты в кулаки, плечи чуть подняты — поза зверя, который замер перед прыжком. Но она не прыгала. Не могла. Потому что Джерри был полицией. Потому что любое её движение превратило бы этот ночной кошмар в нечто гораздо худшее. Джерри перевёл взгляд на Вай. И задержался. Секунду. Две. Пять. Он смотрел на неё — на её короткие яркие волосы, на серую рубашку с закатанными рукавами, на её напряжённую фигуру, застывшую в свете мигалок. И в его глазах, в этих маленьких, блеклых глазах, Вай прочитала всё. Презрение. Насмешку. И что-то ещё — то, от чего кровь застыла в жилах. Угрозу. Я знаю, кто ты. Я знаю, где ты живёшь. Я знаю, как тебя найти. — Это Кристиан сказал тебе за нами ехать? — голос Кейтлин прозвучал тише, но острее — как лезвие, которое только что вытащили из ножен. Она снова шагнула к Джерри. — Это так? Он сказал тебе следить? Джерри молчал. Его лицо оставалось непроницаемым — как стена, как бетон, как многолетняя привычка не показывать эмоций. Но тишина была красноречивее любых слов. — Это так?! — Кейтлин почти крикнула, и её голос сорвался — в нём слышались и гнев, и мольба, и отчаяние. — Ты следил за нами? Она смотрела на него в упор — в эти маленькие, заплывшие глаза, в этот двойной подбородок, в эти усы, которые когда-то щекотали щёку маленькой Эмили, когда Джерри наклонялся к ней, чтобы сказать: «Привет, крошка». И чувствовала, как внутри что-то ломается. Не физически — душевно. Как будто ещё одна трещина пошла по её и без того разбитому сердцу. Джерри наконец заговорил. Его голос был холодным — таким холодным, что, казалось, от него мог замерзнуть воздух. — Кейт, — сказал он, и это имя прозвучало как приговор. — Тебе надо домой. Она замерла. Не потому, что испугалась. А потому, что поняла: спорить бесполезно. Джерри не был тем, кто принимал решения. Он был тем, кто их исполнял. Кристиан сказал «следи» — он следил. Кристиан сказал «останови» — он остановил. Кристиан сказал «напомни ей, кто здесь главный» — и вот он здесь, напоминает. — И сделаем вид, что ничего не было, — добавил Джерри. И тут его взгляд снова скользнул к Вай. Теперь он смотрел дольше — несколько секунд, которые показались вечностью. Он осматривал её — с головы до ног, как товар, как улику, как-то, что можно использовать. В его взгляде не было ничего человеческого. Только холодный, профессиональный расчёт. Вай не отвела глаз. Она смотрела на него в упор — тем самым спокойным, ледяным взглядом, который она включала, как переключатель. Но внутри у неё всё дрожало — не от страха, от ярости. Она чувствовала, как её пальцы впиваются в ладони, как ногти оставляют следы, как кровь стучит в висках. Она хотела шагнуть вперёд. Сказать что-то. Сделать что-то. Но что? Ударить полицейского? Устроить сцену? Усугубить и без того кошмарную ситуацию? Она молчала. Сжала челюсть так, что заныли зубы. И ждала. Джерри усмехнулся — коротко, беззвучно, только уголком губ. И развернулся. Не попрощался, не пожелал спокойной ночи, не извинился за беспокойство. Просто развернулся — и пошёл обратно к машине. Шаркающая походка, тяжёлая спина, форменная куртка, натянутая на широких плечах. Гравий хрустел под его ботинками — сначала громко, потом тише, потом совсем затих, когда он сел за руль. Двигатель взревел — грубо, нетерпеливо. Фары мигнули, выхватив из темноты на секунду их лица — Кейтлин, застывшую у капота с побелевшими костяшками, и Вай, стоящую с каменным лицом и бешено колотящимся сердцем. Проблесковые маячки выключились. И полицейская машина уехала — так же внезапно, как и появилась, оставив после себя только запах выхлопных газов и тишину. Тяжёлую. Звенящую. Пустую. Кейтлин не двигалась. Она стояла, прислонившись к капоту, и смотрела в ту сторону, куда уехал Джерри. Её дыхание было глубоким, прерывистым — она пыталась успокоиться, но не могла. Внутри всё кипело — от стыда, от унижения, от бессилия. Её пальцы дрожали. Она сунула их в карманы юбки, чтобы Вай не заметила. — Прости, — прошептала она, не глядя на Кейтлин. — Я… Она не закончила. Слова застряли в горле, потому что что бы она ни сказала — это было недостаточно. Этот человек разрушил их момент. Их первый момент. И он сделал это по приказу Кристиана. Холодный, расчётливый удар в спину, нанесённый чужими руками. Кейтлин посмотрела на Вай. И в этот момент Вай увидела всё — боль, стыд, сожаление, страх. Столько всего в одном взгляде, что у неё перехватило дыхание. Кейтлин выглядела разбитой — не физически, нет, её тело держалось прямо, но внутри, там, где живёт гордость, образовалась трещина, и сквозь неё утекало что-то важное, что нельзя вернуть. — Это ты прости… — прошептала Кейтлин. Одно слово. Тихое, раздавленное. Всё, что она могла сказать. Она не обняла Вай на прощание. Не коснулась её руки. Только опустила взгляд — не выдержала смотреть в эти тёмные, понимающие глаза, — развернулась, открыла дверцу пикапа и села за руль. Пьяная. Униженная. Злая на себя, на Кристиана, на Джерри, на этот вечер, который начался так красиво и закончился так мерзко. Двигатель завёлся с трудом — кашлянул, чихнул, но ожил. Фары моргнули, выхватив из темноты часть двора, и пикап медленно покатил к дому. Кейтлин не обернулась. Вай осталась стоять на гравии, одна. Ветер трепал её волосы, бросал их на лицо, но она не убирала — не замечала. В темноте мигалки полицейской машины уже погасли, слышно было, как урчит двигатель, удаляясь, как гравий хрустит под колёсами, уносящими Джерри обратно в город — докладывать, наверное. Или нет. Может, он просто поедет домой, выпьет пива и забудет. Вай не знала. И не хотела знать. Она стояла долго. Секунды тянулись как минуты, минуты — как часы. Луна застыла в зените, холодная, равнодушная, как свидетель, который ничего не может изменить. Где-то вдалеке лаяла собака — тоскливо, надрывно, как будто тоже чувствовала, что что-то сломалось в этой ночи. Потом Вай медленно разжала кулаки. Посмотрела на свои ладони — на них остались глубокие, красные следы от ногтей. Она потёрла их друг о друга, пытаясь стереть не только следы, но и память о бессилии. И тихо, едва слышно, выдохнула в пустоту: — Чёрт. Она повернулась и медленно пошла к своему домику. Её шаги были тяжёлыми, но спину она держала прямой. Потому что если сейчас согнуться — можно уже не выпрямиться. Фонарь над её крыльцом мигал, как уставший светлячок. Она поднялась на ступеньки, открыла дверь, шагнула в темноту своей комнаты. И только там, в тишине, за закрытой дверью, позволила себе закрыть глаза и прислониться спиной к стене. Сердце всё ещё колотилось. Губы помнили тепло, которое было так близко. И где-то глубоко, на самом дне усталости и горечи, жила маленькая, упрямая надежда.

∆∆∆

Следующее утро пришло слишком рано. Солнце лезло в окна назойливым жёлтым светом, напоминая, что ночь закончилась, а вместе с ней — и то хрупкое, невозможное счастье, которое случилось у капота пикапа. Вай почти не спала — час, два, может быть, три. Она лежала на спине, глядя в потолок, и прокручивала в голове каждую секунду вчерашнего вечера: танец в баре, виски на катере, поцелуй. Особенно поцелуй. Его вкус всё ещё жил на её губах — горьковатый, тёплый, обещающий. И боль от того, как всё оборвалось, всё ещё жила в груди — острая, как заноза, которую нельзя вытащить. Она встала с кровати, когда за окном уже вовсю щебетали птицы. Налила холодной воды из-под крана, выпила залпом, не чувствуя вкуса. Посмотрела на себя в мутное зеркало над раковиной — растрёпанная, с тёмными кругами под глазами, в той же серой рубашке, что и вчера. Рубашка пахла Кейтлин. Вай не переоделась. Не могла. В мотель она приехала раньше обычного — около восьми. Двор был пуст, только пара собак встретили её сонным лаем из вольеров. Главный дом молчал — шторы задёрнуты, машина Кейтлин на месте. Вай не знала, спит ли та ещё или уже проснулась, но подходить не стала. Не сегодня. Не сейчас. Ей нужно было время — чтобы собрать себя заново, чтобы надеть броню, которую она сняла на несколько часов прошлой ночью. Она направилась к ангару, принялась за дела — чистить клетки, менять воду, выпускать собак на утреннюю разминку. Работа отвлекала. Руки помнили, что делать, тело двигалось на автомате, а мысли бродили где-то далеко, возвращаясь к тёплому капоту, к дрожащим губам, к сине-красным мигалкам, которые разбили всё вдребезги. Она не заметила, как подошла Кассандра. — Доброе утро, Вай, — голос хозяйки мотеля прозвучал ровно, как всегда, но Вай почему-то показалось, что Кассандра смотрит на неё внимательнее обычного. — Доброе утро, — ответила Вай, не поднимая головы. Она вычёсывала большого лохматого пса — того самого, который вчера падал на спину и притворялся мёртвым. Сейчас он сидел смирно, но Вай чувствовала, что он то и дело косится на неё с пониманием, будто знал, что с хозяйкой что-то не так. Кассандра помолчала секунду, потом сказала: — У меня к тебе дело. Нужно съездить в город, забрать корм. — Куда ехать? Кассандра назвала адрес — магазин на окраине Хаммонда, старый, проверенный, где они закупались годами. И добавила, протягивая ключи от пикапа те самые, которые вчера лежали в руках Вай, которые помнили тепло чужих пальцев: — Спросишь Мартина. Он знает, что нужно. Вай взяла ключи. Коснулась металла — и внутри что-то дрогнуло. Вчера эти ключи были в замке зажигания, когда мы сидели в темноте, и я держала её за руку. Когда она смеялась над моими глупыми историями. Когда я думала, что этот вечер никогда не закончится. — Хорошо, — сказала она коротко и пошла к пикапу, не оглядываясь. Дорога в город заняла минут двадцать. Вай ехала молча — радио не включала, окна не открывала. Только смотрела на проплывающие мимо поля, на редкие дома, на утреннее небо — бледно-голубое, чистое, без единого облака. Красивое. Как вчерашняя ночь была красивой. До того момента. Она думала о Кейтлин. О том, как та стояла у капота — пьяная, растрёпанная, с блестящими глазами. Как её голос дрожал, когда она шептала «Вайолет…». Как её губы — мягкие, тёплые, пахнущие виски и чем-то сладким — приоткрылись под поцелуем. Вай сжала руль крепче, прогоняя картинку. Не время. Не место. Сначала работа. Магазин оказался небольшим, неприметным, с вывеской, выцветшей на солнце, и пыльными витринами. Рядом с входом стояли мешки с гравием и пластиковые вёдра для корма — дешёвые, практичные, без рекламы. Вай заглушила двигатель, вышла из машины и толкнула скрипучую дверь. Внутри пахло деревом, зерном и старыми вещами. Полки были заставлены банками с лакомствами, ошейниками, поводками, игрушками — всем тем, что нужно счастливой собаке и заботливому хозяину. За прилавком, склонившись над какими-то бумагами, стоял мужчина средних лет — коренастый, с короткой стрижкой, в клетчатой рубашке и рабочих штанах. На рукаве — потёртая кожаная нашивка с именем «Мартин». Он поднял голову, когда Вай подошла к прилавку. Лицо у него было добродушное, с мелкими морщинками вокруг глаз и седеющей щетиной на щеках. Глаза — карие, внимательные, с лёгкой искоркой, как у человека, который любит свою работу и своих клиентов. — Здравствуйте, — начала Вай. Голос её прозвучал хрипловато — после бессонной ночи и молчаливой дороги. — Доброе утро, — ответил Мартин, откладывая ручку. Он посмотрел на неё с любопытством — нового лица в его магазине не часто появлялись. — Чем могу помочь? — Я от Кассандры Кирамман, — сказала Вай. — Она сказала, что вы знаете, что мне надо. При имени Кассандры лицо Мартина просветлело. Он улыбнулся — широко, открыто, будто речь зашла о старой знакомой, которую он давно не видел и соскучился. — Ох, да-да, — закивал он, выходя из-за прилавка. Его шаги были тяжёлыми, уверенными — человек привык много ходить и много стоять на ногах. — Идёмте за мной. Он провёл её через магазин, мимо стеллажей с игрушками и лежанками, к неприметной двери в дальнем конце. Дверь вела на склад — большое, прохладное помещение с бетонным полом и высокими стеллажами, заставленными мешками, коробками и ящиками. Свет здесь был тусклым — экономили электричество, — но Вай сразу увидела то, за чем приехала. У дальней стены, аккуратно сложенные друг на друга, стояли огромные мешки корма. Разные — с зелёными, синими, красными этикетками, — но все премиум-класса, с фотографиями счастливых собак и длинными составами на обратной стороне. Вай прикинула вес — каждый тянул килограммов на двадцать, не меньше. Мартин остановился рядом с ней, упёр руки в бока, оглядывая мешки с явным удовлетворением. — Кассандра держит единственный мотель для собак в нашем городишке, — начал он, и в голосе его послышалась гордость — будто это была и его заслуга тоже. — Поэтому ей нужно много качественного корма. Она заказывает у нас сразу мешков двадцать, чтобы не приезжать в город по несколько раз на неделе. Собак много, все разные — крупные, мелкие, со старой пищеварительной системой, с аллергиями, — и питание у них трёхразовое, строго по графику. Так что если корм закончится — катастрофа. Собаки этого не простят. Вай слушала и краем уха отмечала, как Мартин говорит о Кассандре — с уважением, с теплотой, с лёгкой грустью, будто вспоминал что-то из их общего прошлого. Она вдруг поняла, что этот магазин, этот склад, этот мужчина — часть того мира, который Кейтлин и Кассандра строили годами. Мира, в который она, Вай, попала случайно. И почему-то не хотела уходить. — Как давно вы работаете на Кассандру? — спросила она, чтобы нарушить тишину. Мартин усмехнулся — коротко, с каким-то внутренним смешком. — «На Кассандру»? — переспросил он. — Мы с ней давние друзья. Так что делаю ей хорошие скидки. Почти всё оборудование для собак — лежанки, миски, поводки, игрушки, — она закупает у меня. И я знаю, что это идёт в хорошие руки. Она хороший человек. И её дочь… — он замолчал на секунду, подбирая слова, — …её дочь тоже. При упоминании дочери у Вай внутри всё сжалось. Она сделала вид, что рассматривает этикетку на ближайшем мешке, хотя не видела ни одной буквы. — Давай грузить, — сказала Вай, отрываясь от стеллажа. Мартин кивнул и, не говоря ни слова, взял первый мешок. Вай — второй. Они работали быстро, слаженно, как будто делали это уже сотни раз. Мартин был силён для своих лет — таскал мешки без одышки, только покряхтывал иногда, когда поднимал особенно тяжёлый. Вай не отставала — её руки, привыкшие к собакам, к работе в ангаре, к физическому труду, легко справлялись с двадцатью килограммами. Она даже поймала себя на том, что этот ритм — взять, донести, положить, вернуться — успокаивает её. Как молитва. Как медитация. Через пятнадцать минут все двадцать мешков были аккуратно уложены в кузов пикапа. Вай вытерла лоб тыльной стороной ладони, оглядела свою работу и полезла в карман джинсов за бумажником. — Сколько с меня? — спросила она, доставая потрёпанный кожаный кошелёк. Мартин поднял руку — жестом остановил её, как регулировщик на перекрёстке. — Нет-нет, — сказал он твёрдо. — Этот корм под заказ. И давно оплачен. Кассандра всегда платит вперёд. Вай посмотрела на него — на его доброе, морщинистое лицо, на его спокойные глаза, на руки, которые помогали ей таскать мешки, — и почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не боль. Не страх. Что-то другое, что она не умела называть. Благодарность, наверное. Или надежда — маленькая, слабая, но живучая. — Спасибо, — сказала она. И добавила, помолчав: — Я передам Кассандре. — Передавай, — кивнул Мартин. — И берегите себя там. Вай кивнула, пожелала хорошего дня и вышла на парковку. Солнце уже поднялось выше, заливая асфальт белым, слепящим светом. Пикап стоял там, где она его оставила, — старый, надёжный, с облезшей краской на крыле. Она села за руль, завела двигатель и выехала на дорогу, ведущую обратно к мотелю. В зеркале заднего вида магазин Мартина становился всё меньше — сначала вывеска, потом дверь, потом просто точка на карте. Вай смотрела на дорогу, на поля, на чистое небо, и думала о том, что этот город, который она считала чужим, постепенно становится своим. У него появлялись свои люди — Кассандра, Мартин, Эмили. И Кейтлин. Особенно Кейтлин. Она сжала руль крепче и прибавила газу. Двадцать мешков корма ждали своего часа в кузове, а в мотеле — новая смена, новые заботы, и, может быть, новая встреча. Вай не знала, что скажет Кейтлин, когда увидит её. Не знала, будут ли они говорить о вчерашнем — или сделают вид, что ничего не было. Но одно она знала точно: она ни о чём не жалеет. Ни о танце в баре. Ни о виски на катере. Ни о поцелуе, который прервали чужие фары и чужие люди. Потому что он был настоящим. Потому что Кейтлин была настоящей. И потому что, может быть, впервые за долгое время Вай хотела, чтобы что-то настоящее продолжалось. Дорога вилась между полей, и ветер свистел в приоткрытое окно, играя с её распущенными волосами. Вай улыбнулась — не криво, не насмешливо, а светло, по-настоящему, впервые за этот длинный, тяжёлый день. Она заехала внутрь двора, медленно, аккуратно объезжая вольеры с собаками, которые уже учуяли запах свежего корма и радостно повизгивали, наматывая круги по своим загонам. Пикап мягко затормозил у самого входа в ангар — там, где обычно разгружали поставки. Вай заглушила двигатель, и тишина упала на двор, нарушаемая только птичьим щебетом и далёким лаем. Она вышла из машины, и солнце тут же обрушилось на неё всей своей полуденной мощью. Жара стояла липкая, тяжёлая — такая, что воздух дрожал над раскалённым асфальтом, а тени под деревьями казались единственным спасением. Вай прищурилась, подняла лицо к небу — ни облачка, только белесая дымка на горизонте. Хороший день для того, чтобы таскать двадцатикилограммовые мешки. Отличный день. Она обошла пикап, щёлкнула замком кузова, и металлический борт со скрипом откинулся вниз. Двадцать мешков — зелёных, синих, красных — лежали ровными рядами, плотно прижатые друг к другу, чтобы не скользили во время езды. Вай окинула их взглядом, прикидывая объём работы, и вдруг почувствовала, как по спине стекает капля пота — от шеи, между лопаток, вниз, к пояснице. Рубашка, та самая, серая, в которой она была вчера, прилипла к телу, став почти прозрачной на плечах и груди. Ткань неприятно липла к коже, мешала дышать, стесняла движения. Вай замерла на секунду, оглядела двор — ни души. Кассандра, наверное, в доме с Эмили. Кейтлин… Вай не знала, где Кейтлин, и старалась не думать о ней. Пока старалась. Она подняла руки к вороту рубашки и начала расстёгивать пуговицы. Медленно. Первая — у горла, вторая — на груди, третья — у солнечного сплетения. Пальцы двигались неторопливо, почти лениво — не потому, что она специально тянула время, а потому, что жара делала всё вязким, замедленным, как в полусне. Ткань расходилась, открывая сначала шею — тонкую, загорелую, с выступающей ключицей, потом плечи — сильные, покатые, с едва заметными веснушками от солнца, потом футболку под рубашкой. Серую. Обтягивающую. Ту, которую она надела утром, не глядя, просто потому что она была чистой. Рубашка упала на сиденье пикапа. Вай выдохнула — свободнее, легче, — провела ладонью по влажному лбу и взялась за первый мешок. Он был тяжёлым — все двадцать килограммов качественного, плотного корма, спрессованного в прочный крафтовый пакет. Вай подхватила его за углы, рывком подняла на уровень груди, перекинула на плечо — резко, по-солдатски, как учили когда-то. Мешок лёг удобно, будто всегда там и был. Мышцы рук и спины напряглись, обозначившись под тканью футболки — чёткие линии бицепсов, рельеф предплечий, твёрдые, как канаты. Она пошла к ангару, к широким стеллажам у стены, где обычно хранились запасы. Шаг — уверенный, тяжёлый, кеды негромко ступали по утоптанной земле. В ангаре было чуть прохладнее — тень спасала от палящего солнца, — но ненамного. Вай сбросила мешок на верхнюю полку, поправила, чтобы не упал, и развернулась за следующим. И так раз за разом. Первый мешок. Второй. Третий. Она вошла в ритм — подойти к пикапу, взять, перекинуть на плечо, донести, положить, вернуться. Дыхание стало глубже, чаще. Пот выступил на лбу, на висках, на шее — блестящими дорожками, которые стекали в вырез футболки, исчезая где-то между ключиц. Вай сдула прядь волос, упавшую на глаза, и взялась за четвёртый мешок. Пятый. Шестой. Её тело работало как хорошо отлаженный механизм — мышцы сокращались и расслаблялись в идеальном порядке. Футболка обтягивала каждый изгиб: широкие плечи, талию, руки, которые при каждом движении перекатывались под тканью, обнажая силу, скрытую в этом невысоком, но таком ладном теле. Вены на предплечьях вздулись от нагрузки — тонкие голубые линии, которые рисовали сложные узоры под кожей. Каждый мускул был виден, каждый — от дельтовидных до трапециевидных — работал на полную, и это зрелище было… завораживающим. В доме, у окна кухни, стояла Кейтлин. Она заметила Вай не сразу — сначала услышала звук подъезжающей машины, потом скрип откинутого борта. Подошла к окну, отодвинула кружевную занавеску — и замерла. Вай стояла у пикапа, расстёгивала рубашку. Медленно. Пуговица за пуговицей. Кейтлин смотрела, не дыша, как ткань расходится, открывая сначала шею — тонкую, красивую, с маленькой родинкой у ключицы, которую она заметила ещё вчера, когда они танцевали. Потом плечи — покатые, сильные, покрытые лёгким загаром. Потом футболку — серую, обтягивающую, которая, казалось, была второй кожей. Рубашка упала. Вай вытерла лоб. И Кейтлин вдруг поняла, что не может отвести взгляд. Она смотрела, как Вай берёт первый мешок — легко, будто тот ничего не весит, — как перекидывает его на плечо, как напрягаются мышцы рук, как под тканью проступают линии бицепсов, твёрдые, чёткие, как у атлета. Смотрела, как Вай идёт к ангару — уверенно, тяжело, каждый шаг — как удар, — как сбрасывает мешок на полку и разворачивается, чтобы идти за следующим. Второй. Третий. Четвёртый. Кейтлин прижалась лбом к прохладному стеклу, не замечая, как оно холодит кожу. Её дыхание стало глубже — непроизвольно, неконтролируемо. Она смотрела на Вай, и в голове её, помимо воли, всплывали картинки прошлой ночи. Губы Вай на её губах — твёрдые, настойчивые, но такие нежные. Руки Вай на её талии — сильные, уверенные, прижимающие к капоту так, что не вырваться. Дыхание Вай на её шее — горячее, прерывистое, с лёгким запахом пива и мяты. По телу Кейтлин пробежали мурашки — от затылка до копчика, от плеч до кончиков пальцев. Она медленно закусила губу — неосознанно, привычно, — и не заметила, как сильно, почти до боли. Вай взяла пятый мешок. Её футболка задралась на спине, открывая полоску загорелой кожи над поясом джинсов — узкую, твёрдую, с едва заметной линией позвоночника, которая уходила куда-то вниз, под ткань. Кейтлин проследила эту линию глазами, и в животе у неё что-то сжалось — туго, горячо, как пружина. Она провела языком по пересохшим губам и почувствовала, как тяжело дышит. Грудь вздымалась часто, неровно, и она прижала ладонь к горлу — проверить пульс. Он бешено колотился. Вай перекинула шестой мешок на плечо. Пот стекал по её лицу — от лба, от висков, по щекам, по шее, исчезая за воротом футболки. Капли блестели на солнце, делая кожу влажной, почти прозрачной. Кейтлин смотрела на эти капли, и ей безумно захотелось провести по ним пальцами — по щеке, по шее, по ключицам, — почувствовать подушечками эту влагу, это тепло, эту живую, настоящую Вай. Седьмой мешок. Восьмой. Девятый. Каждое движение Вай было экономным, точным — ни одного лишнего жеста. Она работала как машина, но в этой механичности было что-то невероятно эстетичное, даже красивое. Рельефные мышцы перекатывались под кожей, вены на руках вздувались от напряжения, футболка то натягивалась, открывая каждый миллиметр тела, то собиралась в складки на талии. Кейтлин смотрела, затаив дыхание, и чувствовала, как внутри неё разгорается огонь — медленно, неумолимо, как сухая трава под летним солнцем. Она вспомнила вчерашнюю ночь — как губы Вай ласкали её, как их языки встретились в поцелуе, как Вай прижимала её к капоту, и Кейтлин чувствовала каждую мышцу её тела через ткань одежды. Как руки Вай — сильные, твёрдые, мозолистые — скользили по её спине, по её талии, по бёдрам, оставляя за собой дорожку из огня. Как она, Кейтлин, тонула в этих руках, в этом теле, в этой женщине, и не хотела всплывать. Сейчас, глядя на Вай через окно, она чувствовала то же самое. Желание — острое, почти болезненное, которое скручивало внутренности и заставляло тяжело дышать. Она хотела выбежать из дома, подойти к Вай, обнять её со спины, прижаться грудью к её спине, обхватить руками её талию — и не отпускать. Хотела почувствовать запах её пота — резкий, солёный, живой, — смешанный с запахом корма и летнего дня. Хотела прижаться губами к её шее, к влажной, горячей коже, и целовать, целовать, целовать — долго, медленно, жадно. Вай взяла десятый мешок. Её лицо раскраснелось от жары и усилий, губы приоткрылись, чтобы дышать было легче. Кейтлин смотрела на эти губы — полные, чуть припухшие, — и чувствовала их вкус. Тот самый — горьковатый, тёплый, обещающий. Она провела пальцами по своим губам, вспоминая, и вздрогнула — от прикосновения, от воспоминания, от того, как сильно она этого хотела. Хотела снова. Прямо сейчас. Она закусила губу сильнее — почти до крови, — но не чувствовала боли. Только возбуждение — горячее, влажное, пульсирующее где-то внизу живота, между бёдер. Оно росло с каждым шагом Вай, с каждым мешком, с каждой каплей пота, стекающей по её лицу. Кейтлин непроизвольно сжала бёдра, прижалась ими к подоконнику, ища хоть какого-то трения, хоть какого-то облегчения, но его не было. Только Вай. Только эти мешки. Только это тело, которое она хотела до дрожи, до крика, до потери рассудка. Вай взяла пятнадцатый мешок. Она остановилась на секунду, выпрямилась, потянулась — и Кейтлин увидела, как напряглись мышцы её живота под футболкой: твёрдые, ровные полосы, которые уходили вниз, к ремню джинсов. Она чуть не застонала — вслух, громко, — но вовремя прижала ладонь ко рту. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, как после бега. Щёки горели, в глазах стояла влага — не от слёз, от того, что она не могла справиться с этим наваждением. Вай взяла последний мешок — двадцатый. Отнесла его на полку, поправила стопку. Кейтлин выдохнула — громко, с каким-то всхлипом, — и прижалась лбом к стеклу, закрыв глаза. Внутри неё всё горело. Она хотела Вай. Прямо сейчас. Так сильно, что это было почти невыносимо. Она не могла отвести взгляд. Не могла даже моргнуть, боясь пропустить хоть одну секунду этого зрелища, которое разворачивалось перед ней в золотом свете полуденного солнца. Смотрела, как Вай отставила бутылку с водой. Смотрела, как её пальцы — сильные, уверенные, с коротко стрижеными ногтями — потянулись к подолу серой футболки. И сердце Кейтлин пропустило удар. Вай потянула ткань вверх. Медленно. Так медленно, что это было похоже на пытку — сладкую, мучительную, от которой невозможно отказаться. Сначала открылась тонкая полоска кожи над ремнём джинсов — загорелая, гладкая, с едва заметной дорожкой тёмных волос, уходящей вниз, под плотную ткань. Кейтлин проследила эту дорожку взглядом, и внизу живота у неё что-то сжалось — туго, горячо, как пружина, которую закручивают до предела. Выше. Футболка поползла выше. И тогда Кейтлин увидела живот Вай. Плоский, твёрдый, с едва угадывающимся рельефом, который при спокойном дыхании казался просто гладким, подтянутым, без единого миллиметра лишнего. Солнце скользнуло по открывшейся коже, и она засветилась — тёплая, золотистая, живая. Кейтлин задержала дыхание. Ей показалось, что если она выдохнет, то это видение исчезнет, рассыплется, как мираж в пустыне. Но Вай не исчезла. Она подняла футболку ещё выше — до самой груди, — и тогда стали видны мышцы. Не накачанные, не бодибилдерские — нет, у Вай не было таких. Но было то, что даётся годами физической работы: чёткий, изящный рельеф, который не спрятать ни под какой одеждой. Косые мышцы живота — две тонкие, изогнутые линии, которые сбегали от рёбер к тазу, образуя мягкий, но заметный V-образный переход. Прямая мышца живота — та самая, что даёт «кубики», — проступала лёгкими тенями под кожей. Кейтлин насчитала четыре. Нет, шесть. Едва заметных, не резких, но очевидных, как обещание силы, которая живёт внутри этого небольшого, но такого ладного тела. Кейтлин выдохнула — громко, прерывисто, и не узнала свой голос. Он был хриплым, низким, чужим. Вай вытерла лицо. Сначала одну щёку, потом другую, потом лоб — медленными, круговыми движениями, и ткань футболки скользила по её коже, оставляя влажные разводы. Она провела тканью по шее, по ключицам, и Кейтлин увидела, как двигаются мышцы под кожей — плавно, эластично, как у кошки. Голова Вай запрокинулась, и на секунду она замерла — закрыв глаза, подставив лицо солнцу, просто дыша. Глубоко. Тяжело. С наслаждением. И в этот момент Кейтлин поняла, что смотрит не на женщину, которая вытирает пот. Она смотрит на произведение искусства. Живое. Дышащее. До неприличия желанное. По телу Кейтлин пробежали мурашки — от затылка до копчика, от плеч до кончиков пальцев. Они были такими сильными, такими внезапными, что она вздрогнула и прижалась бёдрами к подоконнику, ища опору. Её дыхание стало глубоким, почти судорожным — грудь вздымалась и опускалась, и она прижала ладонь к горлу, чувствуя, как бешено колотится пульс. Она смотрела на живот Вай. На эти кубики — мягкие, но отчётливые, как волны на спокойной воде. На косые мышцы — две линии, которые вели взгляд вниз, к ремню джинсов, к тому месту, куда она не смела смотреть, но не могла оторваться. На пот — мелкие капли, которые блестели на загорелой коже, собирались в ложбинках между мышцами, стекали вниз, к пупку, оставляя за собой влажные, блестящие дорожки. Кейтлин закусила губу — сильно, почти до крови, — и почувствовала, как низ живота наливается тяжестью, теплом, желанием. Оно росло с каждой секундой, с каждым вздохом Вай, с каждой каплей пота, которая медленно ползла по её телу. Кейтлин сжала бёдра, ища хоть какого-то трения, хоть какого-то облегчения, но его не было. Было только это напряжение — сладкое, мучительное, почти невыносимое. Её соски затвердели под тонкой тканью блузки — она почувствовала это, когда случайно коснулась грудью подоконника, и по телу прошла новая волна дрожи. Она провела языком по пересохшим губам и поняла, что хочет одного: подойти к Вай. Прижаться к ней. Провести руками по этому животу — по этим кубикам, по этим косым мышцам, по этой гладкой, горячей коже, покрытой потом. Она хотела почувствовать под пальцами каждый миллиметр этого тела, каждый мускул, каждый шрам. Она хотела лизнуть эту солёную кожу — на животе, на боках, в ложбинке между кубиками — и услышать, как Вай застонет от её прикосновений. Вай опустила футболку. Медленно. Так же не спеша, как поднимала. Ткань скользнула вниз, скрывая живот, скрывая кубики, скрывая эту идеальную, манящую кожу. Сначала закрылась грудь, потом рёбра, потом живот, и вот Вай снова стояла в своей серой, обтягивающей футболке, мокрой от пота, прилипшей к телу так, что под ней угадывалось всё — но уже не было видно. Кейтлин выдохнула — громко, с каким-то всхлипом, который она не могла сдержать. Ей показалось, что вместе с этим выдохом из неё вышла часть души. Она чувствовала себя опустошённой — и одновременно переполненной до краёв. Внутри неё всё горело. Желание пульсировало где-то внизу живота, тёплое, влажное, неумолимое. Она хотела Вай. Прямо сейчас. Так сильно, что это было почти физической болью. Она смотрела, как Вай берёт бутылку, делает ещё один глоток — жадно, крупными глотками, и капли воды стекают по её подбородку, по шее, исчезают за воротом футболки. Кейтлин проследила взглядом одну каплю — от губ, по подбородку, по шее, до ключицы, — и низ живота отозвался новой, острой вспышкой желания. Она не слышала шагов. Кассандра вошла на кухню тихо — так тихо, как умеют только матери, которые годами привыкли не мешать, не тревожить, но быть рядом. В руке она держала пустую кружку — хотела налить себе чаю, сесть у окна, отдохнуть после утренней возни с документами. Но замерла на пороге. Взгляд её упал на дочь. Кейтлин стояла у окна, вжавшись лбом в стекло, с занавеской, сжатой в побелевших пальцах. Её лицо было раскрасневшимся — яркий, неровный румянец заливал щёки, спускался на шею, исчезал за воротом блузки. Губы — прикушенные, влажные, чуть припухшие. Дыхание — глубокое, частое, почти паническое. И глаза. Её глаза — широко раскрытые, тёмные, блестящие — были устремлены куда-то за окно, и в них читалось такое жадное, такое отчаянное желание, что Кассандра почувствовала, как внутри неё самой что-то дрогнуло. Проследив за взглядом дочери, она поняла. В серой, обтягивающей футболке, мокрой от пота, с растрёпанными волосами и раскрасневшимся лицом была Вайолет. Она только что опустила футболку — Кассандра не видела этого, но догадалась. По позе Кейтлин. По её дыханию. По тому, как она вцепилась в занавеску, будто тонула и хваталась за последнюю соломинку. Кассандра замерла на секунду. Другую. Третью. В голове у неё всё встало на свои места. Вчерашний вечер — белая рубашка, юбка карандаш, жемчуг. «Мы просто выпьем пива, мам. Как коллеги». И это «как коллеги», которое она произнесла с таким выражением, что Кассандра сразу поняла: всё сложнее. Намного сложнее. И сегодняшнее утро — Кейтлин не вышла к завтраку, сказалась больной, но не спала — Кассандра слышала, как она ходит по комнате, как открывает и закрывает шкаф, как тяжело вздыхает. И вот теперь — это. Этот взгляд. Это тело, вжатое в окно. Эта дрожь, которую невозможно скрыть. Кассандра не была наивной. Она прожила долгую жизнь, видела многое — и любовь, и потерю, и страсть, и разочарование. Она знала, как выглядит женщина, которая смотрит на ту, кого хочет. И сейчас Кейтлин выглядела именно так. Она сделала шаг вперёд. Кружка в её руке чуть звякнула — коснулась края стола. Кейтлин не пошевелилась. Не услышала. — Милая, — сказала Кассандра, и голос её прозвучал ровно, как всегда, — будто она спрашивала о погоде или о том, что на ужин. — Ты уже всё сделала? Кейтлин вздрогнула так, будто её ударило током. Она резко обернулась — слишком резко, слишком испуганно, — и занавеска выпала из её пальцев. — О боже! — выдохнула она, и голос её был хриплым, сорванным, чужим. Её лицо было красным — не просто румяным, а пунцовым, как у подростка, которого застали за чем-то постыдным. Глаза расширились, зрачки всё ещё были расширены, дыхание — неровным. Она выглядела так, будто её только что разбудили от глубокого сна, или — наоборот — вырвали из самого сладкого кошмара, в который она провалилась с головой. — Я… я просто… — Кейтлин судорожно провела рукой по волосам, поправляя то, что не было растрёпано. — Я забыла, что я… готовка… овощи… Кассандра смотрела на неё и молчала. В её глазах не было осуждения. Не было насмешки. Только то, что всегда было — любовь, усталость и какое-то древнее, материнское всепонимание, которое не нуждается в словах. Но уголки её губ чуть дрогнули. Всего на миллиметр. Вверх. В едва заметной, почти незаметной улыбке — не злой, не ехидной, а какой-то… тёплой. И лукавой. Как будто она говорила: Я всё вижу, дочка. И я рада за тебя. Даже если ты сама ещё не готова это признать. — Овощи, говоришь? — переспросила Кассандра, и в её голосе не было ни капли иронии — только мягкость. — Ну, тогда иди режь их. А то обед без салата останется. Кейтлин кивнула — быстро, нервно, и схватилась за нож, лежащий на разделочной доске. Её пальцы дрожали, и она сжала рукоятку так сильно, что костяшки побелели. Кассандра постояла ещё секунду, глядя на дочь — на её покрасневшие щёки, на её трясущиеся руки, на её взгляд, который то и дело возвращался к окну, за которым Вай уже садилась в пикап. И улыбнулась — уже открыто, но всё ещё молча. Она повернулась и вышла из кухни так же тихо, как и вошла. В коридоре она остановилась, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Она не знала, что произошло между Кейтлин и Вай вчера. Не знала, что будет дальше. Но знала одно: её дочь, которая последние годы жила как в тени — тени неудачного брака, тени бывшего мужа, тени собственных страхов, — сейчас, в этот самый момент, стояла у окна и смотрела на другую женщину так, как смотрят только на тех, кто способен вытащить тебя из этой тени. Навсегда. И Кассандра улыбнулась — в темноту коридора, в пустоту, в своё собственное сердце. Кейтлин взяла нож на столе, глядя на морковь, которую нужно было нарезать, и не видя её. Перед глазами у неё всё ещё было тело Вай — живот, кубики, пот, стекающий по коже. Она встряхнула головой, глубоко вздохнула и прижала ладонь к горящей щеке. Нож замер в её руке. Морковь, наполовину нарезанная тонкими кружочками, лежала на разделочной доске, но Кейтлин не видела её. Не видела ничего, кроме того, что стояло перед глазами — серой футболки, мокрой от пота, тела, которое изгибалось под тяжестью мешков, кубиков на животе, блестящих на солнце. Она положила нож. Медленно, чтобы не порезаться — дрожь в пальцах не унималась. Отошла от стола, прислонилась спиной к холодильнику. Холодный металл проник сквозь тонкую ткань блузки, но не остудил — только подчеркнул жар, который горел внутри неё. Что со мной происходит? Она закрыла глаза и увидела Вай. Не ту Вай, которая стояла у пикапа минуту назад, а ту, которая целовала её вчера у капота. Губы — твёрдые, настойчивые, но такие нежные. Руки — сильные, уверенные, прижимающие к металлу так, что невозможно вырваться. Дыхание — горячее, прерывистое, смешанное с запахом пива и чего-то своего, только Вай. Кейтлин почувствовала, как низ живота снова наливается тяжестью. Как между бёдер становится влажно, и она непроизвольно сжимает их, ища хоть какого-то трения, хоть какого-то облегчения. Но его нет. Есть только это желание — острое, почти болезненное, которое она не может унять уже вторые сутки. Я хочу её. Боже, как же я хочу её. Кейтлин открыла глаза. В кухне было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, которые она прожигала в своих мыслях. Она посмотрела на свои руки — они всё ещё дрожали. Прижала ладони к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Это было уже невозможно скрыть. Невозможно запереть обратно в ту клетку, где это желание томилось годами. Оно вырвалось — огромное, голодное, не терпящее отсрочек. И Кейтлин поняла, что больше не хочет его прятать. Не хочет притворяться, что она «просто начальница» или «просто мать». Она — женщина. Которая хочет другую женщину. Которая уже слишком долго ждала. Годы без секса сказали своё. Но дело было не только в этом. Дело было в Вай. В том, как она смотрит. Как молчит. Как смеётся — редко, но так, что хочется смеяться вместе с ней. Как защищает — негромко, без лишних слов, но так, что чувствуешь себя в безопасности впервые за много лет. Кейтлин провела руками по лицу, по шее, по ключицам — просто чтобы почувствовать что-то, кроме этого жара. Её пальцы замерли на вороте блузки, и она вдруг представила, что это не её руки — что это руки Вай. Грубые, мозолистые, но такие нежные, когда они касаются её кожи. — Чёрт, — прошептала она в пустоту кухни. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она оттолкнулась от холодильника, подошла к раковине, открыла кран с холодной водой. Подставила запястья под струю — там, где бился пульс, где кожа была тонкой и чувствительной. Вода была ледяной, но внутри всё равно горело. Она посмотрела в окно. Вай уже уехала — пикапа не было. Только пустой двор, только солнце, только пыль, медленно оседающая на гравий. Кейтлин выключила воду, вытерла руки о полотенце. Вернулась к столу, взяла нож. Морковь всё ещё ждала. Но мысли были не здесь. Но в груди у неё пело. Впервые за долгие годы — пело.