Судьба, что привела меня к тебе.

Утро не торопилось. Солнце лениво пробивалось сквозь жалюзи, разрезая полумрак спальни на тонкие, золотистые полосы, которые ложились на смятые простыни, на подушки, хранившие тепло их тел, и на их сплетённые ноги. Воздух в комнате был густым, тёплым, наполненным остатками ночной близости — сладкой, уютной, немного пьянящей, как старое вино, которое не хочется допивать, потому что боишься, что оно закончится. Где-то за окном чирикали птицы, где-то проехала машина, но эти звуки были откуда-то из другого мира, не имеющего к ним отношения. Вайолет поднялась с кровати первая. Бесшумно, как кошка, она скользнула из объятий Кейтлин, оставив после себя холод на простыне и тепло в сердце. Кейтлин не открывала глаз — она наблюдала сквозь ресницы, не желая разрушать эту хрупкую, утреннюю магию. Вай стояла спиной к ней, и Кейтлин смотрела на неё — на широкие, сильные плечи, на плавный изгиб позвоночника, на татуировку, которая покрывала всю спину. Чёрные, замысловатые линии тянулись от лопаток до поясницы, обвивая позвонки, как плющ — старый дуб. Кейтлин знала каждую линию, каждый завиток. Она изучала их ночью — губами, пальцами, языком. Но сейчас, при свете утра, татуировка казалась ещё более живой, ещё более таинственной. А потом она заметила полосы. Еле заметные, красноватые, на коже Вай — следы от ногтей, которые остались после их страсти. Кейтлин невольно хихикнула — тихо, счастливо, прикрыв рот ладонью, чтобы Вай не услышала. Ей стало и стыдно, и гордо одновременно. Она оставила свой след. Буквально. На теле этой женщины, которая стала для неё всем. Вай подошла к шкафу, открыла его, и Кейтлин наблюдала, как её руки — сильные, уверенные, с длинными пальцами — перебирают вещи. Она достала футболку — простую, серую, ту самую, которую Кейтлин любила больше всего, потому что она пахла Вай даже после стирки. Надела её — ткань скользнула по плечам, по спине, скрывая татуировку, но Кейтлин уже запомнила её навсегда. Потом джинсы — Вай натянула их, и Кейтлин смотрела, как ткань обтягивает её бёдра, как она застёгивает пуговицу, как молния с тихим звуком встаёт на место. Потом рубашка — чёрная, свободная, расстёгнутая, которая делала её ещё более небрежно-красивой. — Я приготовлю кофе, — проговорила Вай, и её голос был хриплым, сонным, таким домашним, что у Кейтлин сжалось сердце. Она скрылась из спальни, и Кейтлин осталась одна — лежать на смятых простынях, вдыхать запах, который остался на подушке, и улыбаться. Улыбаться так широко, что щёки болели. В её мыслях была ночь. То, как Вай шептала её имя. То, как её руки блуждали по телу, как губы находили самые чувствительные места, как они двигались в унисон, как мир переставал существовать. Это было хорошо. Это было лучше, чем всё, что было до. Это было «наконец-то». Недолго думая, Кейтлин тоже поднялась. Оделась — вчерашний свитер, мягкий, серый, с высоким воротом, который скрывал следы от поцелуев на шее. Джинсы — те самые, в которых она была вчера, когда приехала к Вай. Они ещё помнили ту ночь — помнили, как Вай расстёгивала их дрожащими пальцами, как стягивала с бёдер, как бросала на пол, не глядя. Кейтлин улыбнулась этой мысли и пошла на кухню. Вай стояла у плиты, разливая кофе по кружкам. Чёрный, густой, пахнущий шоколадом и чем-то ещё, что Кейтлин не умела называть. Она подошла сзади, обняла Вай за талию, прижалась щекой к её спине. Почувствовала, как напряглись мышцы под тканью рубашки — на секунду, а потом расслабились, поддаваясь. Вай накрыла её руки своей ладонью, погладила, и Кейтлин закрыла глаза, вдыхая запах кофе и Вай, смешанный в одно целое. Они завтракали не спеша. Сидели за маленьким столом, лицом к лицу, и время для них остановилось. Кейтлин смотрела, как Вай подносит кружку к губам, как её кадык двигается, когда она делает глоток, как она смотрит на неё поверх кружки — с той нежностью, от которой внутри всё переворачивается. Они болтали — о пустяках, о погоде, о собаках, которые заждались их в мотеле. Смеялись — тихо, счастливо, запрокидывая головы. И этот смех был лучшей музыкой, которую Кейтлин когда-либо слышала. Потом Вай сказала: «Надо ехать». И Кейтлин кивнула. Накинула куртку — кожаную, ту самую, которую Вай вчера стянула с плеч Кейтлин в порыве их страсти. Вай надела берцы — тяжёлые, чёрные, с толстой подошвой, — и они вышли из дома. Дорога до мотеля была короткой, но они не торопились. Вай вела машину одной рукой, второй — держала Кейтлин за руку. Их пальцы были переплетены, и Кейтлин смотрела на это и думала, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой целой. Словно все пазлы встали на места. Словно она наконец-то вернулась домой — не в здание, не в место, а в состояние. В состояние «с ней». Припарковав старенький пикап у знакомого дома, Вай заглушила мотор. Мгновение они просто сидели, не желая нарушать эту идиллию. В салоне пахло кофе, кожей и их утром — тем самым, которое Кейтлин хотела запомнить навсегда. Потом они вышли из машины. Вай — в своей чёрной рубашке, расстёгнутой на груди, в берцах, которые глухо ступали по гравию. Кейтлин — в свитере, джинсах и кожаной куртке, которая скрипела при каждом движении. И когда они направились к дому, Вай, словно невзначай, протянула руку и аккуратно взяла ладонь Кейтлин, переплетая их пальцы. Этот простой жест был громче любых слов. Кейтлин почувствовала, как её пальцы отвечают — сжимаются, гладят, обещают. Их взгляды встретились. В серых глазах Вай плескалась нежность — такая глубокая, что Кейтлин на секунду забыла, как дышать. В её собственных глазах, наверное, отражалось то же самое — чистое, безоговорочное счастье. Лёгкие, едва заметные улыбки коснулись их губ одновременно. По мере их приближения тишину нарушил дружный лай. Собаки в вольерах, завидев знакомую фигуру Вай и её спутницу, тут же подняли гвалт. Они прыгали, виляли хвостами, тыкались носами в сетку, приветствуя свою главную человеку. Кейтлин улыбнулась, глядя на это, и вдруг поняла, что эти собаки — часть её семьи. Их семьи. Кассандра, услышав знакомый собачий хор, решила выглянуть. С кружкой ароматного чая в руке — дымящегося, с веточкой мяты, — она неспешно вышла на крыльцо. Её взгляд тут же упал на приближающуюся пару. Первое, что она увидела, были их сцепленные руки. А затем — то, как они смотрели друг на друга. Будто вокруг никого не было. Будто весь мир сузился до них двоих. Кассандра не смогла сдержать улыбки — широкой, тёплой, которая морщила уголки глаз и делала её моложе на десять лет. В этом простом, неспешном шествии было столько гармонии и нежности, что сердце матери радовалось. Не дойдя нескольких метров до крыльца, Вай мягко остановилась и повернулась к Кейтлин. Та вопросительно заглянула ей в глаза, и Вай улыбнулась — той своей редкой, тёплой улыбкой, которую берегла только для неё. Её большой палец ласково погладил тыльную сторону ладони Кейтлин — раз, другой, третий, — и в этом прикосновении было всё. — Я начну работать, — прошептала Вай, и её голос был мягким, как этот утренний свет. — Присоединяйся чуть позже. Кейтлин кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок — не от грусти, от благодарности. Вай давала ей время. Время поговорить с матерью, время прийти в себя, время просто побыть. — Хорошо, — ответила она, и её голос дрогнул. И в следующее мгновение, поддавшись порыву, который был сильнее её, Кейтлин чуть приподнялась на носочках и потянулась к Вай. Её губы нашли губы Вай — нежно, аккуратно, почти целомудренно. Кожанная куртка скрипнула, когда Кейтлин придвинулась ближе, и она почувствовала под пальцами мягкую ткань чёрной рубашки Вай. Это не было похоже на страстные поцелуи прошлой ночи — жадные, голодные, полные отчаяния и надежды. Это была печать. Обещание. Подтверждение того, что всё, что между ними произошло, — реально. Что они не проснутся. Что это — всерьёз. Поцелуй длился всего секунду — или вечность. Кейтлин не знала. Она чувствовала только губы Вай — мягкие, тёплые, пахнущие кофе, — и хотела, чтобы этот момент не кончался. Но Вай отстранилась первой — не потому, что не хотела, а потому, что знала: надо идти. Кейтлин нехотя отпустила её тёплую руку и направилась к крыльцу, к ожидавшей её матери. Вайолет, заметив Кассандру, коротко кивнула ей — уважительно, по-свойски. Кассандра кивнула в ответ, и в этом безмолвном жесте было столько: и принятие, и благословение, и тихая радость за дочь. Развернувшись, Вай уверенным шагом направилась к ангару, где её ждала работа. Берцы глухо стучали по земле, чёрная рубашка развевалась на ветру. Кейтлин поднялась по ступеням. Дерево скрипнуло под её весом — старый, знакомый скрип. Её щёки слегка заалели под пристальным, но добрым взглядом матери. Она провела рукой по рукаву кожаной куртки — там, где кожа была особенно мягкой, — и опустила глаза. — Вижу, всё прошло отлично, — мягко произнесла Кассандра, и в её голосе не было ни капли осуждения, лишь искренняя радость за дочь. Кейтлин смущённо опустила глаза. В её мыслях молниеносно пронеслись обрывки воспоминаний о ночи: тихий шёпот, горячие прикосновения, переплетённые тела и чувство абсолютного единения. Она невольно закусила нижнюю губу — привычка, от которой не могла избавиться с детства, — пытаясь унять бурю эмоций. — Я ничего тебе не скажу, — тихо произнесла она, и румянец на её щеках стал ещё ярче. С этими словами она быстро скользнула в дом, оставляя мать одну на крыльце. Дверь за ней закрылась с тихим, привычным стуком. Кейтлин прислонилась к ней спиной, чувствуя, как кожанная куртка скрипит от движения, закрыла глаза и выдохнула — долго, с облегчением. Внутри всё пело. А Кассандра осталась стоять на крыльце. Она глубоко вдохнула свежий утренний воздух, пахнущий листьями и дымом, сделала глоток остывающего чая и счастливо улыбнулась. Иногда слова были не нужны. Всё было написано на сияющем лице её дочери. В том, как она поправляла ворот свитера. В том, как её пальцы дрожали, когда она касалась кожаной куртки. В том, как она закусила губу, пытаясь скрыть улыбку. Кассандра смотрела вслед Вай, которая уже возилась в ангаре — в своей чёрной рубашке, расстёгнутой на груди, в берцах, оставляющих следы на влажной земле, — и думала о том, как странно и прекрасно устроена жизнь. Кассандра простояла на крыльце ещё какое-то время, не торопясь уходить. Она прислонилась спиной к деревянной стене, закрыла глаза и просто дышала — глубоко, ровно, наслаждаясь каждым вдохом. Воздух был свежим, как никогда, — пахло прелыми листьями, влажной землёй и чем-то сладким, неуловимым, что бывает только ранней осенью, когда лето уже отпустило, а зима ещё не пришла. Солнце уже поднялось выше, и его лучи — неяркие, но тёплые — касались лица, согревая, обещая хороший день. Где-то вдалеке лаяли собаки — уже не тревожно, а приветственно, привычно. Кассандра улыбнулась своим мыслям и открыла глаза. Чай в кружке давно остыл, и она сделала последний глоток — горьковатый, с мятным послевкусием, — потом повертела кружку в руках, посмотрела на свет, на тонкие трещинки на эмали, которые появились ещё тогда, когда Кейтлин была маленькой и роняла посуду. Она вошла в дом. В прихожей было тихо — только часы тикали на стене, отмеряя секунды. Кассандра прошла на кухню, открыла кран, и тёплая вода полилась на кружку, смывая остатки чая. Она мыла её медленно, задумчиво, губкой, которая давно просила замены, но рука не поднималась выбросить — слишком много воспоминаний было с ней связано. Потом поставила кружку на полоску к другим, таким же старым, потёртым, и вытерла руки о кухонное полотенце. В доме было тихо. Кейтлин, наверное, была в своей комнате. Кассандра слышала приглушённые шаги наверху, скрип половиц, который знала с закрытыми глазами. Она не торопилась — дала дочери время. Время переодеться, время прийти в себя, время просто побыть одной после того, как мир перевернулся. Погода была слегка прохладной — несмотря на солнце, которое уже выглянуло из-за облаков и заливало двор золотистым светом, в воздухе чувствовалась осень. Не та, что пробирает до костей, а та, что обнимает, как любимый свитер, — мягкая, уютная, немного грустная. Кассандра накинула на плечи старую шаль — шерстяную, с бахромой, которую связала ещё в молодости, — и подошла к окну. За стеклом двор жил своей жизнью: Вай уже возилась в ангаре, собаки приветствовали её радостным лаем, ветер шевелил листву на деревьях, срывая редкие жёлтые листья. Кейтлин спустилась через несколько минут. Она переоделась в более удобную и домашнюю одежду — мягкие серые штаны, свободный свитер, который сползал с плеча, и тёплые носки. Волосы она распустила, и они падали на плечи лёгкими волнами. Кассандра, услышав шаги, повернулась от окна, и их взгляды встретились. Кейтлин улыбнулась — неловко, смущённо, как подросток, которого застали за чем-то постыдным. Щёки её чуть порозовели, и Кассандра увидела в этой улыбке ту самую Кейтлин, которую помнила с детства — уязвимую, открытую, настоящую. Она улыбнулась в ответ — мягко, тепло, без тени осуждения или насмешки. Только любовь. Кейтлин подошла к чайнику, стоящему на плите, — старому, эмалированному, с отколотым носиком, который грел воду уже лет двадцать. Налила в него воду из-под крана, поставила на плиту и щёлкнула конфоркой. Голубой огонь лизнул дно, и воздух на кухне наполнился тихим, успокаивающим шипением. Потом она повернулась к матери, прислонившись ягодицами к столешнице, и сложила руки на груди. Её взгляд — всё ещё смущённый, но уже более спокойный — встретился с взглядом Кассандры. Тишина повисла между ними, но не неловкая, а та, которая бывает, когда все слова уже сказаны и осталось только чувствовать. — Так и будешь молчать? — спросила Кассандра, и в её голосе слышалась улыбка — мягкая, чуть лукавая, как у кошки, которая знает, что ей не ответят, но всё равно ждёт. Кейтлин улыбнулась, закатила глаза — по-детски, по-домашнему, как делала всегда, когда мать заставала её врасплох. Этот жест был таким родным, что у Кассандры сжалось сердце. — И что же ты хочешь услышать? — ответила Кейтлин, и в её голосе слышалась лёгкая, тёплая насмешка. — Кажется, ты и так всё поняла. — Я не прошу подробностей, — Кассандра сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. — Просто я... очень рада за тебя. Она подошла к дочери вплотную и подняла руку. Пальцы — морщинистые, с золотым колечком на безымянном, которое она не снимала тридцать лет, — коснулись волос Кейтлин. Кассандра провела по ним медленно, от виска до плеча, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Потом её ладонь скользнула по щеке Кейтлин — мягко, почти невесомо, как в детстве, когда та болела и мать проверяла, не поднялась ли температура. — А теперь держись за неё, — сказала Кассандра, и голос её стал твёрже, но не жёстче, — и не отпускай. Несмотря ни на что. Кейтлин заглянула в глаза матери — ясные, с сеточкой морщин в уголках, которые появились от бессонных ночей и пережитых бурь. В них не было ни капли сомнения — только уверенность, только вера, только та самая материнская сила, которая держит мир на своих плечах. Кейтлин кивнула, и на её глазах выступили слёзы — не грустные, светлые, как это утро за окном. Она улыбнулась сквозь них, и Кассандра улыбнулась в ответ. Потом Кассандра опустила руку, развернулась и вышла из кухни — не спеша, спокойно, оставляя дочь одну с её мыслями и закипающим чайником. Её шаги затихли в коридоре, и Кейтлин услышала, как открылась и закрылась дверь в комнату матери. Чайник закипел быстро. Кейтлин выключила конфорку, подождала, пока пар перестанет идти таким бешеным столбом, и налила себе кипяток в кружку — большую, глиняную, которую слепила Эмили в школе на уроке керамики. Заварка, сахар, ложка — всё делалось на автомате, но мысли были далеко. Она не спеша попила чай — горячий, терпкий, с лёгкой горчинкой, — и поставила кружку в раковину. Потом взялась за уборку. Быструю, не слишком тщательную, но достаточную, чтобы отвлечься. Протёрла пыль со столов, подмела пол, сложила разбросанные журналы на полку. Всё это время в голове крутились обрывки утра — улыбка Вай, её тёплые пальцы, сплетённые с её пальцами, поцелуй на крыльце, который был как обещание. Кейтлин чувствовала, как внутри неё разливается покой — не тот, временный, а глубокий, как корни старого дуба. Когда уборка была закончена, она накинула лёгкую старую куртку и вышла на улицу. Солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на землю под острым углом, вытягивая длинные тени от деревьев и вольеров. Воздух был свежим, чистым, пахло прелыми листьями и чем-то неуловимо родным. Кейтлин направилась к ангару. Шла не спеша, наслаждаясь каждой секундой — тем, как гравий хрустит под подошвами, как ветер играет с её волосами, как в груди разливается то самое чувство, которое она так долго подавляла. Счастье. Простое, беззащитное, настоящее. В ангаре Вай уже вовсю работала. Кейтлин застала её в вольерах — она переходила от одного к другому, меняла корм в мисках, подливала свежую воду. И при этом говорила — негромко, ласково, так, как говорят только с теми, кто не может ответить, но всё понимает. — Привет, как дела? — Вай наклонилась, погладила большого лохматого пса, который радостно вилял хвостом. — Скучали без меня? А ты? Не хулиганили? Знаю, знаю, соскучились. Собаки отвечали ей радостным лаем, визгом, тыкались носами в её ладони. Вай улыбалась — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую Кейтлин видела только здесь, среди этих животных. Она была в своей стихии — спокойная, уверенная, счастливая. Кейтлин замерла на входе, наблюдая. Ей не хотелось нарушать эту гармонию, но собаки заметили её раньше, чем Вай. Они оживились, начали лаять громче, махать хвостами, приветствуя вторую свою человеку. Вай подняла голову и перевела взгляд с собак на Кейтлин. В её глазах зажглось что-то тёплое — как будто она ждала, как будто боялась, что Кейтлин не придёт, и теперь не могла скрыть облегчения. Кейтлин подошла ближе, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Нужна помощь? — спросила она, и голос её прозвучал мягко, почти нежно. Вай выпрямилась, отряхнула руки о джинсы, и Кейтлин заметила, как на её пальцах остались следы от корма — мелкие крошки, которые она сдула, не глядя. Она подошла к Кейтлин — не спеша, вразвалочку, как ходила всегда, когда была расслаблена. — Я уже думала, не придёшь, — сказала Вай, и в её голосе не было упрёка — только лёгкая, едва уловимая нотка уязвимости, которую она так старательно прятала. — Как же я могу не прийти? — ответила Кейтлин, и в этих словах было всё — и любовь, и обещание, и «ты — моё утро, мой день, моя ночь». Вай усмехнулась — криво, по-своему, но в этой усмешке не было колючести, только тепло, только «я тоже тебя люблю». — Намечай фронт работ, начальник, — проговорила Кейтлин, улыбаясь, и в её глазах заплясали чёртики. — Разве не ты тут начальник? — Вай приподняла бровь. — Да, но думаю, мы могли бы поменяться ролями, — Кейтлин рассмеялась, и её смех разнёсся по ангару, отражаясь от стен, смешиваясь с собачьим лаем. Вай улыбнулась — широко, открыто, без привычной защиты. — Ладно, — сказала она и кивнула в сторону стойки, где лежали документы и папки с собаками. Они подошли к стойке вместе. Кейтлин взяла в руки список — потрёпанный, с пятнами от кофе, исписанный разными почерками. Там была информация о собаках, которых должны были забрать: дата, время, имена новых хозяев. Кейтлин пробежалась глазами по строчкам, чувствуя, как Вай стоит рядом — так близко, что их плечи почти касаются. — Так, — сказала Кейтлин, водя пальцем по бумаге. — Я пойду выгуляю Ричи, Твикса и Микки. Их заберут завтра. — Хорошо, — кивнула Вай. — Тебе нужно будет подготовить Лаки и Зевса, — Кейтлин подняла взгляд на Вай. — За ними приедут после обеда. — Поняла, — Вай кивнула, и их взгляды встретились. Секундное молчание. Тишина, наполненная только их дыханием и далёким лаем собак. Кейтлин смотрела в глаза Вай — тёмные, спокойные, бездонные — и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Взгляд Вай был лёгким, почти прозрачным, как это осеннее небо за окном. В нём не было напряжения, не было страха — только покой. Только уверенность. Только «я здесь, я с тобой, и мне хорошо». Кейтлин сглотнула. Ей вдруг захотелось коснуться её — просто коснуться, чтобы убедиться, что это реально. Она сокращая расстояние, и её рука поднялась сама собой. Пальцы — тонкие, чуть дрожащие — провели по щеке Вай, по скуле, по шраму на брови, который она теперь знала наизусть. Кожа Вай была тёплой, мягкой, и Кейтлин почувствовала, как Вай чуть склонила голову, прижимаясь к её ладони — доверчиво, как кошка, которая подставляет живот, зная, что её не ударят. Потом Кейтлин потянулась к Вай и нежно коснулась её губ. Поцелуй был лёгким, аккуратным — почти невесомым, как первый снег, который тает, не успев упасть на землю. В нём не было страсти прошлой ночи, не было жадности — только нежность, только благодарность, только «я здесь, и я никуда не уйду». Вай ответила — мягко, не размыкая губ, просто принимая, просто чувствуя. — Удачи, — прошептала Кейтлин, отстраняясь, и её губы всё ещё хранили тепло Вай. Вай усмехнулась — коротко, тепло, с той лёгкой, неуловимой усмешкой, которая появлялась на её лице, когда она чувствовала себя в безопасности. — Она давно со мной, — ответила Вай, и в её голосе не было хвастовства — только спокойная, тихая уверенность человека, который привык полагаться только на себя. Они развернулись и пошли к вольерам — каждая к своим собакам. Кейтлин открыла клетку Ричи — большого, лохматого пса, который тут же бросился к ней, виляя хвостом. Она наклонилась, погладила его, и он лизнул её в щёку, оставив мокрый, тёплый след. Кейтлин рассмеялась, и её смех смешался со смехом Вай, которая возилась с Зевсом в соседнем вольере. Кейтлин справилась с тремя поводками не без труда. Ричи, самый крупный и нетерпеливый, всё норовил рвануть вперёд, путая её шаги, Твикс крутился под ногами, норовя обмотать поводок вокруг её лодыжек, а Микки — спокойный, сонный — просто шёл рядом, иногда поднимая голову и глядя на неё преданными, чуть грустными глазами. Она застегнула калитку, ведущую с территории мотеля, и они вышли на узкую, посыпанную гравием тропинку, что вилась вдоль старого забора к полю. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть воздух, но не настолько, чтобы стало жарко. Осень дышала в спину лёгким, освежающим ветерком, и листья, кружась, падали под ноги, шурша, как старая, добрая колыбельная. Кейтлин шла медленно, позволяя собакам обнюхивать каждый куст, каждый столб, каждую высохшую лужу. Ричи тянул поводок, нетерпеливо повизгивая, Твикс семенил сбоку, задирая голову и поглядывая на неё так, будто хотел спросить: «Мы правильно идём? Мы туда?», а Микки, самый молчаливый из троих, просто шёл, иногда касаясь носом её ладони, напоминая о себе. Она думала о Вай. О том, как та стояла в ангаре, в своей чёрной расстёгнутой рубашке, в берцах, которые делали её выше, и улыбалась — той улыбкой, от которой у Кейтлин до сих пор теплело в груди. Она думала о том, как они целовались утром — легко, почти невесомо, и как в этом поцелуе было больше смысла, чем в любых словах. И о том, как Вай сказала: «Удача давно со мной», — и в этом была вся она. Уверенная. Сильная. И такая уязвимая внутри, что Кейтлин хотелось обнять её и никогда не отпускать. Она улыбнулась своим мыслям и потрепала Микки за ухом. А Вай тем временем работала. Уборка вольеров была делом привычным, почти медитативным — она брала шланг, смывала остатки корма и грязи с бетонного пола, чистила поилки, меняла подстилки. Собаки, временно переселенные в соседние загоны, наблюдали за ней с любопытством, повизгивая и постукивая хвостами о сетку. Она работала быстро, без лишних движений, её руки помнили каждое действие, и мысли текли плавно, как вода из шланга. Она думала о Кейтлин. О том, как та стояла на пороге ангара, в своей кожаной куртке, с распущенными волосами, которые ветер шевелил, и улыбалась ей. О том, как она коснулась её щеки — нежно, почти благоговейно, — и как её пальцы пахли чаем и домом. О том, как она сказала: «Я приду помочь чуть позже, как же я могу не прийти?», — и Вай вдруг поняла, что больше не боится. Ничего. Ни Кристиана, ни будущего, ни того, что всё может рухнуть. Потому что Кейтлин была рядом. И это было главное. Закончив с уборкой, она перешла к тренировкам. Первым был Зевс — немецкая овчарка, тёмно-рыжая, почти чёрная на спине, с умными, внимательными глазами и стоячими ушами, которые ловили каждый звук. Вай открыла клетку, и Зевс тут же встал, потянулся, хрустнув позвоночником, и ткнулся носом в её ладонь — сухой, тёплый, требовательный. Она нацепила на его ошейник поводок — короткий, тренировочный, — и они вышли на площадку. Оборудование блестело от утренней росы. Барьеры — деревянные, разной высоты, от полуметра до почти двух. Горки-бумы — узкие, с рифлёной поверхностью, ведущие вверх и резко обрывающиеся вниз. Пеньки для прыжков, разной ширины и формы, расставленные зигзагом. Тоннели — мягкие, брезентовые, длиной в несколько метров, которые сворачивались в трубу. Слалом — десяток металлических шестов, врытых в землю, через которые собака должна была пробегать змейкой. Вай любила это место. Здесь, среди этих препятствий, она чувствовала себя не просто работницей, а частью чего-то большего — мира, где всё просто, где нет места лжи и страху. — Рядом, — скомандовала она, и Зевс тут же прижался к её левой ноге, застыв в ожидании. Она отстегнула поводок, и пёс, не дожидаясь дальнейших указаний, поднял голову, глядя на неё в упор — готовый, сосредоточенный. — Вперёд, — кивнула она, и Зевс сорвался с места. Он взял первый барьер легко, даже изящно, перепрыгнув его, как олень. Второй — выше — тоже, приземлившись мягко, без единого звука. Горку-бум он прошёл с осторожностью, но без страха — Вай учила их не бояться высоты, и Зевс был одним из лучших учеников. На пеньках он сбавил скорость, аккуратно переставляя лапы, не задевая края. В тоннель нырнул, почти не раздумывая, и вылетел с другого конца, отряхиваясь, как выдравшаяся из воды рыба. А слалом — его коронка — он прошёл виртуозно, змейкой, между шестами, ни разу не сбив ни одного. — Хорошо, — сказала Вай, когда он вернулся к ней, тяжело дыша, с высунутым языком и счастливыми глазами. Она погладила его по голове, по шее, по бокам, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, ровно, сильно. — Молодец. Она дала ему отдохнуть, присев на корточки рядом. Зевс положил голову ей на колено, и Вай смотрела на него, на его умные, спокойные глаза, и думала о том, что дисциплина — это не про подчинение. Это про доверие. Про то, чтобы знать, что кто-то ведёт тебя, и верить, что этот кто-то не подведёт. Как она верила Кейтлин. Как Кейтлин верила ей. Потом были другие собаки. Лаки — весёлый, непоседливый, которому всё время хотелось бежать быстрее, чем он мог. Вай учила его замедляться, думать, прежде чем прыгать. Рекс — старый, мудрый пёс, который уже не брал высокие барьеры, но с удовольствием проходил тоннели, шумно сопя в брезент. Дейзи — маленькая, юркая, которая проскальзывала между шестами слалома так быстро, что Вай не успевала моргнуть. Каждая собака была уникальной, и каждая требовала своего подхода — где-то строже, где-то мягче, где-то просто тихого слова и ласкового прикосновения. К концу тренировки Вай устала, но та усталость была приятной — той, что разливается по телу теплом, когда знаешь, что день прожит не зря. Она сидела на скамейке у края площадки, смотрела, как собаки резвятся в большом вольере, и ждала Кейтлин. Солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на землю золотыми, тёплыми полосами. Вай откинулась назад, подставив лицо свету, и закрыла глаза. Она слышала, как собаки лают, как ветер шуршит листьями, как где-то вдалеке, за полем, урчит трактор. И чувствовала, как внутри неё разливается покой — не тот, временный, который приходит после хорошего секса, а другой, глубокий, как корни старого дуба.

∆∆∆

Кейтлин вернулась в ангар с тремя собаками на поводках, раскрасневшаяся, с лёгкой испариной на лбу и счастливая. Ричи всё ещё тянул вперёд, не желая заканчивать прогулку, Твикс устало плелся сзади, а Микки, как всегда, держался рядом, иногда касаясь носом её ладони. Она завела их по вольерам — каждого в свою клетку, сняла поводки, проверила воду. Ричи сразу же улёгся на подстилку, положив морду на лапы, Твикс принялся пить, жадно, с хлюпаньем, а Микки ткнулся носом в её руку через сетку, прощаясь. Кейтлин улыбнулась, погладила его, и пошла к выходу. В этот момент из тренировочной зоны показалась Вай. Она вела на поводке Лаки — рыжего, непоседливого пса, который всё норовил обогнать её, но сдерживался, поглядывая на хозяйку преданными, чуть виноватыми глазами. Вай шла спокойно, уверенно, и Кейтлин залюбовалась ею — её чёрная рубашка распахнулась на груди, открывая футболку под ней, берцы глухо стучали по утрамбованной земле, волосы слегка падали на лицо. Она выглядела так, будто родилась здесь, будто этот ангар, эти собаки, эта земля были частью её. Их взгляды встретились. Вай улыбнулась — той тёплой, редкой улыбкой, которую Кейтлин видела только для неё. Кейтлин улыбнулась в ответ, и на секунду время остановилось. Собаки, ветер, солнце — всё исчезло, остались только они. Две женщины, которые нашли друг друга. — Как прогулка? — спросила Вай, открывая вольер Лаки и запуская его внутрь. Пёс тут же крутанулся на месте, нашёл миску с водой и принялся пить, громко, с наслаждением. — Отлично, — ответила Кейтлин, подходя ближе. — Мы хорошо погуляли. Ричи нашёл какую-то старую кость и пришлось отбирать. Твикс напугал кота на заборе. А Микки просто шёл рядом, как всегда. Вай усмехнулась, закрывая вольер. — Микки — самый умный из них. Знает, что от тебя ничего не убудет, если просто быть рядом. Они закончили с собаками — проверили, закрыты ли все клетки, достаточно ли воды, не осталось ли где грязных подстилок. Потом, когда всё было сделано, подошли друг к другу ближе. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Кейтлин чувствовала тепло Вай, слышала её дыхание, видела, как солнечный свет играет в её глазах. — Идём, нужно перекусить, — прошептала Кейтлин, и её голос был мягким, почти неслышным, но Вай услышала. Она аккуратно взяла Вай за руку — пальцы переплелись, как будто так было всегда, — и потянула к выходу из ангара. Вай не сопротивлялась, только сжала её ладонь в ответ, и они пошли — не спеша, плечо к плечу, минуя вольеры, где собаки приветствовали их тихим, успокаивающим лаем. Они вошли в дом, и тёплый, домашний воздух обнял их. Пахло хлебом, чаем и чем-то сладким — Кассандра, наверное, испекла печенье. Они прошли на кухню, и Кейтлин почувствовала, как заурчал желудок — она не заметила, как проголодалась. Кассандра уже накрыла на стол. На скатерти — белой, с вышитыми цветами, которую она доставала только по праздникам или когда чувствовала, что день особенный, — стояли чайник с заваркой, молочник, сахарница, тарелка с бутербродами — сыр, колбаса, свежий хлеб, масло. Рядом — вазочка с конфетами, печенье, рассыпчатое, с шоколадной крошкой, и маленькие пирожные с кремом, которые Кейтлин любила с детства. — Садитесь, садитесь, — сказала Кассандра, поправляя салфетки. — Я как раз закончила. Они сели втроём — Вай и Кейтлин рядом, плечом к плечу, их бёдра почти касались, а Кассандра напротив, с чашкой чая в руках и той самой тёплой, понимающей улыбкой, которая говорила больше, чем любые слова. Кейтлин взяла бутерброд, откусила кусочек, и зажмурилась от удовольствия — хлеб был мягким, масло таяло на языке, сыр пах детством. Вай налила себе чаю, добавила сахар — две ложки, как всегда, — и отпила маленький глоток, глядя на Кейтлин поверх кружки. — Как там Лаки? — спросила Кейтлин, прожевав. — Не слишком буйничал? — Как обычно, — Вай усмехнулась. — Пришлось три раза проходить слалом, пока он понял, что не надо сбивать шесты. Но к концу дошло. — Умный пёс, — сказала Кассандра, отламывая кусочек печенья. — Просто упрямый. Они болтали о работе, о собаках, о погоде — о том, что осень в этом году особенно красивая, и что, наверное, скоро начнутся дожди. Кейтлин рассказывала про кота на заборе, которого напугал Твикс, и Кассандра смеялась — тем тихим, грудным смехом, который всегда напоминал Кейтлин о детстве. Вай слушала, иногда вставляя свои замечания, и Кейтлин ловила себя на том, что не может оторвать от неё взгляд. Как она сжимает кружку пальцами. Как её кадык двигается, когда она пьёт. Как она смотрит на неё — с той тихой, глубокой нежностью, от которой внутри всё переворачивается. Потом Вай отставила кружку и спросила, чуть наклонив голову: — Как скоро приедет Эмили? Кейтлин помолчала секунду, чувствуя, как вопрос задел что-то внутри. — В воскресенье нужно забрать её от Кристиана, — ответила она тихо, и её голос чуть дрогнул. Она не любила говорить о нём. Не любила произносить его имя. — Но ведь это почти неделя, — Кассандра нахмурилась, отставляя чашку. — Не слишком ли долго она будет там с ним? — Она на каникулах, мам, — Кейтлин пожала плечами, взяла печенье и начала крутить его в пальцах, не откусывая. — Значит она пробудет там всю неделю? — поинтересовалась Вай. — Каждые каникулы она проводит у Кристиана, такой у нас с ним уговор. Из-за того что Эмили постоянно со мной, и он редко видит её, мы договорились что я буду привозить её ему каждые каникулы. Кассандра вздохнула, но ничего не сказала. Только посмотрела на дочь — долго, внимательно, с той материнской тревогой, которая не уходит, даже когда дети вырастают. — Может, вы с Вайолет вместе заберёте её? — предложила она, и в её голосе слышалась лёгкая, осторожная надежда. — Нет, мам, это... — Кейтлин замялась, опустила взгляд на печенье, которое уже начала крошиться у неё в пальцах. Она не была уверена. Кристиан. Его взгляд. Его угрозы. Она боялась, что если Вай поедет, что-то случится. Что Кристиан устроит сцену. Что Эмили окажется между ними. Что всё рухнет. — Я не против, — оживилась Вай, и Кейтлин подняла на неё глаза. Вай смотрела на неё — спокойно, уверенно, с той твёрдостью, которая появилась в ней после той ночи, когда они всё решили. — Я с удовольствием поеду с тобой за Эмили. Кассандра хихикнула — тихо, счастливо, прикрыв рот ладонью, — и отпила чай, наблюдая за ними поверх кружки. Её глаза — голубые ясные, с морщинками в уголках — светились. Она видела, как Вай смотрит на Кейтлин, как Кейтлин тает под этим взглядом, и её сердце наполнялось радостью. Кейтлин улыбнулась — неловко, смущённо, но тепло. — Хорошо, — сказала она, и её голос был мягче, чем она хотела. — Если ты хочешь, мы поедем вместе. — Хочу, — ответила Вай, и её голос был твёрдым, как сталь, но глаза — мягкими, как этот осенний свет за окном. Она аккуратно взяла руку Кейтлин в свою — переплела пальцы, погладила большим пальцем тыльную сторону ладони, и это прикосновение было как обещание. Кейтлин смотрела в её глаза — тёмные, бездонные, полные той любви, которую она никогда не думала, что заслуживает, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. — Хорошо, — прошептала она и кивнула. Кассандра смотрела на их сцепленные руки и улыбалась. Она допила чай, поставила кружку на стол и взяла пирожное — маленькое, с кремом, которое Кейтлин любила в детстве. — Вот и славно, — сказала она. — Вместе всегда легче. Вай и Кейтлин сидели, не разжимая рук, и болтали о пустяках — о том, что Эмили, наверное, захочет мороженого по дороге, о том, что Кристиан, скорее всего, не будет рад, но это его проблемы, о том, что воскресенье уже скоро. А Кассандра слушала, улыбалась и думала о том, как странно и прекрасно устроена жизнь. Ещё вчера она боялась, что Кейтлин сломается. А сегодня — сегодня её дочь сидела за столом, держась за руку женщины, которую любила, и улыбалась. Улыбалась по-настоящему, светло, беззащитно, как в детстве, когда мир казался простым и понятным. Она доела пирожное, вытерла пальцы салфеткой и поднялась из-за стола. — Я пойду, проверю, как там собаки, — сказала она, хотя обе знали, что собаки в порядке. Но ей хотелось оставить их вдвоём. Хотя бы на несколько минут. Вай и Кейтлин остались одни. Солнце светило в окно, и его лучи падали на их сцепленные руки, на недопитый чай, на крошки печенья на скатерти. Они сидели молча, но в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. — Спасибо, — прошептала Кейтлин. — За то, что согласилась. Вай поднесла её руку к своим губам и поцеловала — легко, почти невесомо. — Я всегда буду рядом, — сказала она. — Что бы ни случилось. Кейтлин закрыла глаза и почувствовала, как слёзы подступают к горлу — не грустные, светлые, как этот день. Она кивнула, сжала пальцы Вай и прошептала: — Я знаю. А за окном шуршали листья, и солнце поднималось всё выше, обещая хороший день. Им обеим. И Эмили, которая скоро вернётся домой.

∆∆∆

После того как они перекусили, на кухне ещё долго витал аромат чая и свежей выпечки, а солнце за окном поднялось уже достаточно высоко, чтобы залить двор золотистым, почти летним светом. Кейтлин допила свой чай, поставила кружку в раковину и посмотрела на Вай — та сидела, откинувшись на спинку стула, с полузакрытыми глазами и лёгкой, блаженной улыбкой на губах. Ей не хотелось прерывать этот момент, но работа ждала. Собаки, которых должны были забрать сегодня после обеда, нуждались в подготовке — купание, сушка, вычёсывание, иначе новые хозяева получат не тех ухоженных, блестящих псов, которыми славился их мотель. — Идём, — тихо сказала Кейтлин, касаясь плеча Вай. — Нас ждут. Вай открыла глаза, улыбнулась и кивнула. Они вышли из дома, и свежий воздух снова обнял их, пахнущий листьями, травой и собаками. На территории мотеля было тихо — только редкий лай из вольеров да шорох гравия под ногами. Кассандра осталась в доме — мыть посуду, готовиться к вечеру, думать о чём-то своём, материнском. Они подошли к вольерам. Лаки — рыжий, непоседливый, с вечно высунутым языком и счастливыми глазами — уже ждал их, нетерпеливо постукивая хвостом по сетке. Кейтлин открыла замок, и пёс тут же рванул вперёд, готовый носиться по двору, но замер, услышав твёрдый, спокойный голос Вай. — Ко мне, — скомандовала Вай, стоя в нескольких метрах от вольера. Руки её были опущены вдоль тела, поза — расслабленная, но уверенная, как у человека, привыкшего, чтобы его слушались. Лаки, словно поняв, что сейчас не время для игр, тут же направился к Вай, остановившись у её левой ноги, как учили. Он сел, поднял голову и посмотрел на неё преданными, чуть виноватыми глазами, будто извиняясь за свою недавнюю прыть. — Умница, — Вай потрепала его по голове, за ушами, по шее, и Лаки прикрыл глаза от удовольствия. — За мной. Она направилась к небольшой кабинке в углу ангара — тому самому месту, где мыли собак. Кейтлин когда-то спросила, почему Вай не использует шланг на улице, и та ответила, что вода должна быть тёплой, а место — тихим, чтобы собака не нервничала. Сейчас Кейтлин понимала: Вай была права. В этой кабинке, с деревянными стенами и цементным полом, с большой металлической ванной и полками, заставленными шампунями и бальзамами, царила особая, уютная атмосфера. Здесь пахло мылом, хвоей и чем-то ещё, неуловимым — безопасностью, наверное. Лаки зашёл внутрь спокойно, без страха — он знал эту процедуру. Вай помогла ему забраться в ванну, включила воду, проверила температуру — тёплая, но не горячая. И начала мыть. Кейтлин стояла рядом, наблюдая. Ей нравилось смотреть, как Вай работает — как её руки, сильные и уверенные, но в то же время удивительно нежные, скользят по шерсти Лаки, втирают шампунь, массируют кожу. Вай что-то говорила собаке — тихо, ласково, наверное, хвалила, успокаивала, — и Лаки стоял смирно, иногда поворачивая голову, чтобы лизнуть её в щёку. — Подай шампунь, — попросила Вай, и Кейтлин, очнувшись от созерцания, протянула ей флакон с синей жидкостью. — Спасибо. Потом Кейтлин помогала смывать пену — держала шланг, направляя струю воды вдоль спины Лаки, а Вай придерживала его, чтобы не выскочил. Вода летела во все стороны, и Кейтлин быстро промокла — рукава свитера стали тяжёлыми, на лице блестели капли. Вай тоже была мокрой — её футболка прилипла к телу, чёрная рубашка, которую она так и не сняла, намокла на плечах и висела тяжёлыми складками. — Ну вот, теперь мы как две мокрые курицы, — рассмеялась Кейтлин, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Зато Лаки чистый, — ответила Вай, усмехнувшись, и потрепала пса по холке. — Иди сюда, красавец. Они вытащили его из ванны, и началась сушка. Вай включила фен — мощный, профессиональный, который стоял в углу, — и направила тёплый воздух на шерсть Лаки. Кейтлин держала пса за ошейник, чтобы не вырвался, и гладила его свободной рукой, успокаивая. Шерсть летела во все стороны — маленькие, рыжие волоски оседали на их одежде, на лице, в воздухе, сверкая в лучах солнца, пробивающихся сквозь щели в стенах. Потом вычёсывание. Вай взяла пуходёрку — металлическую, с мелкими зубьями, — и начала аккуратно, тщательно вычёсывать подшёрсток, распутывая колтуны. Кейтлин помогала — придерживала Лаки, когда тот начинал вертеться, подавала расчёску, когда Вай просила. Они работали в тишине, но эта тишина была наполненной — слышалось только дыхание Вай, тихое постукивание инструментов, да иногда Лаки вздыхал, когда Кейтлин чесала его за ухом. Когда Лаки был готов — чистый, пушистый, блестящий, — они отвели его в специальный вольер, тот, что стоял у самого выезда. Здесь всегда держали собак, которые покидали мотель, — чтобы новые хозяева могли сразу их увидеть, без лишней суеты. Кейтлин открыла дверцу, и Лаки забежал внутрь, тут же улёгшись на свежую подстилку, свернувшись калачиком. Он выглядел как новая собака — не тот замурзанный пёс, который приехал к ним несколько недель назад, а настоящий красавец, с блестящей шерстью и ясными, умными глазами. — Хороший мальчик, — сказала Вай, наклоняясь к нему. Лаки лизнул её в нос, и Вай рассмеялась — тихо, счастливо. Потом была очередь Зевса. Немецкая овчарка, тёмно-рыжая, почти чёрная на спине, с умными, внимательными глазами и стоячими ушами, которые ловили каждый звук. Он ждал их в своём вольере, стоя у сетки, и когда увидел Вай, приветственно гавкнул — негромко, сдержанно, как и подобает серьёзной собаке. — Ко мне, — скомандовала Вай, и Зевс, не мешкая, вышел из вольера и направился к ней, заняв место у левой ноги. Они повторили всё сначала. Вай включила воду, Кейтлин помогла Зевсу забраться в ванну — он был крупнее Лаки, и Кейтлин пришлось придержать его за ошейник, чтобы не соскользнул. Мытьё, шампунь, вода — и снова Вай что-то шептала собаке, а Кейтлин смотрела на её руки, на то, как они двигаются, и думала о том, что эти же руки ласкали её прошлой ночью. И от этой мысли по телу пробежала тёплая, сладкая волна. Зевс вёл себя спокойнее Лаки — стоял смирно, иногда поворачивая голову, чтобы лизнуть Вай в ухо. Он любил воду, и мытьё для него было скорее удовольствием, чем обязанностью. Вай улыбалась, массируя его спину, и Кейтлин видела, как напряжённые мышцы плеч расслабляются, как лицо становится мягче, моложе. Сушка с Зевсом заняла больше времени — шерсть у него была гуще, плотнее. Вай включила фен на полную мощность, и тёплый воздух загудел, поднимая в воздух облака серо-рыжих волосков. Кейтлин пришлось отступить на шаг, зажмуриться, но Вай стояла как вкопанная, направляя струю воздуха вдоль спины, боков, груди. Она знала, что делала. Вычёсывание — самое долгое. Вай взяла сначала щётку с частыми зубьями, потом пуходёрку, потом массажную. Кейтлин помогала, подавая то один инструмент, то другой, и они работали синхронно, как единый механизм, как будто делали это сотни раз вместе. В какой-то момент Кейтлин поймала себя на том, что улыбается — просто так, без причины, потому что рядом была Вай, потому что они делали общее дело, потому что этот день, обычный, будничный, был наполнен таким счастьем, что оно не помещалось в груди. Зевса они отвели в тот же вольер, что и Лаки. Псы, увидев друг друга, приветственно гавкнули, обнюхались, и улеглись рядом — Лаки положил голову на лапы, Зевс вытянулся во весь рост, заняв полвольера. — Готовы к встрече с новыми хозяевами, — сказала Вай, закрывая дверцу. Кейтлин подошла к ней, взяла за руку — их пальцы переплелись, мокрые, уставшие, но такие родные. — Мы хорошо поработали, — сказала она. — Ещё бы, — кивнула Вай, и в её голосе не было усталости — только удовлетворение, только спокойствие, только та тихая радость, которая бывает, когда делаешь что-то важное, нужное. Они постояли так несколько секунд, глядя на собак, которые скоро покинут их, но унесут с собой частичку этого места, частичку их заботы. Кейтлин нежно, почти невесомо, обвила руками шею Вай, пальцы скользнули в волосы, и она начала поглаживать макушку — медленно, ласково, как гладят котёнка, который только что проснулся и ещё не понял, где находится. Вай закрыла глаза на секунду, чувствуя, как напряжение последних часов уходит, тает под этими мягкими, успокаивающими прикосновениями. Она усмехнулась — тихо, едва слышно, — и её руки, до этого лежавшие на стойке, скользнули на талию Кейтлин, обвивая её, прижимая ближе. Их тела соприкоснулись — грудь к груди, бёдра к бёдрам, — и Кейтлин почувствовала, как сердце Вай бьётся в унисон с её собственным, как тепло разливается по телу, согревая изнутри. — Спасибо за вашу работу, сержант, — прошептала Кейтлин, уткнувшись носом в нос Вай, и её губы почти касались губ Вай, когда она говорила. В её голосе слышалась лёгкая, тёплая насмешка — та, что появляется только когда чувствуешь себя в полной безопасности. — Не за что, генерал, — ответила Вай, усмехнувшись, и её руки на талии Кейтлин сжались чуть сильнее, притягивая её ещё ближе, так, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Кейтлин прильнула к её губам — нежно, аккуратно, как будто пробуя на вкус, как будто в первый раз. Вай отвечала так же — мягко, без спешки, её губы скользили по губам Кейтлин, как летний ветер по воде, оставляя лёгкую, едва уловимую рябь. Это было обещание. Тихая, спокойная уверенность, что они никуда не спешат, что у них есть время — вся жизнь. Через несколько секунд — или минут, Кейтлин не знала, — они отстранились, и их глаза встретились. Серые глаза Вай были тёплыми, почти золотистыми в этом утреннем свете, и Кейтлин увидела в них себя — растрёпанную, счастливую, с лёгким румянцем на щеках. Она улыбнулась, и Вай улыбнулась в ответ — той редкой, открытой улыбкой, которая появлялась только тогда, когда она забывала защищаться. — Ну так... — Кейтлин провела пальцами по щеке Вай, по шраму на брови, по пирсингу в носу, — ты пригласишь меня снова выпить? Вай усмехнулась, чуть склонив голову набок. — Тебе хочется пиво? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая, дразнящая нотка. — Мне хочется услышать анекдот, который ты мне обещала, — ответила Кейтлин, и её глаза блеснули — озорно, почти по-детски. Вай громко засмеялась — так, что эхо разнеслось по ангару, отражаясь от стен, смешиваясь с тихим лаем собак. Она прижала Кейтлин к себе крепче, уткнувшись лицом в её волосы, и Кейтлин почувствовала, как вибрация её смеха проходит сквозь тело, согревая, как глоток горячего чая в холодный день. — А я уже думала, ты забыла, — сказала Вай, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — У меня хорошая память, — Кейтлин улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что Вай на секунду забыла, как дышать. — Ладно, — Вай кивнула, её пальцы нежно сжимали талию Кейтлин. — Сегодня. — Сегодня? — переспросила Кейтлин, и в её голосе послышалось лёгкое удивление, смешанное с радостью. — Ага, — Вай кивнула. — Вечером. — Хорошо, — прошептала Кейтлин и снова прильнула к её губам, целуя — нежно, аккуратно, как будто они прощались перед долгой разлукой, хотя знали, что увидятся через несколько часов. Руки Вай ласкали её талию — медленно, успокаивающе, большими пальцами рисуя круги на ткани свитера. Кейтлин запустила пальцы в волосы Вай, гладя затылок, спускаясь к шее, где бился пульс — ровный, сильный, живой. Поцелуй продолжался — недолго, всего несколько сладких, тягучих секунд, — и они оба знали, что могли бы целоваться вечность, но работа ждала, собаки ждали, хозяева, которые скоро приедут, ждали. А потом они услышали шаги. Кассандра появилась из-за угла ангара, и её тени упала на бетонный пол, длинная, чуть сгорбленная. Она шла не спеша, но когда увидела их — сплетённых в поцелуе, забывших обо всём на свете, — она остановилась на секунду, и на её лице появилась лёгкая, смущённая улыбка. Она не хотела прерывать, но дело было важное, и она издала наигранный кашель — тихий, вежливый, как будто стучалась в дверь, которой не было. Кейтлин и Вай оторвались друг от друга, повернув головы в сторону звука. Их лица были раскрасневшимися, глаза блестели, и Кейтлин почувствовала, как щёки заливает румянец — не от стыда, а от того, что их застали в такой интимный момент. Но в глазах Кассандры не было осуждения — только тепло, только лёгкое смущение за то, что она помешала, и, наверное, радость. Радость за дочь, которая наконец-то была счастлива. — Простите, что помешала, — сказала Кассандра, поправляя воротник своей кофты. — Но за псами уже приехали хозяева. Кейтлин выдохнула — не тяжело, а скорее с облегчением, потому что новость была хорошей, и работа, которую они сделали, не прошла даром. — Хорошо, спасибо, мам, — ответила она, и её голос был мягким, спокойным. Кассандра кивнула, улыбнулась — той своей тёплой, всепонимающей улыбкой, — и развернулась, чтобы уйти. Её шаги затихли вдали, и ангар снова погрузился в тишину, нарушаемую только дыханием Кейтлин и Вай. Они посмотрели друг на друга — и не выдержали. Рассмеялись. Негромко, счастливо, запрокидывая головы, и их смех смешался с собачьим лаем и шорохом листьев за окном. Вай снова притянула Кейтлин к себе, и они утянули друг друга в лёгкий, быстрый поцелуй — последний перед тем, как идти встречать хозяев. — Вечером, — напомнила Кейтлин, отстраняясь, и её глаза блестели. — Вечером, — повторила Вай, сжимая её руку. Они развернулись и пошли к выходу из ангара — туда, где их ждали собаки, хозяева, новый день. Но в мыслях у каждой уже был вечер. И они вдвоём. Как и должно быть.

∆∆∆

Собаки уехали быстро — хозяева оказались приятными людьми, парой средних лет, которые смотрели на своих новых питомцев с такой любовью, что даже Вай, обычно сдержанная на эмоции, не смогла сдержать улыбки. Лаки вилял хвостом, облизывая руки женщине, которая гладила его по голове и что-то шептала — наверное, обещала долгую и счастливую жизнь. Зевс, более сдержанный, стоял рядом с мужчиной, положив голову ему на ладонь, и смотрел преданно, спокойно, как будто знал, что это — его человек. Кейтлин передала документы, объяснила про корм, про режим, про привычки собак. Вай стояла рядом, молчала, но чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и грустное одновременно. Хорошо, когда собаки находят дом. Но всегда немного больно отпускать их. Машина с хозяевами и собаками отъехала, и двор снова погрузился в тишину, нарушаемую только редким лаем оставшихся псов. — Ну что, — сказала Кейтлин, вздохнув и поправив воротник свитера. — Я пойду в дом. Стирка, уборка, куча дел. — А я тут наведу порядок, — ответила Вай, оглядывая территорию. — Гравий разровнять, вольеры проверить, инвентарь собрать. Кейтлин посмотрела на неё — на её уставшие, но спокойные глаза, на её расслабленную позу, на то, как ветер играет с выбившимися прядями волос. Ей захотелось подойти, обнять, поцеловать, сказать что-то важное. Но она знала, что Вай не любит прощаний. Поэтому она просто улыбнулась, коснулась её руки — коротко, почти невесомо, — и пошла к дому. Вай смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась. Потом вздохнула, закатала рукава чёрной рубашки и принялась за работу. Она разровняла гравий на дорожках, которые разъездили колёса машин за последние дни. Проверила каждый вольер — не шатаются ли замки, не торчат ли острые края сетки, достаточно ли свежей подстилки. Собрала разбросанные игрушки, мячи, поводки, разложила всё по местам. Потом подмела территорию вокруг ангара — сухие листья, песок, мелкий мусор. Работа спорилась, время летело незаметно, и к тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, всё было сделано. Идеальный порядок. Тишина. Только ветер шуршал листвой. Вай вошла в дом, постучавшись в дверь кухни, где Кассандра мыла посуду. Та обернулась, вытирая руки о полотенце. — Всё готово, — сказала Вай. — Гравий разровняла, вольеры проверила, территорию подмела. Кассандра улыбнулась — той своей тёплой, усталой улыбкой, которая появляется, когда знаешь, что на тебя можно положиться. — Спасибо, Вайолет. Вай кивнула, коротко попрощалась и вышла. Пикап стоял на привычном месте, старый, надёжный, с облезшей краской на крыле. Она села за руль, завела двигатель и поехала домой. Дома она сразу направилась в душ. Вода была горячей, почти обжигающей, и она стояла под струёй долго, закрыв глаза, чувствуя, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как мысли становятся чище, прозрачнее. Потом вытерлась, накинула полотенце на плечи и подошла к шкафу. Открыла дверцу — и замерла. В её гардеробе было всё одно и то же. Тёмные тона. Жёсткие линии. Никакой игры, никакой мягкости. Куртка — тяжёлый деним с матовым отливом. Не просто верхняя одежда, а своего рода броня, которую она носила, чтобы защищаться от мира. Каждая пуговица — гладкая и холодная на ощупь, подобна точному механическому узлу. Воротник, отложенный с геометрической точностью, очерчивает линию плеч, придавая торсу отчётливую структуру. Футболка под ним — абсолютный чёрный фон, отсутствие цвета и деталей, позволяющее куртке доминировать в восприятии. Джинсы — их темный, глубокий серый, словно окрашенный дождевым вечером, продолжает монохромную тему, но добавляет свой характер. Ботинки на шнуровке — такого же тёмного цвета, тяжёлые, уверенные. Вай посмотрела на себя в зеркало — на своё отражение, такое привычное, такое надёжное. И вдруг подумала: а что, если сегодня можно быть другой? Не той, кто всегда готов к бою. А той, кто просто идёт на свидание. К любимой женщине. Она всё же надела привычное. Но перед выходом достала флакон парфюма — тот самый, который подарила ей Кейтлин на прошлый день рождения. Тёплый, древесный, с лёгкими нотками цитрусов и чего-то неуловимо сладкого. Нанесла на запястья, за уши, на шею. Вдохнула — и улыбнулась. Кейтлин нравился этот запах. И это было главное. Ключи, куртка, дверь. Пикап завёлся с пол-оборота, и Вай поехала — не спеша, наслаждаясь дорогой, осенними красками, тем, что вечер обещал быть особенным. Кейтлин уже ждала её у крыльца. Она стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на дорогу, и когда знакомый пикап показался из-за поворота, её сердце пропустило удар. Вай вышла из машины, и Кейтлин вдруг почувствовала, что не может отвести взгляд. Она была прекрасна. В своей броне, в своих тёмных тонах, в своей уверенной, немного суровой красоте. Но глаза — глаза выдавали всё. Мягкость, нежность, ожидание. Вай подошла ближе, и Кейтлин почувствовала запах её парфюма — тот самый, который она так любила. Вай наклонилась и поцеловала её в щёку — легко, почти невесомо, но Кейтлин почувствовала этот поцелуй всем телом. — Замечательно выглядишь, — сказала Вай, отстраняясь, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Спасибо, — ответила Кейтлин, и её щёки слегка заалели. Она знала, что выглядит хорошо. Её образ сегодня был особенным — квинтэссенция городского шика, где строгость классических форм встречается с непринуждённой элегантностью современной моды. В центре внимания — удлинённый тёмно-синий блейзер в тонкую вертикальную полоску, чья свободная посадка и акцентированная линия плеч создают силуэт, балансирующий на грани маскулинности и женственности. Под ним едва заметна мягкая молочно-белая рубашка, слегка расстёгнутый воротник которой придаёт наряду нотку расслабленности, ничуть не нарушая делового настроя. Нижняя часть ансамбля — мини-юбка в тон жакету, также украшенная аккуратной полоской, — смело обыгрывает длину, добавляя образу динамики и лёгкости. Тонкие чёрные колготки служат идеальным фоном, визуально удлиняя ноги и создавая плавный переход к паре высоких кожаных сапог с чётким мысом. Вай смотрела на неё — на её стройные ноги, на линии блейзера, подчёркивающие талию, на рубашку, которая едва виднелась из-под ворота, — и не могла надышаться. Кейтлин была красивой. Не той кричащей, вызывающей красотой, которая бьёт в глаза, а той, которая заставляет замереть, забыть, как дышать, и просто смотреть. Они сели в пикап, и Вай завела двигатель — старый, надёжный, урчащий, как сытый кот. Кейтлин устроилась на пассажирском сиденье, поправила юбку, застегнула ремень и посмотрела в окно. Солнце уже почти село, и небо окрасилось в розово-лиловые тона — такие яркие, что, казалось, кто-то разлил акварель по всему горизонту. Вай вела машину одной рукой, второй держала Кейтлин за руку, и это прикосновение было тёплым, уверенным, как обещание хорошего вечера. Дорога до бара была короткой, но они не торопились. Кейтлин смотрела на проплывающие деревья, на поля, на дома, и чувствовала, как внутри разливается спокойствие. Рядом с Вай всё было просто. Никакой суеты, никаких масок, никакой необходимости притворяться. Бар встретил их приглушённым светом, запахом пива и джазом, который играл где-то на заднем плане — негромко, уютно, как старая пластинка, которую завели для себя, а не для публики. Они расположились у стойки, рядом с барменом — тем самым здоровяком с бородой и добрыми глазами, который помнил их ещё с прошлого раза. Он кивнул, узнавая, и поставил перед ними две кружки светлого пива, не дожидаясь заказа. Вай подняла свою кружку, чокнулась с Кейтлин, и янтарная жидкость плеснулась через край, оставляя на деревянной столешнице влажные разводы. — За вечер, — сказала Вай. — За вечер, — ответила Кейтлин, улыбнулась и отпила глоток. Они болтали. Ни о чём и обо всём. О том, как прошёл день, о собаках, о том, что осень в этом году удивительно тёплая. О том, что Кассандра печёт лучшие пироги в округе, и что Вай обязательно надо научиться её фирменному рецепту. О том, как Эмили обыграла Кейтлин в шахматы на прошлой неделе, и как Вай смеялась, глядя на их партию. О том, что жизнь, кажется, налаживается. О том, что они счастливы. Кейтлин чувствовала, как алкоголь мягко разливается по телу, расслабляя мышцы, убирая границы, делая мир чуть более размытым, но от этого не менее прекрасным. Она смеялась громче, чем обычно, жестикулировала, поправляла выбившуюся прядь, которая лезла в глаза. Вай смотрела на неё и улыбалась — той улыбкой, от которой у Кейтлин внутри всё переворачивалось. Потом, когда вторая кружка опустела наполовину, Кейтлин хихикнула — по-девчоночьи, запрокидывая голову, — и её глаза блеснули озорством. — Ну а теперь, — сказала она, опираясь локтями на стойку и подаваясь вперёд, — я хочу услышать от тебя анекдот. Вай усмехнулась, провела рукой по шее — жест, который Кейтлин уже знала как признак смущения или раздумья, — и задумалась, глядя в потолок. — Ладно, дай-ка подумать, — протянула Вай, и её брови сошлись к переносице. — Русский доктор говорит пациенту: «Это лекарство от бессонницы, это от нервных расстройств, и также возьмите это от депрессии». Пациент: «Спасибо большое, доктор, но есть ли у вас другое лекарство, кроме водки?». Кейтлин засмеялась — громко, раскатисто, запрокидывая голову, и её смех разнёсся по бару, заставив пару человек за соседними столиками улыбнуться. Смеялась ли она от выпитого, или анекдот действительно был смешным — она не знала. Но внутри разливалось тепло, и хотелось смеяться и смеяться, без остановки. — А ещё? — спросила она, вытирая выступившие слёзы. — Ещё? — Вай улыбнулась, задумалась снова, и в её глазах заплясали чёртики. — Ладно. Вот. Мужик собрался покончить жизнь самоубийством. Стоит на мосту, готовится прыгнуть в реку. Вдруг сзади кто-то хлопает его по плечу: «Извините, пожалуйста, а котят не захватите?» Вай слегка засмеялась — коротко, сдержанно, но Кейтлин сначала засмеялась, а потом осеклась. До неё дошло. Она нахмурилась, представив котят, которых никто не хотел брать, и улыбка сползла с её лица. — Боже мой, Вайолет... — сказала она, качая головой. — Бедные котята... Они посмотрели друг на друга — и рассмеялись одновременно. Громко, счастливо, не в силах остановиться. Вай схватила Кейтлин за руку, сжала её, и Кейтлин чувствовала, как дрожит её ладонь от смеха. Бармен, протирая стаканы, улыбнулся им, покачал головой и поставил перед ними третью кружку — за их счёт. Музыка вдруг заиграла громче. Джаз сменился чем-то медленным, тягучим — саксофон, контрабас, тихий женский вокал, который пел о любви и вечере, о звёздах и море. Вай поставила кружку, повернулась на табурете и посмотрела на Кейтлин. В её глазах — тёмных, влажных, с лёгкой поволокой от выпитого — горел тот самый огонь, который Кейтлин знала и любила. — Потанцуем? — спросила Вай, протягивая руку. Кейтлин не ответила. Она просто взяла её ладонь, и они вышли на маленький, почти пустой танцпол — несколько пар покачивались в полутьме, но для них не существовало никого, кроме них. Вай обняла её за талию, притянула к себе, и Кейтлин почувствовала, как её руки — сильные, уверенные — легли на её поясницу. Она сама обвила шею Вай, запустила пальцы в её волосы, и они начали танцевать — медленно, почти не двигаясь, просто переминаясь с ноги на ногу в такт музыке. Вай уткнулась лицом в шею Кейтлин, и Кейтлин чувствовала её дыхание — тёплое, прерывистое, с лёгким запахом пива и чего-то сладкого. Алкоголь давал своё — Вай была расслабленной, тяжёлой, её тело льнуло к Кейтлин, как будто искало опору, как будто хотело стать единым целым. Кейтлин гладила её по затылку, по плечам, по спине, чувствуя, как напряжённые мышцы постепенно отпускают, как Вай тает в её руках. Она закрыла глаза и просто дышала — запахом Вай, её духов, её кожи, смешанным с ароматом пива и осеннего вечера. Музыка текла медленно, как река, и они плыли по ней, не думая ни о чём, просто чувствуя. Вай подняла голову, и их взгляды встретились. Она была так близко, что Кейтлин видела каждую ресницу, каждую трещинку на губах, каждую родинку. — Ты прекрасна, — прошептала Вай, и её голос был хриплым, почти неслышным, но Кейтлин услышала. Она не ответила. Просто улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Вай замирало сердце, — и прильнула к её губам. Поцелуй был медленным, тягучим, как эта музыка, как этот вечер, как это пиво, которое они пили не спеша. Никакой спешки, никакой жадности — только присутствие, только они. Они танцевали долго — пока песня не закончилась, пока бармен не начал собирать посуду, пока в баре не осталось почти никого. Потом, не разжимая рук, вернулись к стойке, допили пиво, и Вай, усмехнувшись, сказала: — Ещё по одной? — Давай, — ответила Кейтлин.

∆∆∆

Дверь распахнулась с глухим, тяжёлым стуком, и они ввалились внутрь — сплетённые, разгорячённые, не в силах оторваться друг от друга ни на секунду. Осенний вечер остался снаружи — прохладный, тихий, с луной, которая висела низко над крышами домов, но здесь, в прихожей, было жарко. Жарко от их дыхания, от их рук, которые не могли насытиться, от их губ, которые встречались снова и снова, как будто каждая секунда разлуки была вечностью. Кейтлин смеялась — тихо, счастливо, — вжимаясь спиной в дверную створку, а Вай ловила её губы в полумраке, не давая закончить смех. Потом дверь захлопнулась сама — или Кейтлин захлопнула её ногой, не глядя, — и тишина улицы осталась снаружи, а внутри закипела их собственная, горячая, нетерпеливая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и шорохом одежды. Они даже не успели зайти в дом. Кейтлин уже тянула руки к плечам Вай, пальцы скользнули по тяжёлому дениму джинсовки — холодному, шершавому на ощупь, такому ненужному сейчас, когда тело горело от желания. Она сжала ткань, потянула вниз, и куртка послушно соскользнула с плеч Вай, упала на пол с глухим, увесистым стуком — где-то у порога, оставшись лежать тёмным, бесформенным пятном в полумраке. Вай даже не взглянула туда. Её руки уже лежали на талии Кейтлин, сжимая тёмно-синий блейзер, притягивая её ближе, вжимая в дверь, чтобы не было зазора, чтобы чувствовать каждое движение, каждый вздох, каждый удар сердца, который бился в унисон с её собственным. Они целовались глубоко — не торопясь, но и не медля, смакуя каждое прикосновение, каждый вкус, оставшийся на губах от пива и долгого вечера, полного смеха и танцев. Языки встречались, сплетались, дразнили, и Кейтлин чувствовала, как дрожат руки Вай на её талии — мелко, нетерпеливо, как струны, которые вот-вот лопнут от напряжения. Секунда — и Кейтлин поменяла их местами, прижав Вай к двери, уперевшись ладонями в её плечи, заставляя замереть. Она чувствовала под пальцами твёрдые мышцы, упругое тепло живого тела, и это ощущение пьянило сильнее любого алкоголя. Вай выдохнула — громко, и оторвалась от губ Кейтлин, чтобы перевести дыхание. Их лбы соприкоснулись, горячие, влажные от пота, который выступил от напряжения и желания. Тяжёлое, прерывистое дыхание смешивалось в тесном пространстве прихожей, и Кейтлин слышала, как бьётся сердце Вай — так же сильно, так же бешено, как её собственное. Потом Вай хихикнула — коротко, смущённо, почти по-детски, — и Кейтлин не выдержала, улыбнулась в ответ. Они стояли так секунду, две, касаясь лбами, глядя в глаза, и в этом взгляде было всё — и нетерпение, и любовь, и обещание того, что будет дальше. Глаза Вай были тёмными, бездонными, с крошечными искрами света, которые отражали луну из окна. Кейтлин хотелось утонуть в них. Навсегда. Они отстранились только чтобы снять обувь. Кейтлин наклонилась, расстегнула молнию на сапогах — высоких, кожаных, с чётким мысом, — и скинула их, не глядя, куда они упали. Вай справилась со своими берцами быстрее — привычным движением, почти не глядя, стянула их и отбросила в сторону. Ноги — в тонких чёрных колготках у Кейтлин, в толстых шерстяных носках у Вай — ступили на прохладный деревянный пол, и Кейтлин вздрогнула от контраста, но тут же забыла о холоде, потому что Вай с новой силой втянула её в поцелуй. Теперь он был другим — не глубоким и медленным, а жадным, почти отчаянным, как будто они боялись, что кто-то прервёт их снова. Вай прижимала Кейтлин к двери всем телом — бёдрами, грудью, животом, — и Кейтлин чувствовала, как напряжены мышцы под тканью футболки, как бьётся сердце в унисон с её собственным. Её пальцы запутались в волосах Вай, сжимая, притягивая, не давая отстраниться. Она чувствовала под пальцами шёлк волос, их тяжесть, их тепло, и это было так интимно, так правильно, что хотелось плакать от счастья. — На тебе слишком много одежды, — прошептала Вай ей в губы, и голос её был хриплым, низким, почти незнакомым — голосом человека, который хочет до боли, до крика, до потери контроля. Она не стала ждать ответа. Её руки скользнули по блейзеру Кейтлин, нащупывая пуговицы — их было три, маленькие, тёмные, почти незаметные на тёмно-синей ткани. Вай расстегнула их одну за другой — быстро, но не грубо, с той уверенной неторопливостью, которая появляется, когда знаешь, что никто не помешает, что вся ночь впереди. Блейзер распахнулся, открывая молочно-белую рубашку под ним, и Вай стянула его с плеч Кейтлин. Ткань тяжело упала на пол, туда же, где уже лежала её собственная куртка, и Кейтлин осталась в одной рубашке, юбке, колготках и тонком кружевном бюстгальтере, который Вай пока не видела, но чувствовала под тканью — каждый его изгиб, каждую деталь. Вай взялась за пуговицы рубашки — маленькие, перламутровые, скользкие от её собственных вспотевших пальцев. Она расстёгивала их медленно, слишком медленно, потому что руки дрожали — от желания, от нетерпения, от того, что голова шла кругом от близости Кейтлин, от её запаха, от её дыхания, которое обжигало щёку. Пальцы скользили, не попадали в петли, и Вай тихо выругалась сквозь зубы — не зло, а скорее с досадой, от того, что не может быть быстрее, что тело не слушается, что каждая секунда ожидания превращается в вечность. Кейтлин чувствовала эту дрожь, эту неторопливость, и она была прекрасна. Она не торопила Вай — наоборот, сама замедлилась, целуя её медленнее, давая время, позволяя справиться с пуговицами, которые никак не поддавались. Их губы встречались и расходились, встречались снова, и в этом ритме было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Руки Кейтлин гладили плечи Вай, спускаясь к локтям, возвращаясь к шее, запутываясь в волосах. Она чувствовала, как напряжены мышцы Вай, как она задерживает дыхание, когда очередная пуговица наконец поддаётся, как её сердце колотится где-то у самого горла. И вот рубашка расстёгнута. Вай развела полы ткани, открывая взгляду тело Кейтлин — нежную, бледную в лунном свете кожу, ключицы, выступающие из-под кружева, тонкую линию позвоночника, уходящую вниз, под ткань юбки. Бюстгальтер был бледно-голубым, почти прозрачным в полумраке, с тонкими бретельками и кружевным узором, который Вай захотелось изучить пальцами, губами, языком. Вай замерла на секунду — просто смотрела, не в силах оторвать взгляд, не в силах поверить, что это всё — её. Её пальцы — всё ещё дрожащие — коснулись края кружева, провели по нему, и Кейтлин вздрогнула от этого прикосновения, выдохнула, запрокинув голову. Её глаза закрылись, и Вай увидела, как дрожат её ресницы, как бьётся жилка на шее — быстро, сильно, как у загнанной птицы. — Ты прекрасна, — прошептала Вай, и в её голосе было столько благоговения, столько любви, столько «я не заслуживаю этого, но я буду беречь это всю жизнь», что у Кейтлин перехватило дыхание. Она открыла глаза, посмотрела на Вай — на её раскрасневшееся лицо, на её тёмные, влажные глаза, на её губы, припухшие от поцелуев, — и улыбнулась. Улыбнулась той улыбкой, которая говорила: «ты заслуживаешь. ты — всё, что мне нужно. я люблю тебя». А потом Вай подхватила её — легко, как будто Кейтлин ничего не весила, как будто она была не женщиной, а самым драгоценным грузом в мире, — и Кейтлин обвила ногами её талию, чувствуя, как тонкие колготки трутся о ткань джинсов Вай, как тепло проникает сквозь них, согревая, обещая. Руки Вай держали её под ягодицами — крепко, надёжно, собственнически, — и Кейтлин прижалась к ней, обхватив за шею, вжимаясь грудью в грудь, чувствуя, как бьётся сердце Вай у её собственного сердца. Они бились в унисон — один ритм, одна жизнь, одна любовь. Вай понесла её в спальню — не спеша, но и не медля, каждый шаг отдавался глухим стуком по деревянному полу, и Кейтлин чувствовала, как напрягаются мышцы Вай, как она дышит — ровно, глубоко, сдерживая себя, чтобы не побежать, чтобы не споткнуться, чтобы не уронить самое дорогое, что у неё есть. Кейтлин не открывала глаз. Она чувствовала тепло тела Вай, запах её духов — тёплый, древесный, с лёгкими нотками цитрусов, — слышала её дыхание и хотела, чтобы этот момент длился вечность. Они вошли в спальню, и Вай опустила Кейтлин на кровать — аккуратно, почти нежно, как будто та была сделана из самого дорогого хрусталя. Простыни были прохладными, и Кейтлин вздрогнула от контраста с жаром тела Вай, но тут же забыла об этом, потому что Вай нависла над ней, опираясь на руки, и её волосы — яркие, спутанные, пахнущие вечером и любовью — упали на лицо, закрывая глаза. Кейтлин протянула руку, отвела их, заглянула в глаза Вай — бездонные, полные такого желания, такого обожания, что у неё перехватило дыхание. Кейтлин приподнялась на локтях, и их глаза встретились — тёмные, влажные, полные такого желания, что, казалось, воздух в комнате нагрелся на несколько градусов. Вай нависала над ней, опираясь на руки, и её дыхание было тяжёлым, прерывистым, обжигающим щёку Кейтлин. Волосы Вай падали на лицо, и Кейтлин снова отвела их — медленно, почти невесомо, коснувшись кончиками пальцев горячей кожи виска, скулы, уголка губ. Вай замерла, глядя на неё, и в её взгляде не было ничего, кроме любви и нетерпения — такого же, какое горело в груди у самой Кейтлин. — Я хочу тебя видеть, — прошептала Кейтлин, и её голос был мягким, но твёрдым, как обещание. Она потянулась к подолу футболки Вай — серой, мятой, той самой, которая уже успела стать родной. Пальцы её дрожали — не от холода, от того, что каждая секунда ожидания была мукой, сладкой и невыносимой одновременно. Она взяла ткань в руки, ощутила под пальцами мягкость хлопка, нагретого теплом тела Вай, и начала медленно, очень медленно, поднимать футболку вверх. Вай послушно подняла руки, помогая, и Кейтлин увидела её живот — плоский, твёрдый, с лёгкими кубиками, которые проступали при каждом движении. Кожа была гладкой, загорелой, с тонкой линией тёмных волос, уходящей вниз, под пояс джинсов, и Кейтлин задержала дыхание, не в силах оторвать взгляд. Она не спешила. Ей хотелось запомнить каждую секунду, каждое движение, каждое ощущение. Она целовала Вай в шею — нежно, почти невесомо, касаясь губами горячей кожи, чувствуя, как бьётся пульс под её губами — быстро, сильно, как у загнанной птицы. Вай выдохнула — громко, с присвистом, — и её голова откинулась назад, открывая доступ, доверяя, отдаваясь. Кейтлин целовала её шею медленно, смакуя, проводя языком по тонкой коже, ощущая солоноватый привкус пота и духов — тёплых, древесных, таких родных. Вай дрожала под её губами, и эта дрожь передавалась Кейтлин, заставляя её сердце биться быстрее, а руки — двигаться увереннее. Она подняла футболку выше, открывая грудь, ключицы, плечи, и вот ткань наконец соскользнула с головы Вай, и Кейтлин отбросила её в сторону, в тёмный угол спальни, не глядя. Теперь Вай была в чёрном спортивном топе — обтягивающем, с широкими бретельками, который подчёркивал каждый изгиб её тела. Ткань была мягкой, эластичной, и она облегала грудь Вай, делая её ещё более соблазнительной, ещё более желанной. Кейтлин замерла, глядя на неё — на её широкие плечи, на сильные руки, на тонкую талию, на плоский живот с едва заметными кубиками, которые перекатывались под кожей при каждом дыхании. Её тело было чертовски сексуальным — не той кричащей, вызывающей сексуальностью, которая бьёт в глаза, а той, которая заставляет замереть, забыть, как дышать, и просто смотреть. Кейтлин отпустила взгляд. Её руки, до этого лежавшие на плечах Вай, скользнули вниз — медленно — и коснулись её пресса. Пальцы ощутили под собой твёрдые мышцы, гладкую кожу, тепло, которое исходило от тела Вай, как от печи. Кейтлин водила руками по её прессу — от рёбер к пупку, от пупка к бокам, изучая каждый миллиметр, каждую впадинку, каждый бугорок. Она чувствовала, как напрягаются мышцы под её пальцами, как Вай задерживает дыхание, как её тело отвечает на каждое прикосновение — лёгкой дрожью, мурашками, которые бежали по коже. Вай тяжело дышала. Её грудь вздымалась и опускалась под тонкой тканью топа, губы были приоткрыты, и она облизывала их — медленно, неосознанно, — и в этом жесте было столько желания, столько нетерпения, что у Кейтлин внутри всё перевернулось. Глаза Вай были полузакрыты, ресницы дрожали, и она смотрела на Кейтлин сквозь них — тёмным, тяжёлым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю и одновременно взлететь. — Продолжай... — прошептала Вай, и её голос был хриплым, низким, почти незнакомым — голосом человека, который сдаётся, который больше не хочет контролировать ситуацию, который просто чувствует. — Мне нравится. Кейтлин улыбнулась — тихо, счастливо, — и продолжила гладить её тело. Её руки скользили по рёбрам Вай, по бокам, по животу, поднимались к груди, опускались к поясу джинсов. Она чувствовала каждый мускул, каждое движение, каждый вздох. Она чувствовала, как Вай тает под её пальцами, как её тело становится мягче, податливее, как она отдаётся этому моменту полностью, без остатка. Вай опустила голову, коснулась лбом лба Кейтлин, и они замерли так — две женщины в полумраке спальни, освещённые только луной, которая смотрела в окно, и любовью, которая переполняла их. Их дыхание смешивалось, становилось одним — горячим, прерывистым, полным обещания. Они поцеловались — медленно, сладко, не торопясь. Руки Кейтлин всё ещё гладили тело Вай, изучая его, запоминая, а руки Вай лежали на её талии, сжимая ткань рубашки, которая была ещё на Кейтлин, но уже не имела значения. Поцелуй становился всё глубже, всё отчаяннее, и Кейтлин чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение — тугой, горячий комок, который требовал выхода. Её пальцы, всё ещё гладившие тело Вай, вдруг замерли на секунду, а потом она оторвалась от губ Вай, потянулась к подолу собственной рубашки — молочно-белой, тонкой, которая ещё минуту назад казалась такой красивой, а теперь была ненужной преградой. Она схватила ткань обеими руками и рывком стянула её через голову, не заботясь о пуговицах — одна из них звякнула об пол, покатившись куда-то в темноту, но Кейтлин не обратила внимания. Теперь на ней был только тонкий кружевной бюстгальтер — бледно-голубой, почти прозрачный в лунном свете, — и юбка, которая задралась на бёдрах, открывая длинные ноги в чёрных колготках. Вай смотрела на неё — на её плечи, на ключицы, на грудь, которая тяжело вздымалась под кружевом, — и в её глазах горело такое пламя, что Кейтлин почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Они снова поцеловались — теперь страстно, жадно, не сдерживаясь. Губы встречались с такой силой, будто они боялись, что кто-то отнимет у них эти секунды. Языки сплетались, дразнили, и Кейтлин вцепилась пальцами в плечи Вай, чувствуя под ними твёрдые мышцы, горячую кожу, которую так хотелось целовать. Вай отвечала тем же — её руки скользили по спине Кейтлин, сжимая, притягивая ближе, не давая отстраниться. И вдруг Кейтлин почувствовала, как дрожь пронзает её тело — не та, лёгкая, от холода или волнения, а глубокая, идущая из самого нутра. Она дрожала от того, как сильно хотела эту женщину. Дрожала от того, что каждая секунда ожидания была мукой, сладкой и невыносимой одновременно. Дрожала от того, что внутри неё всё горело — пульсировало, требовало, умоляло о разрядке. Она прижалась к ноге Вай — инстинктивно, почти отчаянно, — пытаясь уловить хоть какое-то трение между ног. Её бёдра сжались, и она почувствовала, как ткань колготок трется о ногу Вай, как это движение отдаётся дрожью во всём теле, но этого было недостаточно — слишком мало, слишком слабо, слишком далеко от того, что ей было нужно. Она застонала — тихо, прямо в губы Вай, — и этот стон был мольбой, приказом, обещанием. Вай почувствовала её нетерпение. Почувствовала, как дрожит тело Кейтлин, как её пальцы впиваются в плечи, как она прижимается к ней всем телом, ища хоть какого-то облегчения. Вай оторвалась от её губ на секунду — только чтобы заглянуть в глаза, только чтобы увидеть в них ту же самую потребность, ту же самую жажду, которая разрывала и её. — Я здесь, — прошептала Вай, и её голос был хриплым, низким, обещающим. — Я с тобой. Её руки скользнули по спине Кейтлин, нащупали застёжку бюстгальтера — маленькую, металлическую, с тремя крючками. Вай расстегнула их быстро, уверенно, одним движением — как будто делала это сотни раз, — и кружевная ткань ослабла, соскользнула с груди Кейтлин. Вай скинула бюстгальтер с её плеч и отбросила его в сторону — туда, где уже лежала рубашка, в темноту, не глядя. Теперь Кейтлин была обнажена до пояса — её грудь, нежная, бледная в лунном свете, с твёрдыми сосками, которые замерзали от холодного воздуха и желания, была открыта для взгляда Вай. Вай замерла на секунду, глядя на неё — на её грудь, на её плечи, на её ключицы, на то, как тяжело она дышит. В её глазах не было ничего, кроме любви и желания — такого сильного, что, казалось, оно могло осветить всю комнату. — Ты прекрасна, — прошептала Вай, и в этом шёпоте было столько благоговения, что у Кейтлин перехватило дыхание. Она потянулась к губам Вай, целуя её — медленно, сладко, но в этом поцелуе уже не было прежней нежности. Он был полон страсти, полон обещания, полон того, что они обе ждали так долго. Вай ответила — её губы были твёрдыми, настойчивыми, и Кейтлин чувствовала, как они спускаются по её шее, к ключицам, к груди, оставляя за собой дорожку из мурашек и огня. Кейтлин запрокинула голову, закрыла глаза и просто чувствовала — как губы Вай касаются её соска, как язык обводит его, дразня, как зубы легонько покусывают, заставляя её выгибаться дугой и стонать — громко, не сдерживаясь. Вай прижимала её к кровати всем телом, и Кейтлин чувствовала, как нога Вай оказывается между её бёдер — там, где было так горячо, так влажно, так пусто. Она прижалась к ней, двигаясь в ритме, который диктовало её тело, и каждое движение отдавалось дрожью, вспышкой, обещанием скорой разрядки. — Пожалуйста, — прошептала Кейтлин, не зная, о чём просит — о большем, о быстрее, о том, чтобы это никогда не кончалось. Вай подняла голову, встретилась с ней взглядом. Её глаза были тёмными, расширенными, полными такой же потребности, такой же жажды. Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у Кейтлин замирало сердце, — и наклонилась, чтобы поцеловать её снова. — Немного терпения, — прошептала Вай ей в губы. — Держись, Кексик. И ты будешь в раю. И Кейтлин поверила ей. Потому что Вай никогда не обещала того, чего не могла дать. А сейчас она могла дать всё. И даже больше. Вай медленно спустилась вниз, скользя губами по телу Кейтлин — от шеи к ключицам, от ключиц к груди, от груди к животу, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Кейтлин выгибалась под ней, её пальцы запутались в волосах Вай, сжимая, направляя, умоляя не останавливаться. Но Вай не останавливалась. Она знала, что будет дальше. Она хотела этого так же сильно, как и Кейтлин. Она добралась до пояса юбки — тёмно-синей, в тонкую полоску, той самой, которая делала Кейтлин такой элегантной сегодня вечером. Вай нашла застёжку — маленькую, металлическую, — и расстегнула её, не торопясь, наслаждаясь каждой секундой. Ткань ослабла, и Вай потянула юбку вниз — медленно, почти благоговейно, открывая взгляду длинные, стройные ноги Кейтлин в тонких чёрных колготках. Юбка скользнула по бёдрам, по коленям, по икрам и упала на пол, оставшись лежать у кровати тёмной, бесформенной тканью. Кейтлин вздохнула — с облегчением, с нетерпением, — и её руки сжали простыни, когда Вай принялась за колготки. Она делала это аккуратно, почти нежно — боялась порвать, боялась сделать больно, боялась нарушить эту хрупкую, прекрасную магию. Пальцы Вай скользнули под пояс колготок, и она потянула их вниз, открывая кожу — сначала бёдра, гладкие, тёплые, потом колени, потом икры. Колготки сползали медленно, и Кейтлин чувствовала, как воздух касается её ног, как мурашки бегут по коже, как сердце колотится где-то в горле. Вай сняла их полностью, бросила в сторону и на секунду замерла, глядя на Кейтлин — обнажённую, кроме тонких кружевных трусиков, которые оставались последней преградой. Луна светила в окно, и её холодный, серебряный свет делал кожу Кейтлин почти прозрачной, почти нереальной. Вай смотрела на неё и не могла надышаться. Потом она наклонилась и поцеловала её ногу — сначала лодыжку, тонкую, хрупкую, с выступающей косточкой. Её губы были мягкими, тёплыми, и Кейтлин вздрогнула от этого прикосновения, выдохнула — тихо, прерывисто. Вай целовала её ногу — каждый миллиметр, не пропуская ни одного участка кожи. Она поднималась выше — к икре, к колену, к внутренней стороне бедра, где кожа была особенно нежной, особенно чувствительной. Она целовала, проводила языком, легонько покусывала, и Кейтлин извивалась на простынях, вцепляясь в них пальцами, сдерживая стоны, которые рвались наружу. Одновременно с этим руки Вай гладили тело Кейтлин — её грудь, её бока, её рёбра. Пальцы скользили по коже, оставляя за собой дорожку из огня, и Кейтлин чувствовала, как её соски твердеют от этих прикосновений, как низ живота наливается тяжестью, как всё тело становится одним сплошным нервным окончанием, которое жаждет разрядки. Вай целовала её ноги и гладила её тело, и эти два движения — вверх и вниз, вверх и вниз — сводили Кейтлин с ума. Она не знала, на чём сосредоточиться — на губах, которые поднимались всё выше, или на пальцах, которые ласкали её грудь, её живот, её бока. Она чувствовала всё сразу, и этого было слишком много — и одновременно недостаточно. Вай добралась до внутренней стороны бедра — совсем близко к тому месту, где кружево трусиков уже намокло от желания. Она поцеловала это место — медленно, сладко, проводя языком по тонкой коже, — и Кейтлин не выдержала. Её тело выгнулось дугой, из груди вырвался стон — низкий, протяжный, полный такой муки и такого наслаждения, что Вай на секунду замерла, глядя на неё снизу вверх. — Как ты прекрасна, — прошептала Вай, и в её голосе было столько любви, что у Кейтлин защипало в глазах. Её губы наконец коснулись кружева трусиков — там, где Кейтлин хотела её больше всего. Но Вай не спешила. Она целовала через ткань — дразня, заставляя Кейтлин извиваться, молить, стонать. Её пальцы всё ещё гладили грудь Кейтлин, сжимали соски, заставляя её выгибаться снова и снова. Кейтлин чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение — тугой, горячий комок, который вот-вот должен был разорваться. Она была на грани — на той самой грани, за которой нет ничего, кроме блаженства, и Вай знала это. — Пожалуйста, — прошептала Кейтлин, и её голос был умоляющим, сломленным, полным такой потребности, что Вай не смогла больше ждать. — Я не могу больше... Она взялась пальцами за край трусиков и медленно, очень медленно, стянула их вниз, открывая взгляду самое сокровенное. Кейтлин была прекрасна — вся, каждая её частичка, каждый миллиметр её тела. Вай смотрела на неё и чувствовала, как внутри неё разливается тепло — не то жаркое, голодное, которое жгло её первые недели, а другое, глубокое, спокойное. Первый контакт был мимолётным — просто плоть языка, коснувшаяся плоти. Едва ли поцелуй. Но Кейтлин вздрогнула, как от удара током. Её тело выгнулось в дугу, оторвав поясницу от поверхности, а руки инстинктивно впились в тёмные волосы Ваи. Она не потянула, не стала направлять, просто схватилась, заякорилась в этой густой шелковистости, пальцы сжались в кулаки, вбирая в себя пряди. Вай приняла этот захват как сигнал, как разрешение углубиться. Она прильнула к ней ртом, позволив губам мягко обнять нежную кожу, а язык начал свою работу. Не спеша, снова. Сначала широкие, плавные движения, как будто она разглаживала мятую шёлковую ткань. Затем — более точные. Кончик языка описал медленный круг вокруг чувствительного бугорка, не касаясь его напрямую, лишь очерчивая периметр, поднимая мурашки ожидания. Кейтлин застонала, низко и сдавленно, её бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу. Вай ответила, прижавшись лицом плотнее, удерживая её одной рукой за бедро. Её язык изменил тактику. Теперь это были короткие, быстрые штрихи снизу вверх, прямые и целеустремлённые, заставляющие Кейтлин всхлипывать при каждом подъёме. Потом снова сменил рисунок — на спирали, расширяющиеся и сужающиеся, то нежные, как перо, то напористые, с лёгким давлением. Ритм возникал сам собой, подсказываемый судорожными движениями бёдер Кейтлин, её прерывистым дыханием, тугими прядями её волос в кулаках Ваи. Язык танцевал — то уплощённый, ласкающий широкой полосой, то собранный в тугой, упругий остриё, концентрирующее всё внимание на одной пылающей точке. Вай погрузилась в этот процесс полностью, её мир сузился до этого вкуса, этой температуры, этих звуков и непроизвольных сокращений мышц под её губами. Она чувствовала, как напряжение в теле Кейтлин нарастает, каменеет, как её пальцы в волосах то сжимаются сильнее, то ослабевают, теряя силу от накатывающих волн ощущений. — Да... Как хорошо, боже... Стон вырвался из груди Кейтлин тихим, прерывистым стоном, застрявшим где-то в горле. Но с каждым новым витком языка Вай, с каждым идеально рассчитанным движением, он набирал силу. Тихий стон превратился в низкое, хриплое рычание, которое разрывалось на конце, когда кончик языка фокусировался именно там, где нужно. Её пальцы, вцепившиеся в короткие, колючие пряди Вай, сжимались в судороге. Она не тянула, а вдавливала, прижимала это упрямое, мастерское лицо глубже к себе, утопая в ощущениях, теряя границы между тем, где заканчивается она и начинается влажный, жаркий мир, который творит Вай. Дыхание Кейтлин стало рваным, свистящим. — Да… вот… именно там… — слова растворялись в следующем стоне, уже громче, уже отчаяннее. Её тело было тетивой, натянутой до предела, а Вай чувствовала это каждой своей нервной окончанием. И этого, видимо, стало мало. — Как же хорошо, Вайолет... Не прекращая работы языка — теперь это были быстрые, вибрирующие движения, — Вай опустила руку. Пальцы, скользнувшие по внутренней поверхности бедра Кейтлин, были такой же температуры, что и её рот. Она не стала медлить, не стала дразнить. Ощутив пальцами дрожащую, обжигающе влажную плоть, она собрала с неё капли её же возбуждения и мягко, но уверенно вошла внутрь двумя пальцами. Кейтлин ахнула, и её тело сомкнулось вокруг пальцев Ваи пульсирующим, тугим кольцом. На мгновение всё замерло: Вай внутри неё, её язык, прижатый к вершине, её собственная задержка дыхания. Затем Вай начала двигать пальцами. Медленно вытащив их почти полностью, она так же медленно, с невыносимой нежностью, погрузила обратно, описывая внутри неё едва уловимую дугу. И Кейтлин взвыла. Это был не стон, не крик, а полный, грудной вопль, вырвавшийся из самого её нутра. Звук, казалось, сотряс воздух, разбил тишину на острые осколки. Он был настолько громким, настолько бессознательным и чистым, что в нём не было ни капли стыда, только животная, всепоглощающая реальность ощущения. Казалось, его должны были услышать на всех этажах, за километр, этот звук будто сам стал физической силой, вдавившей её спину в матрас. Вай, подхваченная этой волной, ускорила ритм. Движения её языка стали ещё более целеустремлёнными, почти яростными, а пальцы внутри Кейтлин начали работать в унисон — глубже, быстрее, с легким закручивающим движением в самой глубине, нащупывая ту чувствительную точку, которая заставляла Кейтлин заходиться в новом витке крика. Каждый её вопль, каждый судорожный толчок бёдер был музыкой, на которую Вай откликалась всем своим существом. Она пила эти звуки, эту дрожь, эту солоноватую влагу, чувствуя, как под её губами, под её пальцами назревает буря, приближается неотвратимая, ослепительная развязка. Этот вопль стал кульминацией, финальной точкой, из которой начало разворачиваться нечто безудержное. Под пальцами Ваи, под её неотрывным, требовательным языком, тело Кейтлин натянулось, как струна, готовая лопнуть. И она лопнула. Оргазм накрыл её не волной, а целым океанским валом, сметающим всё на своём пути. Это была яркая, белоснежная вспышка за закрытыми веками, короткое замыкание во всех нервных окончаниях. Её тело выгнулось в немой, судорожной арке, застыв на пике натяжения, а затем её затрясла серия мощных, идущих из самой глубины конвульсий. Она кричала, но звук теперь был хриплым, прерывистым, выдавленным каждой новой пульсацией, которая сжимала пальцы Вай внутри. Казалось, будто само время остановилось, замедлившись до этого бесконечного падения в бездну чистейшего, животного ощущения. Вай чувствовала всё: каждое сжатие, каждую дрожь, каждый спазм. Она не останавливалась, мягко продлевая пик, пока судороги не стали постепенно стихать, превращаясь в долгие, томные вздрагивания. Только тогда она медленно высвободила пальцы и оторвала губы, оставив на горячей коже последний, нежный поцелуй. Она поднялась вдоль тела Кейтлин, двигаясь медленно, давая той прийти в себя. Их взгляды встретились. Глаза Кейтлин были затуманенными, влажными, в них всё ещё плавали отголоски только что пережитой бури. Вай, тоже тяжело дыша, прильнула к её губам. Поцелуй был нежным, усталым, бесконечно глубоким — не похотью, а тихим, липким от слюны и соли, утверждением присутствия. Разделенным дыханием. Они лежали, прижавшись лбами, вдыхая воздух, который пахло ими обеими. Грудь Кейтлин высоко вздымалась, постепенно успокаиваясь. Затем она подняла дрожащие руки и положила ладони на бока Вай. Её прикосновение было почти исследующим, будто она заново открывала для себя её форму. Пальцы скользнули по рёбрам, по напряжённым мышцам живота, по изгибу талии, оставляя на коже мурашки. Это был немой вопрос, благодарность, ласка. Пальцы Кейтлин наткнулись на край топа Вай, на ту самую простую ткань, что всё ещё разделяла их. Взгляд Кейтлин прояснился, в нём появилась новая, сонная решимость. Не говоря ни слова, она ухватилась за материал и мягко потянула вверх. Вай помогала ей, приподнявшись, чтобы ткань соскользнула через голову, отбрасывая тень на мгновение, прежде чем упасть куда-то на пол. Перед Кейтлин открылась её небольшая, изящная грудь с тёмными, тугой бутонами сосков. Воздух комнаты, прохладный, коснулся кожи, и Вай вздрогнула. Взгляд Кейтлин стал сосредоточенным, почти благоговейным. Она медленно, будто боясь спугнуть, приблизила ладонь и накрыла ею одну грудь. Тепло её руки было огнём. Большой палец Кейтлин начал движение — бесконечно аккуратное, плавное скольжение по возвышенности ареолы, не касаясь самого соска, лишь очерчивая его границы. Вай ахнула, короткий, перехваченный дыханием звук вырвался из её губ. Она закрыла глаза, откинув голову назад. Её собственная чувствительность, приглушённая сосредоточенностью на партнёрше, теперь прорвалась наружу, обострённая до предела. Когда подушечка пальца Кейтлин наконец, с невыносимой медлительностью, коснулась самого соска, Вай скулила. Звук был высоким, глубинным, полным уязвимости. Кейтлин, ободрённая этой реакцией, продолжила. Она взяла сосок между указательным и большим пальцем, не сжимая, а лишь слегка зажав, и провела ими вверх-вниз. Другая её рука повторила те же нежные мучения со второй грудью. Вай застонала, на этот раз громче, её тело извивалось, пытаясь одновременно отстраниться от этого невыносимого ощущения и прижаться к нему ближе. Каждое движение пальцев Кейтлин, каждый лёгкий щипок, каждое круговое движение вокруг соска отзывалось в ней горячими спазмами в самом низу живота. Её дыхание, только-только успокоившееся, снова участилось, превратившись в прерывистые, хриплые вздохи. Она была полностью в её власти, отдана на милость этим медленным, открывающим прикосновениям, и каждый её тихий стон был молитвой благодарности. Тишины в комнате больше не существовало. Её вытеснили иные звуки, сплетаясь в примитивную, сладкую симфонию. Приглушенные стоны, влажные звуки поцелуев, шёпот, в котором терялись имена и бессвязные слова. Звук кожи о кожу — то нежный шорох ладоней, скользящих по бокам, то страстный хлопок тел, сливающихся в едином порыве. Время растворилось, потеряло всякий смысл. Мир сузился до границ этой кровати, до пространства между двумя телами, жаждущими друг друга. Их ласки были подобны приливу — то отступали, превращаясь в почти невесомые прикосновения, в изучение каждой родинки, каждого изгиба ключицы губами, в долгие, глубокие поцелуи, в которых терялось дыхание. То накатывали с новой силой — голодные, нетерпеливые, требовательные. Они переплетались, менялись позициями, то одна оказывалась сверху, закинув голову и закатывая глаза от наслаждения, то другая, беря инициативу в свои руки и губы. Дыхание сперва было лишь тяжелым, потом стало свистящим, рваным, а в моменты наивысшего напряжения и вовсе замирало, чтобы вырваться наружу оглушительным криком, тут же заглушенным чужими устами. Их тела сияли в полумраке, покрытые тонкой плёнкой пота, смешанного с влагой их взаимного возбуждения. Воздух стал густым, насыщенным запахом кожи, секса и чего-то глубоко личного, что принадлежало только им. Никто не знал, сколько это длилось. Минуты спрессовывались в часы, часы терялись в бесконечном цикле прикосновений, взглядов и вздохов. Час? Два? Три? А может, целая вечность, выпавшая из обычного хода событий. Они насыщали друг друга, как путешественники, изнывающие от жажды, нашедшие оазис. Каждый новый поцелуй, каждое движение бедер, каждый сдавленный возглас был глотком живительной влаги. Страсть не утихала, а лишь меняла свои формы, то вспыхивая ярким, быстрым пожаром, то тлея долгим, ровным пламенем нежности. И когда силы наконец начали покидать их, когда ноги стали ватными, а пальцы дрожащими, они медленно, неохотно, сошли с этого пика. Последняя волна удовольствия откатилась, оставив после себя дрожащее, переполненное блаженством тело. Они рухнули на простыни, мокрые, разгоряченные, с бешено колотящимися сердцами. Движения были медленными, ленивыми. Вай легла на спину, её грудь высоко вздымалась. Кейтлин, не в силах отдалиться, прильнула к ней, положив голову на её плечо, а руку — на её упругий, влажный от пота живот. В комнате теперь царила иная тишина — довольная, густая, наполненная лишь звуком их синхронизирующегося дыхания. Постепенно оно становилось глубже, ровнее. Кейтлин провела кончиками пальцев по прессу Вай, нежно рисуя на гладкой коже бессмысленные узоры — круги, спирали, сердечки. Её прикосновение было легким, как дуновение, гипнотическим. Вай вздохнула, и этот вздох был полон безмерного покоя. Она прикрыла глаза, одна рука лежала закинутой за голову, другая — обнимала Кейтлин за плечи, пальцы бессознательно перебирая её волосы. Они лежали в обнимку, две части одного целого, временно слившегося в экстазе, а теперь просто существующего в полной, безмолвной гармонии. Усталость была приятной, тягучей, как мёд. Каждая мышца пела от напряжения, каждая клетка чувствовала себя насыщенной и счастливой. Они не говорили. Слова были бы сейчас лишними, ненужным шумом, нарушающим эту хрупкую, совершенную тишину после бури.