Судьба, что привела меня к тебе.

Дорога до дома заняла всего пятнадцать минут, но Вай показалось, что прошла вечность. Она вела пикап на автомате — руки на руле, глаза на дорогу, ноги на педалях, — но мысли были далеко. Там, на крыльце мотеля, где она оставила Кейтлин одну, с разбитым сердцем и мокрыми от слёз щеками. Где сказала те слова, которве забыть, но они врезались в память раскалённым железом: «Кто-то должен уйти. И это буду я». Она повторяла их всю дорогу, как мантру, как заклинание, которое должно было заглушить боль. Правильно. Так правильно. Так надо. Ради неё. Ради Эмили. Ради них обеих. Но внутри, где-то глубоко, в том месте, где она прятала все свои чувства, всё, что делало её уязвимой, — там было пусто. Не больно — пусто. Как будто кто-то вынул её сердце и оставил вместо него холодную, звенящую пустоту. Она припарковала пикап рядом с домом — маленьким, деревянным, с тусклым фонарём над крыльцом. Её дом. Её убежище. Место, где она могла быть одна, где никто не видел её слабости. Глушитель заурчал на прощание и замолк, и тишина упала на улицу — густая, осенняя, пахнущая прелыми листьями и холодом. Вай не выходила из машины. Сидела, сжимая руль так, что костяшки побелели, и смотрела в лобовое стекло — на тёмные окна, на луну, которая висела низко, на звёзды, которые казались такими далёкими, такими равнодушными. Ей хотелось плакать. Хотелось разбить что-нибудь. Хотелось вернуться, упасть перед Кейтлин на колени и сказать, что она не может, не хочет, не будет её бросать. Но она не сделала этого. Потому что если она сейчас развернётся — они потеряют всё. А Кейтлин потеряет Эмили. И это будет хуже, чем любая боль. Она закрыла глаза и уткнулась лбом в руль. Твёрдый пластик холодил кожу, и это было единственное ощущение, которое пробивалось сквозь пелену усталости и отчаяния. Она тяжело вздохнула — так глубоко, что, казалось, лёгкие вот-вот лопнут, — и выдохнула. Медленно. Бесполезно. Она сделала это ради них. Ради Кейтлин. Ради Эмили. Но есть ли теперь смысл быть здесь? В этом городе? Вопрос повис в тишине, как нож, готовый упасть. Она подняла голову, посмотрела на свой дом — на его тёмные окна, на старую дверь, на крыльцо, где она столько раз сидела с кружкой кофе по утрам. Здесь всё напоминало о Кейтлин. Ангар, где они вместе ухаживали за собаками. Дорога, по которой они ездили в город. Катер, который она починила — для неё, ради неё. Даже воздух, казалось, пах ею — цветами, ванилью, домом. Может, стоит бросить всё и уехать к сестре? Она думала об этом раньше, но никогда — серьёзно. Сестра жила в другом штате, далеко отсюда, в большом городе, где никто не знал Вай, где она могла начать всё заново. Забыть. Притвориться, что этого никогда не было. Что не было мотеля, собак, Эмили, Кейтлин. Что не было поцелуев, танцев в баре, пикника у воды. Что не было любви — той самой, от которой внутри всё переворачивается и хочется жить. Или всё же жить здесь и делать вид, будто мы не знакомы вовсе? Вай представила это. Каждое утро проезжать мимо мотеля, видеть знакомые крыши, слышать лай собак — и не заезжать. Не видеть Кейтлин. Не разговаривать с ней. Не касаться её. Делать вид, что она — чужой человек, случайный прохожий, которого ничего не связывает с этим местом. С этой женщиной. Она не смогла бы. Знала это точно. Её сердце — даже разбитое, даже опустошённое — всё равно тянулось бы туда, как стрелка компаса к северу. Она бы не выдержала. Сломалась бы. Приехала. Умоляла. И всё пошло бы прахом. Вай вытащила ключи из зажигания. Металл был холодным, почти ледяным — как и её руки, как и пустота внутри. Она открыла дверцу, вышла из машины, и холодный осенний воздух ударил в лицо, прогоняя остатки тепла. Гравий хрустел под ногами, когда она обошла пикап и направилась к двери. Ключ уже был вставлен в замок, когда сзади раздался звук — урчание мощного двигателя, шуршание шин по гравию. Вай нахмурилась, обернулась. Мустанг. Серый, хищный, с блестящими хромированными деталями — машина, которую она видела у мотеля, машина, которую ненавидела всем сердцем. Кристиан. Какого чёрта он тут забыл? Она не шевельнулась. Осталась стоять у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрела, как он паркуется в нескольких метрах от её пикапа, как глушит двигатель, как выбирается из салона с той наглой, самодовольной ухмылкой, которая, наверное, никогда не сходила с его лица. Он шёл не спеша — вразвалочку, засунув руки в карманы брюк, — и ухмылялся. Свет от фонаря падал на его лицо, делая его старше, злее, мерзостнее. Вай смотрела на него, и внутри неё не было страха — только холодная, ледяная злость, которая не кипит, не бурлит, а замораживает всё вокруг. — Чего тебе надо? — спросила Вай, и голос её был спокойным, как гладь озера перед бурей. Кристиан остановился в нескольких метрах, не подходя ближе. Его тень легла на гравий, длинная, угловатая, хищная. — Как дела, мм? Хочу дать тебе работу, — сказал он, и ухмылка стала шире. — Ты ведь явно устала выгребать собачье дерьмо, а? Получишь работу, достойную ветерана. Что скажешь? — он сделал паузу, давая словам осесть, и добавил: — У меня есть связи. Сделаю пару звонков — и ты будешь на хорошем месте. Вай смотрела на него, и в голове её пронеслось всё — все угрозы, все слова, которые он сказал Кейтлин на кухне, все его попытки контролировать, управлять, унижать. И теперь он пришёл к ней. Думает, что купит её. Думает, что она такая же, как он. Думает, что деньги и связи решают всё. Она усмехнулась. Не громко, не вызывающе — просто уголки губ дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то, от чего Кристиан на секунду растерялся. — Ты серьёзно? — спросила Вай, и в её голосе не было насмешки — только холодное, ледяное удивление. — Ты думаешь, я продамся за пару звонков? Она развернулась, не дожидаясь ответа, и направилась к двери. Ключ уже был в замке, и она повернула его, чувствуя, как за спиной нарастает его злость. — Эй, послушай меня! — рявкнул Кристиан, и его голос стал грубым, угрожающим, таким, каким он, наверное, пугал своих подчинённых. — Ты явно не понимаешь, с кем имеешь дело! Вай остановилась. Замерла у двери, не оборачиваясь, чувствуя, как его взгляд впивается в её спину, как он хочет, чтобы она испугалась, дрогнула, попятилась. Она не сделала ничего из этого. Медленно, очень медленно, она повернулась к нему лицом. — Я прекрасно знаю, — сказала она, и голос её был тихим, но каждое слово было как удар. — Я встречала таких, как ты. Ты думаешь, что пистолет, жетон и фамилия делают тебя важной шишкой. Но это не так. Кристиан побледнел. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей, глаза сузились, и он сделал шаг вперёд — угрожающий, агрессивный, но Вай не отступила. Стояла на пороге своего дома, своего убежища, и смотрела на него сверху вниз, хотя он был выше. — Думай, что говоришь, — прошипел он, и в его голосе слышалась ярость, которую он едва сдерживал. — Я всё сказала, — ответила Вай, окинув его холодным, равнодушным взглядом, который говорил: ты пустое место. — Убирайся нахрен. Она развернулась, открыла дверь, шагнула внутрь и захлопнула её за собой — не громко, не вызывающе, а просто, будто закрывала за собой от ветра. Щёлкнул замок. Тишина. Вай прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и выдохнула — долго, с облегчением, которого не чувствовала. За дверью было тихо. Потом она услышала шаги — тяжёлые, злые, — и звук открывающейся дверцы мустанга. Двигатель взревел, взвизгнули шины, и машина уехала в ночь, оставив после себя только запах бензина и унижения. Вай открыла глаза. Посмотрела на свою маленькую, тёмную прихожую, на старый коврик у порога. И слёзы, которые она сдерживала всю дорогу, весь разговор, весь этот проклятый день, наконец потекли. Она плакала стоя. Плакала о том, что потеряла. Плакала о том, что не может быть счастливой. Плакала о том, что этот город, этот дом, эта жизнь — всё напоминает о ней, и некуда бежать, негде спрятаться. А потом она взяла себя в руки. Вытерла слёзы, повесила куртку обратно на вешалку, прошла на кухню, налила стакан воды — холодной, безвкусной, — и выпила залпом. Поставила стакан в раковину. Посмотрела на телефон. На экране — пропущенные вызовы. Два от сестры. Вай не перезвонила. Не могла. Слова застряли в горле. Она подошла к окну, выглянула на улицу. Темнота. Только фонарь мигал у забора, только луна висела в небе, холодная, равнодушная. Пикап стоял на месте. Двор был пуст. Кристиан уехал — но Вай знала, что это не конец. Он вернётся. Она отошла от окна, выключила свет и пошла в спальню. Легла на кровать, не раздеваясь, не укрываясь, и уставилась в потолок. В голове крутились мысли — одна страшнее другой. Уехать. Остаться. Бороться. Сдаться. Она не знала, что правильно. Знала только одно: она сделала это ради них. Ради Кейтлин. Ради Эмили. Но почему же тогда так больно? Почему пустота внутри не заполняется ничем? Почему сердце продолжает биться, хотя, кажется, ему давно пора остановиться? Вай закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, где не было снов — только темнота, только холод, только запах цветов и ванили, который преследовал её повсюду.

∆∆∆

Она проснулась затемно — когда за окном ещё было серо, тихо и пусто, а первые птицы только начинали пробовать голоса, робко, неуверенно. Будильник не звонил. Просто глаза открылись сами, и Вай поняла, что больше не уснёт. Тело было тяжёлым, будто всю ночь она таскала мешки с кормом, а голова — пустой, но при этом наполненной таким количеством мыслей, что они, казалось, давили на череп изнутри. Она лежала на спине, глядя в потолок, и слушала, как где-то за стеной тикают часы. Секунды шли, складывались в минуты, и ничего не менялось. Кейтлин не было рядом. Куртка всё ещё висела в прихожей — Вай слышала её запах даже отсюда, даже сквозь закрытую дверь. Или ей только казалось. В семь она встала. Нашла в себе силы подняться, размять затёкшие мышцы и побрести в душ. Ванная была маленькой, кафельной, с запотевшим зеркалом и старой лейкой, которая иногда капризничала. Вай включила воду — горячую, почти обжигающую, — и встала под струю. Вода лилась по лицу, по шее, по плечам, смывая не физическую грязь — ту, которую не видно, но которая липнет к коже после таких дней. Она стояла долго, пока кожа не покраснела, пока пар не заполнил всю комнату, пока не стало трудно дышать. Закрыла кран, вытерлась жёстким полотенцем, посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела чужая женщина. Уставшая, с потухшим взглядом, с губами, которые забыли, как улыбаться. Вай провела пальцами по щеке — кожа была гладкой, но какой-то неживой. Как у куклы. Она оделась в чистое — джинсы, тёмный свитер, — и прошла на кухню. Завтрак был механическим: кофе, тост, яйцо, которое она даже не попробовала на вкус. Просто жевала, глотала, запивала, чтобы желудок не напоминал о себе голодным урчанием. Еда не приносила удовольствия — она была топливом, не больше. Вай вымыла чашку, поставила её на сушилку и замерла, глядя в окно. За стеклом — серое утро, мокрые листья на земле, туман, который только начинал рассеиваться. Осень вступала в свои права, и это почему-то казалось правильным. Время увядания. Время потерь. Она решила прогуляться. Надела куртку — сунула руки в карманы и вышла на улицу. Воздух ударил в лицо — холодный, свежий, пахнущий мокрой землёй и прелыми листьями. Вай глубоко вдохнула, задержала дыхание, выдохнула. В груди всё ещё ныло, но дышать стало чуть легче. Она пошла не спеша, не зная, куда идёт. Просто вперёд — по улицам, которые уже успела изучить за месяцы жизни в этом городе. Дома, деревья, заборы, старые машины у обочин — всё было знакомым, но каким-то чужим, будто она смотрела на декорации к фильму, в котором больше не играла. Люди на улицах встречались редко — утро было ранним, и город ещё не проснулся. Женщина с собакой, мужчина с газетой, подросток на велосипеде — они проходили мимо, не глядя, не замечая. Вай была для них тенью. И, наверное, это было хорошо. Ей не хотелось, чтобы её замечали. Мысли крутились вокруг одного: уезжать или оставаться? Остаться — значит видеть Кейтлин каждый день. Видеть, как она улыбается другим, как смеётся, как живёт без неё. Видеть Эмили, которая будет спрашивать, почему Вай больше не заходит, не играет в шахматы, не приносит подарки. Видеть Кассандру, которая будет смотреть с той тихой, понимающей грустью, от которой хочется выть. Остаться — значит притворяться, что ничего не было. Что они не целовались в сарае. Что не танцевали в баре. Что не любили друг друга. Это было выше её сил. Уехать — значит сбежать. Бросить всё, что она построила за эти месяцы — работу, дом, друзей, надежду. Уехать к сестре, в другой штат, где никто не знает о Кейтлин, о Кристиане, об Эмили. Начать сначала. Забыть. Но можно ли забыть такое? Сотрёт ли время эти поцелуи, эти прикосновения, этот голос, который шептал её имя? Вай сомневалась. Она знала, что некоторые раны не заживают до конца. Они просто перестают кровоточить, но остаются шрамами — навсегда. Она шла и шла, сворачивая с одной улицы на другую, пока ноги сами не привели её к причалу. Катер. «Летучая». Та самая, которую она починила для Кейтлин. Он стоял на воде — тихий, тёмный, грустный, как и она сама. Вай постояла на берегу, глядя на него, и вспомнила тот вечер, когда двигатель завёлся впервые. Как она смеялась. Как была счастлива. Как думала, что у них есть будущее. Повернулась и пошла обратно. Домой она вернулась через час. Ноги гудели, пальцы замёрзли, и Вай наконец почувствовала хоть что-то, кроме пустоты — усталость. Физическую, понятную, почти приятную. Она разулась, повесила куртку, прошла в спальню и легла на кровать. Телефон лежал на тумбочке. Вай смотрела на него, на тёмный экран, на отражение собственного лица — бледного, уставшего, потерянного. Потом взяла его, пролистала контакты и нажала на имя «Паудер». Сестра ответила после второго гудка. — Вай? Ты чего так рано? — голос Паудер был сонным, чуть хриплым, но в нём уже слышалась та привычная, тёплая нотка, которая всегда появлялась, когда они говорили. — У вас там что, ночь не спали? Вай усмехнулась — коротко, без радости. — Привет, Паудер. Извини, что разбудила. — Да ладно, я уже вставала. Собираюсь пить кофе, — послышался звон чашки, шум воды. — Ты как? Что-то случилось? Вай помолчала. Слова застревали в горле, не желая выходить. Как сказать сестре, что её жизнь рассыпалась на куски за один вечер? Как объяснить, что она, Вайолет, которая всегда была сильной, которая никогда не плакала, которая справлялась со всем в одиночку, — сейчас лежит на кровати и не знает, что делать дальше? — Всё кончено, Паудер, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Между мной и Кейтлин. Мы больше не вместе. Паудер молчала. Вай слышала её дыхание — ровное, спокойное, но какое-то слишком осторожное, будто сестра боялась спугнуть. — Что случилось? — спросила она тихо. — Её бывший муж. Он узнал про нас. Пригрозил отобрать дочь, если мы не прекратим. И она… она выбрала Эмили, — Вай закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Точнее, это я сказала ей, что уйду. Что так будет лучше. Но теперь я не знаю… Я не знаю, что мне делать, Пау. — Ох, Вай… — Паудер вздохнула — тяжело, сочувственно. — Мне так жаль. Правда. Она… она тебе нравилась? — Я любила её, — ответила Вай, и это было в первый раз, когда она сказала это вслух. Не в мыслях, не в полусне — вслух, другому человеку. — И не знаю, как жить дальше... В трубке снова стало тихо. Вай слышала, как Паудер что-то переставляет на кухне, как открывается холодильник, как наливается вода. Сестра всегда так делала, когда думала — занимала руки, чтобы голова работала лучше. — Ты хочешь уехать? — тихо спросила Паудер. — Не знаю, — Вай провела рукой по лицу, по щекам, по лбу. — Может быть. Здесь всё напоминает о ней. Катер, мотель, даже чёртовы собаки. Я не могу… я не могу здесь оставаться, Паудер. Но и уехать — значит признать, что он победил. — А может, — осторожно сказала Паудер, — тебе нужно время? Не принимать решений сейчас, когда больно. Пожить немного, остыть, подумать. А потом решить — уезжать или нет. Вай молчала. В словах сестры был смысл — холодный, логичный, правильный. Но внутри всё кричало: беги, уезжай, спасай себя, пока не поздно. Потому что если она останется — она сломается. Увидит Кейтлин и побежит к ней. А если побежит — потеряет её навсегда. И Эмили тоже. — Я не знаю, смогу ли я остаться, — прошептала Вай. — Я не знаю, смогу ли я смотреть на неё и делать вид, что ничего не было. — Тогда приезжай обратно, — сказала Паудер просто. — Поживи сколько нужно. Место есть. Работу найдёшь. А если захочешь вернуться — вернёшься. Но не принимай решения сейчас, ладно? Дай себе время. Вай закрыла глаза. Представила себе поездку — долгую дорогу, другой город, чужую квартиру, новую жизнь. Без Кейтлин. Без Эмили. Без собак, без мотеля, без всего, что стало ей домом. И сердце сжалось от этой мысли — не больно, а тоскливо, как будто она уже потеряла что-то важное, даже не попробовав удержать. — Я подумаю, — сказала она. — Спасибо, Пау. — Держись, сестрёнка. Я люблю тебя. — Я тоже. Пока. Она сбросила вызов, положила телефон на тумбочку и уставилась в потолок. Тишина в доме была густой, почти осязаемой. Где-то за стеной тикали часы, где-то на улице лаяла собака, и Вай вдруг подумала — как странно, что мир продолжает существовать, даже когда твой собственный мир рухнул. Она лежала и смотрела в потолок, пока за окном не стало светло. А потом встала, подошла к окну и долго смотрела на улицу — на пустую дорогу, на деревья, на небо, которое постепенно синело. Решения не было. Только боль, только пустота, только вопрос, на который у неё не было ответа. Уезжать или оставаться? Она не знала. И, наверное, это было самое страшное.

∆∆∆

Тот день был непохож на другие. С утра, когда Кейтлин открыла глаза, первое, что она почувствовала — пустоту. Не ту, которая бывает после тяжёлого сна, когда ещё не понимаешь, где ты и который час. Другую — глубокую, въевшуюся в кожу, в дыхание, в каждую клетку тела. Пустоту, которая остаётся, когда из твоей жизни вырывают кого-то, без кого ты уже не мыслила своего существования. Она лежала в кровати и смотрела в потолок. В доме было тихо — Эмили ещё спала, Кассандра, наверное, возилась на кухне. Обычное утро. Но ничего не было обычным. Вай не приедет. Не откроет дверь ангара своим ключом. Не поздоровается своим хрипловатым, сонным голосом. Не усмехнётся, когда какая-нибудь собака сделает что-то смешное. Не будет рядом. Никогда. Кейтлин заставила себя встать. Механически, как заводная кукла, у которой кончается пружина. Надела джинсы, свитер, стянула волосы в небрежный хвост. Прошла на кухню, налила кофе — чёрный, горький, без сахара, — и выпила залпом, не чувствуя вкуса. Кассандра уже сидела за столом с чашкой чая, но Кейтлин не встретилась с ней взглядом. Боялась, что мать увидит слишком много. Или что она сама не выдержит и разревётся. — Я сегодня на собаках, — бросила Кейтлин на ходу и вышла во двор, не дожидаясь ответа. Ангар встретил её тишиной. Обычно в это время здесь уже кипела работа — Вай выгуливала первых собак, чистила клетки, развозила корм. Сегодня было пусто. Только запах сена, дерева и псины, только солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели в крыше, только тишина, которая давила на уши. Кейтлин принялась за дела. Механически, как робот, которому задали программу. Открыла клетки, выпустила собак, насыпала корм в миски, сменила воду. Руки двигались сами, но мысли были далеко — там, где вчера на крыльце Вай касалась её щеки в последний раз, где её голос, тихий и сломленный, говорил: «Ты достойна лучшего, чем я, Кейт». Где она сама стояла и плакала, не в силах произнести ни слова, потому что всё уже было сказано. Она чистила вольеры, выскребая старую подстилку, и вдруг заметила, что делает это неправильно — не в том порядке, не теми движениями. Вай всегда делала это быстрее, аккуратнее, с какой-то своей, особенной системой. Кейтлин остановилась, посмотрела на свои руки — грязные, с заусенцами, — и почувствовала, как к горлу подступает комок. Как она всё это выдерживала одна? Как успевала? Как не сдавалась? Ответ пришёл сразу: Вай была сильной. Сильнее, чем Кейтлин. Сильнее, чем она сама. И эта сила сейчас была направлена на то, чтобы исчезнуть из их жизни. Чтобы сделать больно себе, но спасти их. Собаки вели себя странно. Они не привыкли к ней — к её голосу, к её рукам, к её запаху. Они искали Вай. Тыкались носами в её ладони, заглядывали в глаза, скулили, когда она закрывала клетки. Одна — та самая, лохматая, которая всегда падала на спину посреди вычёсывания, — ткнулась мордой в её колени и замерла, глядя преданно и печально. — И ты скучаешь, да? — прошептала Кейтлин, поглаживая её по голове. — Я тоже. Слёзы были близко — она чувствовала их жжение за веками, но не позволяла себе плакать. Не здесь. Не сейчас. Кассандра наблюдала из окна кухни. Она видела, как дочь мечется по двору, как делает что-то не то, как останавливается и смотрит в одну точку, как гладит собаку и шевелит губами — говорит с ней, наверное, или с собой. Мать вздыхала, отходила от окна, снова возвращалась. В её сердце боролись два чувства — желание вмешаться и понимание, что Кейтлин должна сама принять решение. Весь день прошёл как в тумане. Кейтлин делала то, что обычно делала Вай, и с каждым часом понимала, насколько это тяжело. Не физически — хотя спина гудела, а руки ныли от непривычной работы, — а морально. Каждая миска, каждый поводок, каждый угол ангара напоминали о ней. О том, как она смеялась, когда пёс украл её перчатку. О том, как она вытирала пот подолом футболки, открывая живот с лёгкими кубиками. О том, как она целовала её в темноте сарая, и мир переставал существовать. К вечеру Кейтлин была выжата как лимон. Она помогла Эмили с уроками — девочка была уставшей после вчерашнего праздника, клевала носом над тетрадкой, и Кейтлин почти насильно заставила её доесть ужин. Потом уложила в кровать, поцеловала в лоб, пожелала спокойной ночи — и голос её дрогнул, когда Эмили обняла её и прошептала: — Мама, Вай завтра придёт? — Не знаю, Котик, — ответила Кейтлин, погладив её по волосам. — Не знаю. Она спустилась в гостиную. В доме было тихо — Кассандра, наверное, уже сидела с книгой, как всегда по вечерам. Кейтлин поставила гладильную доску и начала раскладывать вещи. Бельё, рубашки, полотенца — всё, что скопилось за неделю. Утюг шипел, пар поднимался к потолку, и это было единственное, что отвлекало от мыслей. Она гладила и гладила — механически, ровными движениями, — но внутри неё всё кипело. Слова Вай, её прощальное прикосновение, пустота, которая разрасталась в груди с каждым часом. Она не знала, как жить дальше. Не знала, как смотреть на мир, где нет её. Не знала, зачем просыпаться по утрам. Кассандра сидела на диване, в своём любимом кресле, с книгой в руках. Но она не читала. Она смотрела поверх страниц на дочь — на её напряжённые плечи, на дрожащие руки, на лицо, которое было бледнее обычного. Она видела, как Кейтлин страдает. Как мучается. Как пытается делать вид, что всё нормально, но у неё не получается. И в какой-то момент Кассандра поняла: нельзя оставлять всё так. Нельзя смотреть, как её дочь разваливается на куски, и молчать. Надо подтолкнуть. Надо сказать то, что Кейтлин боится услышать. Даже если она разозлится. Даже если обидится. — Ты остаток своей жизни позволишь Кристиану над тобой издеваться? — спросила Кассандра, не отрывая глаз от книги. Голос её был спокойным, ровным, как будто она спрашивала о погоде. Кейтлин замерла с утюгом в руке. Нахмурилась, не понимая. — Что прости? — переспросила она, но уже чувствовала, как внутри закипает раздражение. Она продолжила гладить — но теперь движения стали резче, активнее, будто она пыталась выместить на белье то, что не могла выплеснуть наружу. — Ты меня слышала, — Кассандра подняла взгляд с книги и посмотрела на дочь в упор. В её глазах не было жалости — только твёрдость и любовь. Такая, которая не боится ранить, если это нужно для спасения. — Знаешь, жертвовать всем ради детей это не... самоотверженность. Это просто глупость. Кейтлин остановилась. Поставила утюг на доску — резко, с глухим стуком. Её щёки вспыхнули, дыхание участилось. — Я стараюсь изо всех сил! — выпалила она, и голос её сорвался на крик. Не потому, что она злилась на мать. А потому, что внутри накопилось слишком много боли, страха, отчаяния, и они требовали выхода. Кассандра усмехнулась — коротко, чуть грустно, и снова опустила глаза в книгу. — Правда? — переспросила она, и в этом одном слове было столько мягкой, убийственной иронии. — Что-то я этого не заметила. Повисла тишина. Только утюг шипел на доске, только часы тикали на стене, только Кейтлин стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на мать — на её слегка седые волосы, на руки, на книгу, которую она не читала. А потом — как удар, как вспышка, как ледяная вода, которая заливает пожар, — Кейтлин поняла. Она поняла всё. Поняла, что мать права. Что она, Кейтлин, сдалась. Не поборолась. Не попыталась найти выход. Услышала угрозы Кристиана — и опустила руки. Позволила ему диктовать, как ей жить. С кем любить. Кого впускать в свою жизнь и жизнь своей дочери. Она отвела взгляд. Посмотрела на свои руки — они дрожали, но теперь не от страха, а от злости. На Кристиана. На себя. На этот проклятый город, где деньги решают всё, а любовь ничего не значит. — Что же мне делать? — прошептала она, и в её голосе была легкая безысходность. Кассандра закрыла книгу. Положила её на колени и посмотрела на дочь — теперь с улыбкой. Тёплой, усталой, но довольной. — Действовать.

∆∆∆

Кейтлин проснулась затемно, но не от кошмара — от странного, давно забытого ощущения, которое разливалось по телу ещё до того, как она открыла глаза. Лёгкость. Не та, которая бывает после долгого сна или хороших новостей, а другая — глубокая, освобождающая, будто кто-то снял с её плеч тяжёлый камень, который она таскала годами. Кейтлин открыла глаза, и первое, что увидела — солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в шторах, золотой, тёплый, обещающий. Она улыбнулась. Впервые за последние дни — не через силу, не дежурно, а по-настоящему, всем лицом, всем сердцем. Вчерашний разговор с матерью всё ещё звучал в голове, но теперь это были не слова, а музыка. «Ты остаток своей жизни позволишь Кристиану над тобой издеваться?» — «Жертвовать всем ради детей — это не самоотверженность... это просто глупость». Кассандра была права. Как всегда. И Кейтлин наконец это поняла. Она встала с кровати, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, как мышцы просыпаются после долгого сна. Подошла к окну, раздвинула шторы. За окном было утро — чистое, прозрачное, с ярко-синим небом, с редкими облаками, похожими на клочки ваты, с солнцем, которое уже поднялось над верхушками деревьев и заливало двор золотым светом. Листья на деревьях горели — жёлтые, оранжевые, красные, — и воздух был таким прозрачным, что, казалось, видно каждый сантиметр до самого горизонта. — Сегодня будет хороший день, — сказала Кейтлин своему отражению в зеркале. И пошла будить Эмили. Девочка спала, раскинувшись на кровати, с шахматной фигурой в руке — конём, которого Вай подарила ей в тот самый первый раз. Кейтлин постояла на пороге, глядя на дочь, и сердце её наполнилось такой любовью, что на секунду перехватило дыхание. Потом подошла, села на край кровати, погладила Эмили по волосам. — Доброе утро, Котик. Эмили зашевелилась, зажмурилась, потянулась. — Мама? Уже утро? — Уже. И такое красивое, что грех проспать. Вставай, завтрак готов. Они позавтракали втроём — Кейтлин, Эмили и Кассандра, которая смотрела на дочь поверх чашки с чаем и улыбалась той своей понимающей, чуть лукавой улыбкой. Никто не говорил о Вай, о Кристиане, о вчерашнем. Говорили о погоде, о собаках, о том, что осень в этом году особенно красивая. Эмили щебетала без умолку — о школе, о подругах, о новом фильме, который все смотрели. И Кейтлин слушала, кивала, смеялась в нужных местах, и внутри неё росло спокойствие. После завтрака они пошли к собакам. Эмили обожала это время — бегать с ними по двору, кидать мячики, чесать за ушами. Кейтлин выпустила всех, и двор наполнился лаем, визгом, топотом десятка лап. Эмили смеялась, когда один из псов — тот самый, лохматый, который всегда валял дурака, — принёс ей мяч и положил прямо в кроссовок. Кейтлин смотрела на дочь и думала о том, как быстро она растёт. Как ещё недавно она была маленькой, пухлощёкой, с бантами в косичках, а сейчас — уже одиннадцать, уже почти подросток, уже задаёт вопросы, на которые не всегда есть ответы. Потом они играли в шахматы. Эмили выиграла — как всегда, — и Кейтлин притворно вздыхала, разводила руками, говорила: «ну что за ребёнок, в кого ты такая умная?». А сама думала о том, что Вай научила её этому — проигрывать с улыбкой. Раньше Кейтлин злилась, когда Эмили делала её в три хода. Теперь — смеялась. Потому что это была их игра. Их традиция. Их маленькое, тёплое чудо. Весь день был посвящён Эмили. Только ей. Без мыслей о работе, о бывшем муже, о боли, которая ещё не прошла, но уже не душила. Кейтлин смотрела на дочь и знала: она делает всё правильно. Она борется. Она не сдаётся. Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в розовые и лиловые тона, Кейтлин собрала небольшую сумку — пижаму, сменную одежду, любимую книжку Эмили. Села на корточки перед дочерью, поправила ей воротник куртки. — Слушай, Котик. Я отвезу тебя к папе на пару дней. Хорошо? Эмили кивнула — не грустно, а скорее спокойно, даже с каким-то любопытством. — А ты приедешь за мной? — Конечно. В воскресенье вечером. Договорились? — Договорились! Они поцеловались, и Кейтлин почувствовала на губах вкус детского шампуня. Потом сели в пикап, и старый двигатель заурчал, вывозя их со двора мотеля. Дорога до района, где жил Кристиан, заняла минут двадцать. Это была другая часть города — элитная, с большими домами, ухоженными газонами, дорогими машинами у ворот. Кейтлин не любила сюда приезжать. Слишком много воспоминаний. Слишком много лжи. Но сегодня она чувствовала себя иначе — не жертвой, а воином. Дом Кристиана стоял в конце тихой улицы, окружённый высокими соснами и аккуратно подстриженными кустами. У гаража, намывая свой серый мустанг, стоял он сам — в светлой футболке и старых джинсах, с ведром мыльной воды и тряпкой в руках. Машина блестела на солнце, как новая, и Кристиан, казалось, был полностью поглощён процессом — тёр, полировал, любовался. Кейтлин остановила пикап у обочины. Эмили, не дожидаясь, пока мать заглушит двигатель, выскочила из машины с сумкой в руке и побежала к отцу. — Привет, пап! Кристиан обернулся, и его лицо — обычно напряжённое, холодное — вдруг осветилось искренней, тёплой улыбкой. Он раскрыл объятия, и Эмили в них нырнула, прижалась щекой к его груди. — Привет, красотка, — сказал он, погладив её по волосам. — Соскучилась? — Очень! А можно я тебе помогу? — Эмили отстранилась, посмотрела на ведро с водой, на тряпку, на блестящую машину. Её глаза горели. — Конечно, милая, — Кристиан кивнул в сторону багажника. — Начни сзади. Только аккуратно, не поцарапай. Эмили радостно бросила рюкзак на траву, подбежала к ведру, выжала тряпку и принялась тереть заднюю часть мустанга с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь. Кристиан смотрел на неё с улыбкой, но когда перевёл взгляд на Кейтлин, улыбка сползла с его лица, сменившись настороженностью. Кейтлин подошла ближе. Встала напротив него, уперев руки в боки. Ветер трепал её волосы, солнце светило в лицо, и она чувствовала себя так, будто стоит на краю обрыва — страшно, но волнительно, и отступать некуда. — Привет, — сказал Кристиан, и голос его звучал подозрительно ласково, почти по-домашнему. — Мы вечером закажем пиццу. Оставайся с нами. Кейтлин усмехнулась. Коротко, безрадостно. — Знаешь что, Крис? — начала она, и голос её, сначала тихий, с каждым словом становился твёрже, громче, увереннее. — Ты меня больше не запугаешь. Признай, ты больше не хочешь проводить время с Эмили. Ты хочешь контролировать меня. Управлять мной. Делать больно. Но это закончилось. Кристиан опустил взгляд. На секунду — всего на секунду — он выглядел почти виноватым. Но Кейтлин не остановилась. Теперь её голос гремел, как набат. — Можешь попытаться получить полную опеку. Можешь звонить своим адвокатам, трясти связями, тратить деньги. Но я буду бороться с тобой! — она ткнула пальцем ему в грудь — резко, жёстко, так, что он сделал шаг назад. — С тобой и с твоей семьёй! Ты меня слышишь? Кристиан занервничал. Оглянулся на соседей — не смотрит ли кто, не стоит ли у окон. Потом на Эмили — та была увлечена своим делом, тёрла багажник и напевала что-то себе под нос. — Ладно-ладно, — зашипел он, пытаясь перехватить её руку. — Тише. Не надо при всех. — Потому что я чертовски хорошая мать! — Кейтлин не снижала тона. Она чувствовала, как внутри разливается сила — та самая, которую она так долго подавляла. — Ты это знаешь. И все это знают. Я растила её одна, когда ты пропадал на работе, когда ты изменял мне, когда тебе было плевать. Я ночами сидела с её температурой, я водила её в школу, я учила её читать и писать. А ты? Ты дарил подарки и увозил на выходные, чтобы похвастаться перед друзьями. Не смей мне указывать, как воспитывать мою дочь! Кристиан кусал губу, мялся, переступал с ноги на ногу. Его взгляд метался — от Кейтлин к дому, от дома к машине, от машины к Эмили. Он не знал, куда деваться. Впервые в жизни он был не в позиции силы. Впервые в жизни Кейтлин стояла перед ним и не боялась. — Но чёрт возьми, — Кейтлин сделала шаг назад, выдохнула, и голос её стал спокойнее, но не потерял твёрдости. — Не смей вмешиваться в мою жизнь. Кого я люблю, с кем встречаюсь, кого зову в свой дом — это моё дело. Ты не имеешь права указывать мне, с кем быть. И если ты ещё раз попытаешься угрожать мне или Вай — я найду способ засадить тебя за решётку. У меня есть доказательства. У меня есть свидетель. Ты меня понял? Она замолчала. Тяжело дышала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как дрожат руки — но теперь не от страха, от адреналина. Она сделала это. Сказала всё, что копилось годами. Не для того, чтобы победить — для того, чтобы освободиться. Кристиан молчал. Смотрел на неё — и в его глазах, впервые за всё время, она увидела не злость, не презрение, а что-то похожее на уважение. Или страх. Или понимание, что игра изменилась. — Ладно, — сказал он тихо, опустив взгляд. — Ладно… Кейтлин выдохнула — с облегчением, с чувством выполненного долга, с той лёгкостью, которая бывает, когда сбрасываешь с плеч многолетний груз. Она посмотрела на Эмили — та всё ещё терла багажник, не обращая внимания на разговор взрослых. Потом перевела взгляд на небо — розовое, золотое, бесконечное. — Я приеду за ней в воскресенье, — сказала она, разворачиваясь. — Вечером. — Хорошо, — ответил Кристиан, и в его голосе не было обычной усмешки. Кейтлин пошла к пикапу. Села за руль, завела двигатель и посмотрела в зеркало заднего вида. Эмили махала ей рукой, улыбалась, кричала что-то — Кейтлин не слышала, но знала: «Пока, мама!». Она помахала в ответ, улыбнулась — и поехала прочь. В груди было легко. Пусто — но не от потери, а от того, что всё лишнее, всё тяжёлое, всё ненужное осталось там, у ворот дома Кристиана. Она была свободна. Наконец-то. Теперь оставалось только одно — вернуть Вай.

∆∆∆

Она не помнила, как села в пикап. Не помнила, как завела двигатель, как выехала из района Кристиана, как проезжала знакомые улицы, как сворачивала на дорогу, ведущую к дому Вай. Всё происходило как в тумане — но не в том, вязком и тяжёлом, который душил её последние дни, а в другом, электрическом, где каждая секунда растягивалась в вечность, а сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, выстукивая бешеный, неистовый ритм. Адреналин разливался по телу горячей, пульсирующей волной, заставляя мышцы напрягаться, дыхание учащаться, а мысли сужаться до одной-единственной точки — до неё. Только её имя. Только её лицо. Только её губы, которые Кейтлин должна была почувствовать снова. Немедленно. Прямо сейчас. Мир за окном превратился в размытые пятна — дома, деревья, фонари, всё слилось в один цветной поток, не имеющий значения. Кейтлин не замечала ни поворотов, ни знаков, ни скорости. Её тело действовало само, ведомое древним, первобытным инстинктом, который не знал преград. Нога давила на газ сильнее, чем следовало, руки сжимали руль так, что костяшки побелели, но она не чувствовала ничего, кроме пульсации в висках и тяжелого, прерывистого дыхания, которое вырывалось из груди с каждым новым километром. Она не знала, сколько времени прошло — пять минут, десять, полчаса. Время потеряло смысл. Пикап затормозил у маленького деревянного дома, и Кейтлин вылетела из машины, заглушив двигатель. Ключи остались в замке зажигания — ей было всё равно. Ноги сами понесли её к крыльцу, руки толкнули дверь — она оказалась не заперта, будто Вай ждала её, будто подсознательно оставила эту дверь открытой для неё. Кейтлин ворвалась внутрь, быстро снимая обувь, не снимая куртки, ведомая только сердцем, которое знало, где искать. Оно вело её сквозь прихожую, сквозь гостиную, к маленькой ванной комнате в конце коридора, откуда доносился шум воды и пробивался слабый свет сквозь приоткрытую дверь. Вай стояла у раковины, спиной к двери. Она не слышала шагов — вода шумела, наполняя тишину своим ровным, успокаивающим ритмом. Её плечи были расслаблены, голова чуть наклонена, и она тщательно, методично смывала с рук въевшуюся грязь после работы на крыше. Мыльная пена стекала по её пальцам — длинным, сильным, с коротко стрижеными ногтями, — исчезая в раковине вместе с остатками дня. На ней была старая, выцветшая футболка, заляпанная чем-то тёмным, и джинсы, которые плотно сидели на бёдрах. Волосы, растрепанные, открывая линию затылка, которую Кейтлин знала так хорошо, так мучительно хорошо. Она замерла на пороге на секунду — всего на секунду. Смотрела на Вай, на её спину, на изгиб позвоночника, угадывающийся под тканью футболки, на то, как свет падает на её плечи, делая их золотистыми в этом вечернем полумраке. И в этот момент внутри неё что-то оборвалось — последняя нить, которая держала её на месте. Адреналин, копившийся всю дорогу, выплеснулся наружу, и Кейтлин шагнула вперёд. Вай обернулась — не успев вытереть руки, с каплями воды на пальцах, с удивлением в глазах, которое мгновенно сменилось чем-то другим. Растерянностью. Надеждой. И страхом — страхом, что это сон, что Кейтлин сейчас исчезнет, растворится, как миражи, которые преследовали её все эти дни. Её губы приоткрылись, чтобы произнести имя, но Кейтлин не дала ей договорить. Она рванула вперёд — резко, стремительно, как бросаются в пропасть, не глядя вниз, не думая о последствиях. Её руки вцепились в плечи Вай с такой силой, будто она боялась, что та упадёт, исчезнет, испарится, если она ослабит хватку. Пальцы впились в ткань мокрой футболки, сжимая её, комкая, притягивая Вай к себе. Кейтлин толкнула её назад — не грубо, а властно, собственнически, — и спина Вай ударилась о кафельную стену. Холодный, гладкий кафель принял её, и Кейтлин прижалась к ней всем телом, не оставляя между ними ни миллиметра воздуха. А потом она поцеловала её. Это было не так, как в первый раз. Не нежно, не робко, не с вопросом в глазах. Это была ярость. Жажда. Отчаяние, которое копилось дни и ночи, превращаясь в горячую, пульсирующую боль под рёбрами. Кейтлин целовала Вай так, будто хотела выпить её всю, будто боялась, что если оторвётся — та исчезнет, растает, как утренний туман. Её губы были твёрдыми, настойчивыми, почти грубыми, и она чувствовала, как Вай отвечает — сначала удивлённо, с заминкой, а потом с той же самой страстью, с той же жадностью, с тем же голодом, который они обе прятали так долго. Руки Вай, всё ещё мокрые, скользнули по спине Кейтлин, сжимая ткань куртки, притягивая её ближе — ещё ближе, так, чтобы их тела стали одним целым. Пальцы впились в плечи, в лопатки, в талию, ища опору, ища точку соприкосновения, которая убедила бы их, что это реально. Кейтлин застонала — низко, горлово, прямо в губы Вай, — и этот звук, полный такого долгожданного облегчения, разбил последнюю преграду между ними. В нём было всё: боль разлуки, страх потери, радость возвращения и обещание, что это никогда не повторится. Вай оторвалась от стены — резким, неуловимым движением, от которого Кейтлин потеряла равновесие на секунду. В одно мгновение они поменялись местами. Теперь Кейтлин была прижата к кафелю, и холод проник сквозь ткань куртки, сквозь свитер, сквозь кожу, добираясь до самого нутра, но она не чувствовала ничего, кроме жара, который исходил от Вай. Та нависала над ней — выше, сильнее, — и в её глазах, серых, расширенных, горело такое пламя, что у Кейтлин перехватило дыхание. Вай целовала её по-другому. Глубже. Медленнее. Исступлённее. Её руки, сильные и уверенные, скользнули с талии Кейтлин выше, к лицу, пальцы запутались в волосах, придерживая голову, не давая отстраниться. Она вжимала Кейтлин в стену всем телом — бёдрами, грудью, животом, — и каждое прикосновение было как удар, как вспышка, как маленькая смерть, от которой хотелось умирать снова и снова. Их губы встречались и расходились, встречались снова — жадные, влажные, припухшие от поцелуев. Они кусали друг друга — не больно, а требовательно, собственнически, оставляя лёгкую, ноющую боль, которая должна была напоминать: это было. это реально. мы здесь. Кейтлин чувствовала вкус Вай — горьковатый, солоноватый, с лёгкой сладостью, которая была только у неё, — и хотела утонуть в нём, забыть, как дышать, как думать, как существовать без этого вкуса. Вай вцепилась зубами в нижнюю губу Кейтлин, потянула, и Кейтлин выгнулась дугой, прижимаясь к ней ещё сильнее, запуская пальцы в её волосы, зарываясь в яркие, густые пряди. Она чувствовала, как дрожит Вай — мелкой, едва уловимой дрожью, которая передавалась ей, как вирус, как лихорадка, как пожар, который невозможно потушить. Вай скользнула губами по её челюсти, по шее, к ямочке у ключицы, и Кейтлин запрокинула голову, ударившись затылком о кафель, но не почувствовала боли — только жжение, только пульсацию, только желание, которое разрывало её изнутри. Она сжимала плечи Вай, впиваясь ногтями в кожу через тонкую ткань футболки, и чувствовала, как под пальцами напрягаются мышцы, как бьётся чужое сердце — в унисон с её собственным. Поцелуй становился всё глубже, всё отчаяннее, и Вай чувствовала, как внутри неё разгорается пожар, который невозможно потушить. Её пальцы, всё ещё помнившие холод воды из раковины, скользнули по плечам Кейтлин, нащупывая ткань куртки — грубую, плотную, такую ненужную сейчас. Она не прерывала поцелуя — не могла, не хотела, боялась потерять хотя бы секунду этого возвращения домой. Её губы продолжали жадно вбирать губы Кейтлин, языки сплетались в мокром, горячем танце, а руки тем временем нашли край куртки и резко, почти грубо, стянули её с плеч. Ткань зашуршала, пуговица звякнула о кафель, и куртка упала на пол с глухим, тяжёлым стуком — звук потонул в шуме воды и их прерывистом дыхании. Кейтлин вздрогнула от резкого движения, но не отстранилась — наоборот, прижалась ещё крепче, её пальцы впились в спину Вай через тонкую ткань футболки. Теперь на ней был только лёгкий свитер, и джинсы и Вай чувствовала под ним жар её тела — живой, пульсирующий, такой желанный. Она не прекращала целовать Кейтлин ни на секунду. Губы встречались снова и снова — влажные, припухшие, голодные. Вай вжимала её в кафель всем телом, чувствуя, как грудь Кейтлин прижимается к её груди, как бёдра соприкасаются, как между ними не остаётся ни воздуха, ни сомнений. Её левая рука скользнула вниз, нащупала талию Кейтлин через тонкий свитер, сжала, притягивая ещё ближе — насколько это было возможно в этой тесной ванной комнате. Пальцы впились в ткань, комкая её, ощущая под ней твёрдые рёбра, мягкую кожу, тепло, которое сводило с ума. А правая рука тем временем потянулась к джинсам Кейтлин. Вай не видела их — глаза её были закрыты, она тонула в поцелуе, в запахе, в ощущениях, — но пальцы знали, что делать. Они нашли пуговицу — маленькую, металлическую, — и расстегнули её одним быстрым, уверенным движением. Потом молния — Вай потянула язычок вниз, и звук расходящейся ткани показался ей громче, чем любой крик. Джинсы ослабли на бёдрах Кейтлин, и та выдохнула — прямо в губы Вай — глубоко, прерывисто, с низким стоном, от которого у Вай внутри всё оборвалось. Она оторвалась от губ Кейтлин — только чтобы перевести дыхание, только чтобы скользнуть ниже. Её губы нашли шею — горячую, пульсирующую, пахнущую цветами и чем-то сладким, таким родным. Вай целовала её жадно, неистово, оставляя влажные дорожки от челюсти до ключицы, от ключицы до ямочки у горла. Она чувствовала, как бьётся пульс под её губами — быстро, бешено, как у загнанной птицы, — и это заводило её ещё больше. Её язык скользнул по тонкой коже, пробуя на вкус солёный привкус её пота и духов, и Кейтлин выгнулась дугой, прижимаясь к ней всем телом. Правая рука Вай тем временем скользнула за пояс джинсов. Пальцы проникли под ткань, нащупали край трусов — тонких, кружевных, — и замерли на секунду, спрашивая разрешения. Кейтлин не ответила словами — она вцепилась в спину Вай, в её широкие, сильные плечи, сжимая ткань футболки так, что, наверное, оставляла следы. Её ногти впивались в кожу через ткань, и это было больно — но это была та боль, которую хотелось чувствовать вечно. Вай продолжила. Её пальцы скользнули ниже, туда, где кожа была горячей, влажной, живой. Она почувствовала, как Кейтлин вздрогнула всем телом, как её дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, рваные всхлипы. Её голова откинулась назад, ударившись затылком о кафель, но она не заметила — только выгнулась дугой, подаваясь навстречу пальцам Вай, и застонала — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Вай чувствовала каждое движение Кейтлин — как напрягаются мышцы её живота, как сжимаются бёдра, как дрожат колени. Она чувствовала, как тело Кейтлин отзывается на каждое её прикосновение, как оно просит большего, как оно горит. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, и она понимала, что никогда — никогда — не устанет целовать эту женщину, трогать эту женщину, любить эту женщину. Она не прекращала целовать её шею — то всасывая кожу, оставляя тёмные, влажные следы, то проводя языком, успокаивая, то покусывая, заставляя Кейтлин выгибаться снова и снова. Её левая рука всё ещё сжимала талию Кейтлин, удерживая её у стены, не давая упасть, а правая двигалась в ритме, который диктовало тело Кейтлин — быстрее, глубже, настойчивее. Кейтлин стонала — низко, хрипло, почти беззвучно, — и эти звуки были для Вай громче любого оркестра. Она чувствовала, как пальцы Кейтлин впиваются в её спину, как ногти оставляют борозды на коже, и это было прекрасно — эта боль, эта страсть, эта полная, абсолютная отдача. Она чувствовала, как дрожат ноги Кейтлин, как она повисает на ней, доверяя своё тело полностью, без остатка. Её рука двигалась уверенно и настойчиво, пальцы скользили глубоко и резко, находя тот самый ритм, от которого у Кейтлин перехватывало дыхание. Каждый толчок отзывался горячей волной в самом низу живота, растекался по ногам дрожью и заставлял сильнее вжиматься в неподатливую поверхность стены. Влажный воздух ванной, наполненный паром, казалось, сгущался между ними. Конденсат стекал по зеркалу рядом, но Кейтлин видела только Вай. Каждый толчок её пальцев отзывался горячей волной, заставляя спину выгибаться, а пальцы скользить по кафелю. Шёпот Вай, тихий и властный, достигал её ушей сквозь гул в висках: — Держись. И Кейтлин держалась, цепляясь за спину Вай, в то время как внутри всё пылало от её прикосновений, приближая её к самому краю. Вай вновь ускорила ритм, и её пальцы, уже глубоко внутри влажной теплоты Кейтлин, начали двигаться с настойчивой, уверенной силой. Кейтлин ответила громким, срывающимся стоном, который дрожал в тишине ванной. Это было так хорошо, почти невыносимо, но скованность, ткань джинсов на её бедрах, создавала барьер, мешающий полному соединению. Это было лишь мгновение — секунда осознания. Левая рука Вай, свободная и быстрая, двинулась вниз. Тяжелая ткань соскользнула с бёдер Кейтлин и упала на пол с мягким шуршанием. Следом, почти без паузы, последовали тонкие трусики, отброшенные тем же непрерывным движением. И вот Кейтлин стояла обнаженная ниже пояса, лишь в длинном свитере, который теперь казался неуместным, грубым. Его толстая шерсть мешалась, касалась кожи Вай, отвлекала. — Чёрт, — прошептала Кейтлин, будто читая её мысли, и сама, помогая движением, сняла свитер через голову. Он отлетел в сторону, и теперь её тело было открыто, лишь бюстгальтер обтягивал грудь. Вай не дала ей времени на раздумье. Она вновь прижалась к ней, поцеловала её губы страстно, жадно, поглощая её дыхание, смешавшееся со стоном. И всё это время её правая рука не оставалась в покое. Пальцы продолжали своё движение внутри неё, глубже, быстрее, следуя ритму этого поцелуя, этому новому, полному обнажению. Кейтлин ответила на поцелуй, её руки вцепились в плечи Вай, а тело принимало каждое движение пальцев, которые теперь могли двигаться без всяких преград. Кейтлин не могла больше терпеть. Кафель впивался в спину холодом, а внутри неё всё горело — пульсировало, требовало, умоляло о большем. Каждое прикосновение Вай было как удар, как вспышка, как обещание чего-то такого огромного, что не помещалось в этой тесной ванной комнате. Она чувствовала, как пальцы Вай двигаются внутри неё — уверенно, ритмично, доводя до грани, — и понимала, что ещё немного, и она рассыплется на куски, не добравшись до самого главного. Не там. Не здесь. Не на холодном кафеле, когда рядом есть кровать, которая ждёт их. Её руки вцепились в плечи Вай, ногти впились в кожу через ткань мокрой футболки. Она притянула Вай к себе, вжалась в неё так сильно, будто хотела стать единым целым, и прошептала прямо в её губы — хрипло, прерывисто, умоляюще: — В спальню. Это было не приказом — мольбой. Стон, вырвавшийся из самой глубины, где страх и желание сплелись в один тугой, горячий узел. Кейтлин чувствовала, как дрожит её голос, как слёзы — не грусти, а облегчения — текут по щекам, смешиваясь с каплями воды из раковины. Она не могла больше ждать. Не могла больше быть в этом тесном, влажном пространстве, где каждый вздох отдавался эхом от кафеля. Ей нужно было лечь. Нужно было почувствовать под спиной мягкую ткань простыней, а не холодную, безжалостную стену. Нужно было видеть Вай — всю, без помех, без спешки, без преград. Вай не заставила себя просить дважды. Её пальцы замерли на секунду — последнее, глубокое движение, от которого Кейтлин выгнулась дугой и закусила губу, чтобы не закричать, — а потом аккуратно, почти бережно, покинули нутро Кейтлин. Это было как потеря — пустота, которая тут же захотела заполниться снова, но Вай уже потянулась к крану. Резким движением она закрутила вентиль, и вода, которая всё это время лилась, забытая, ненужная, наконец замолкла. Тишина упала на них — не пустая, а наполненная их дыханием, их стонами, их сердцами, которые колотились в унисон. Вай не дала Кейтлин опомниться. Её руки скользнули вниз, под ягодицы Кейтлин, сильные пальцы впились в нежную кожу, приподнимая её. Одним плавным, уверенным движением Вай подхватила Кейтлин и усадила её на свои бёдра. Кейтлин ахнула — от неожиданности, от того, как легко Вай подняла её, будто она ничего не весила, — и тут же инстинктивно скрестила ноги за спиной Вай, обхватив её талию, прижимаясь ещё теснее. Её обнажённые бёдра сжали бока Вай, и Кейтлин почувствовала, как тепло проникает сквозь ткань джинсов Вай, согревая, обещая. Она не боялась упасть — даже если бы Вай отпустила её, она бы не упала, потому что её ноги держали крепко, потому что её тело само знало, как удержаться на этой женщине. Но Вай не отпускала. Её руки держали Кейтлин надёжно, крепко, собственнически — так держат самое дорогое, что есть в жизни. Они встретились взглядами — в полумраке ванной, среди пара и капель воды на стенах. Глаза Вай были тёмными, бездонными, полными такого желания, что у Кейтлин перехватило дыхание. А потом Вай шагнула вперёд, и Кейтлин почувствовала, как её спина отрывается от кафеля, как мир вокруг начинает двигаться. Она не знала, куда Вай идёт — она просто доверилась, закрыла глаза и позволила нести себя. Их губы встретились снова. Поцелуй был медленнее, чем в ванной — не менее страстный, но какой-то более осознанный, будто они оба знали, что спешить некуда, что вся ночь впереди. Кейтлин целовала Вай, запустив пальцы в её спутанные волосы, притягивая ближе, и чувствовала, как руки Вай сжимают её ягодицы, как каждый шаг отдаётся приятной вибрацией в её теле. Тонкий кружевной бюстгальтер был единственным, что осталось на Кейтлин, и она чувствовала, как ткань трется о грудь Вай при каждом движении, как соски твердеют от этого трения, от близости, от предвкушения. Они пересекли порог спальни. Вай не включала свет — луна светила в окно, заливая комнату холодным, серебряным сиянием, и этого было достаточно. Кейтлин видела очертания кровати — широкой, застеленной светлым бельём, — и её сердце забилось быстрее. Вай опустила её на простыни — аккуратно, почти нежно, будто Кейтлин была сделана из самого дорогого хрусталя. Кейтлин почувствовала под спиной мягкую ткань, и это было так правильно, так долгожданно, что она выдохнула — глубоко, с облегчением, — и потянула Вай за собой, не давая отстраниться. Но Вай отстранилась — только чтобы сесть на край кровати, только чтобы посмотреть на Кейтлин сверху вниз. Кейтлин лежала перед ней — полностью обнажённая, если не считать тонкой кружевной ткани, которая едва прикрывала её грудь. Луна освещала её кожу, делая её бледной, почти прозрачной, и Вай смотрела на неё так, будто видела в первый раз — заворожённо, жадно, благоговейно. Её взгляд скользнул по лицу Кейтлин, по шее, по ключицам, по груди, приподнимающейся в такт дыханию, по животу, по бёдрам, по длинным ногам, которые всё ещё обхватывали её талию. И Кейтлин чувствовала этот взгляд как прикосновение — горячее, влажное, сводящее с ума. Она приподнялась на локтях, наблюдая, как Вай наклоняется к ней, как её пальцы тянутся к бретелькам бюстгальтера. Вай расстегнула его одним движением — уверенно, будто делала это сотни раз. Тонкие бретельки соскользнули с плеч, и Кейтлин почувствовала, как ткань ослабевает, как грудь освобождается от плена, как холодный воздух касается сосков, заставляя их затвердеть. Вай стянула бюстгальтер медленно, открывая вид на красивую, небольшую, аккуратную грудь Кейтлин. Луна освещала её кожу, и Вай замерла на секунду — просто смотрела, не в силах оторвать взгляд. Потом наклонилась и поцеловала — не в губы, в шею. Нежно, почти невесомо, как будто пробуя на вкус. Кейтлин запрокинула голову, открывая доступ, и её руки сами собой легли на плечи Вай, сжимая, направляя. Вай целовала её шею — медленно, чувственно, оставляя влажные дорожки от челюсти до ключиц. Её губы скользили по горячей коже, язык рисовал замысловатые узоры, зубы легонько покусывали, заставляя Кейтлин выгибаться и тихо стонать. Потом Вай спустилась ниже — к ключицам, к ямочке у горла, к тому месту, где бился пульс, быстрый и сильный. Она чувствовала его под губами — живой, пульсирующий, и это пьянило её больше любого вина. А потом её губы нашли грудь. Вай целовала её нежно — сначала один сосок, потом другой, проводя языком по твёрдому бугорку, обводя кругами, дразня. Кейтлин выгнулась дугой, вцепившись в простыни, и из её груди вырвался стон — низкий, протяжный, полный такого наслаждения, что у Вай внутри всё перевернулось. Она обхватила губами сосок, втянула его, слегка прикусила, и Кейтлин закричала — не громко, скорее всхлипнула, но этот звук разнёсся по тихой спальне, отражаясь от стен, возвращаясь к ним эхом. Вай ласкала её тело — каждый сантиметр, каждый миллиметр, каждую родинку и веснушку. Её пальцы скользили по животу, по бокам, по рёбрам, поднимаясь к груди, опускаясь к бёдрам. Она целовала её ключицы, плечи, ложбинку между грудью, живот — везде, где можно было оставить след, где кожа была особенно нежной, особенно горячей. Кейтлин чувствовала, как тает под её губами, как теряет контроль, как мир сужается до этой женщины, до её рук, до её губ, до её дыхания. Вай взяла в рот её сосок снова — теперь более требовательно, более жадно, посасывая, покусывая, облизывая. Её язык кружил вокруг, дразня, заставляя Кейтлин извиваться на простынях, вцепляться в её плечи, оставляя красные полосы на коже. Кейтлин чувствовала, как внутри неё снова нарастает напряжение — тугой, горячий комок, который вот-вот должен был разорваться, и она хотела этого, ждала этого, молила об этом. — Вай… — прошептала она, и это имя было всем — молитвой, ответом, обещанием. Вай подняла голову, встретилась с ней взглядом. В её глазах горело такое же пламя, такое же желание, такая же любовь. Почувствовав, как пальцы Кейтлин вцепились в её волосы не для сопротивления, а для притяжения, Вай медленно отступила от поцелуев. Она двинулась ниже, по линии её тела, оставляя горячий след поцелуев и легких прикосновений на животе. У самой границы, там, где тень пупка встречалась с более глубокой тенью ниже, Вай остановилась. Ладонями, мягкими и уверенными, она аккуратно раздвинула ножки Кейтлин, открывая пространство. Сначала её губы прикоснулись к гладкой, напряженной кожи лобка — нежный, почти исследующий поцелуй. Затем ещё один, чуть ниже, уже там, где начиналась самая чувствительная ткань. Кейтлин вздохнула, и её бедра слегка дрогнули. Вай ответила на этот сигнал, не спеша. Она опустила голову чуть ниже, и теперь её язык, теплый и влажный, коснулся не внешней стороны, а самой её киски. Не резким движением, а плавным, долгим скольжением от одного конца к другому, следуя естественной линии. Он ощутил её влажность, её тепло, её совершенно особенный аромат. Вай стала работать языком методично и внимательно. Она не просто повторяла одно движение; она изучала реакцию. Один медленный проход по всей длине, затем более сосредоточенное, круговое движение вокруг самого чувствительного места — клитора. Она не торопилась, не наращивала темп сразу. Она прижималась губами, ласкала кончиком языка, иногда легонько надавливала всей его плоскостью. Руки Вай оставались на внутренней стороне бедер Кейтлин, мягко держа их открытыми, её пальцы иногда слегка погладывали кожу, чтобы успокоить мелкую дрожь или усилить её. Кейтлин начала издавать звуки — уже не просто стоны, а короткие, прерывичные вздохи, которые становились длиннее с каждым движением языка Вай. Она выгибала спину, поднимаясь к её лицу. Вай почувствовала это и стала более точной. Она сосредоточилась на клиторе, теперь чередуя быстрые, легкие касания с более продолжительными, плотными круговыми движениями. Она использовала всю мягкость своего языка, но также и его небольшую, контролируемую силу. Одной рукой она теперь переместилась чуть выше, чтобы пальцем, очень осторожно, надавить на живот Кейтлин, чуть ниже пупка, как бы удерживая её, создавая точку давления, которая смешивала ощущения. Ритм её движений изменился, стал более ритмичным и настойчивым. Она читала тело Кейтлин как текст — по напряжению мышц бедер, по хватанию её волос, по мелким судорожным подергиваниям внизу живота. Язык Вай двигался теперь быстрее, но не жестче, сохраняя эту увлажненную, почти бархатистую связь. Она добавила очень легкое, почти мимолетное касание пальцами самой входной части, не нарушая основного внимания языку, просто создавая дополнительный слой ощущений. Это была не просто механическая стимуляция; это было слушание и ответ. Каждый вздох Кейтлин, каждое её движение диктовали небольшие изменения в том, как Вай касалась ее, как двигала языком, где добавляла немного больше давления или где замедлялась, чтобы продлить момент. Чувствуя, как напряжение в теле Кейтлин достигает критической точки, Вай интуитивно меняет ритм. Она замедляет движения языка, переходя от быстрых, точных ударов к долгим, плавным и влажным проходам всей его поверхностью. Это преднамеренная пауза, оттягивающая момент, заставляющая каждую клетку Кейтлин кричать от нетерпения. Её губы мягко обхватывают напряженный клитор, и она делает нежный, но глубокий втягивающий поцелуй, одновременно позволяя кончику языка вибрировать. Кейтлин вздрагивает всем телом, её ногти впиваются в простыни. Затем Вай возвращается к своему делу с новой силой. Она опускается чуть ниже, и её язык, теперь более уверенный и настойчивый, находит само отверстие. Она не проникает глубоко, а ласкает его нежно, круговыми движениями, ощущая, как Кейтлин вся подается навстречу, влажная и горячая. Вкус её интенсивный, солоноватый и совершенно уникальный, и Вай погружается в него с полным принятием, с желанием. Её собственная потребность где-то глухо отзывается низом живота, но сейчас все ее внимание сосредоточено здесь. Одной рукой она осторожно поднимается по телу Кейтлин, находя грудь. Вай ласкает её пальцами, сжимает и пощипывает соски, синхронизируя эти движения с работой языка внизу. Это двойная атака на чувства, оставляющая Кейтлин беззащитной. Её стоны становятся громче, отчаяннее, в них прорываются сбивчивые слова, мольбы, чье имя — лишь прерывистый выдох. — Ах!.. Не останавливайся! Вай добавляет последний, решающий элемент. Движения её языка снова учащаются, фокусируясь исключительно на самом чувствительном месте. Теперь они не просто быстрые — они яростные, неумолимые, идеально точные. Она чувствует, как под ее губами все тело Кейтлин сковывает судорога предвкушения. Мышцы ее бедер напрягаются как сталь, живот втягивается, а спина выгибается дугой, отрывая плечи от кровати. — Чёрт! Оргазм накатывает не внезапно, а разворачивается, как мощная волна. Сначала — глубокая, сдавленная тишина, когда Кейтлин замирает, её дыхание пресекается. Затем — резкий, хриплый крик, вырывающийся из самой глубины. Её бедра судорожно дергаются, прижимаясь к лицу Вай, а внутренние мышцы ритмично и сильно пульсируют. Вай не отстраняется, она остается там, смягчая движения, следуя за этими спазмами, продлевая наслаждение до тех пор, пока последние отголоски не стихают, сменяясь тяжелой, блаженной расслабленностью. Только тогда Вай медленно поднимается, её подбородок и губы влажные. Она встречает взгляд Кейтлин — затуманенный, сияющий, совершенно неземной. Не говоря ни слова, она целует ее в губы, глубоко и медленно, делясь с ней этим вкусом. Кейтлин отвечает на поцелуй слабо, но страстно, ее руки обвивают шею Вай, притягивая ее ближе, как будто боясь, что это может исчезнуть. Они лежат так несколько минут, в тишине, нарушаемой только ровным дыханием. Затем Вай, все еще не разрывая объятий, перекатывается на бок, прижимая Кейтлин к себе. Её рука лежит на её влажном животе, чувствуя, как под ладонью медленно успокаивается бешеный ритм сердца. Она целует ее в висок, в мочку уха, шепча что-то очень тихое, просто звук, не нуждающийся в словах. В комнате пахнет их близостью, и этот запах, и тепло их тел, сплетенных вместе, кажутся сейчас единственной реальностью, имеющей значение. Кейтлин прижимается к ней сильнее, её веки тяжелеют, а на губах играет усталая, безмятежная улыбка. Тишина после бури была тёплой и тягучей, наполненной биением двух сердец, медленно успокаивавших свой бег. Но покой был обманчив. Вай не собиралась останавливаться. Она чувствовала, как Кейтлин прижимается к ней, всё ещё дрожа мелкими, остаточными спазмами, но в этом прикосновении была не только усталость, а новая, тлеющая потребность. Ладонь Вай, лежавшая на животе Кейтлин, медленно скользнула вниз. Кожа под её пальцами была горячей, шелковистой. Она ощутила лёгкое вздрагивание, когда её рука миновала пупок и опустилась ниже, в смуглую тень между бедер. Кейтлин не сказала ни слова, лишь глубже вдохнула и слегка раздвинула ноги, безмолвное и красноречивое разрешение. Воздух здесь всё ещё был влажным, густым от их предыдущей близости. Вай не спешила. Её пальцы мягко бродили по внутренней поверхности бедра, затем по губам, уже чувствительным и слегка припухшим. Она смазала их собственной влагой, собравшейся там, изучая реакцию Кейтлин на каждый легчайший круговой жест. Та ответила тихим, сдавленным стоном и потянулась к ней, чтобы поймать её губы в ещё одном поцелуе, ленивом и глубоком. И только тогда, в такт этому поцелую, Вай повела руку точнее. Два пальца, указательный и средний, мягко нашли скользкий, гостеприимный вход. Она вошла нежно, аккуратно, преодолевая лишь самое легкое сопротивление. Внутри было тепло, плотно, и её движения пальцами с самого начала были глубокими, но нарочито медленными. Она не пихала, а вводила, позволяя Кейтлин ощутить каждый миллиметр, каждое постепенное заполнение. Кейтлин оторвалась от поцелуя, её голова запрокинулась на подушку. Из её приоткрытых губ вырвался длинный, вибрирующий стон. — Вайолет… — было всем, что она смогла прошептать. Её бедра инстинктивно приподнялись, прижимаясь к её руке, в безмолвной мольбе о том, чтобы эти пальцы входили глубже, достигали самых сокровенных точек. Вай подчинилась, углубив проникновение, но сохраняя тот же неторопливый, почти исследующий ритм. Она сгибала пальцы внутри, находила особое место, ласкала его медленными, уверенными нажатиями. Это было не просто движение; это был разговор на языке прикосновений. Но этого скоро стало недостаточно. Медленность, сначала сладостная, начала превращаться в сладкую пытку. Волна удовольствия накатывала, но не достигала нового пика. Дыхание Кейтлин стало прерывистым, хриплым. Она открыла глаза, и её взгляд, мутный от желания, был полон немого требования. — Сильнее… — выдохнула она, и её голос звучал хрипло, не её голос. Руки Кейтлин впились в плечи Вай, ногти слегка вонзились в кожу. — Пожалуйста, Вай… сильнее. Эти слова, грубые и отчаянные, ударили в Вай, как электрический разряд. Всё её существо откликнулось на эту просьбу, на эту отдающуюся болью потребность. Мягкость в её движениях сменилась сконцентрированной силой. Она не вынула пальцы, а напротив, прижалась теснее, изменив угол. И начала трахать её. Уже не ласково, а с тем самым давлением, которого так жаждала Кейтлин. Движения её руки стали уверенными, мощными, глубокими. Каждый толчок заставлял тело Кейтлин содрогаться, пружинить навстречу. Медленный ритм сменился учащенным, отмеряющим яростную, животную дробь. Звуки, которые издавала теперь Кейтлин, уже не были стонами — это были короткие, отрывистые крики, вырывавшиеся с каждым движением руки Вай внутрь. Вай прижималась к ней всем телом, чувствуя, как под ней всё сжимается и напрягается. Она смотрела, как лицо Кейтлин искажается новой, нарастающей волной наслаждения, гораздо более стремительной и неистовой, чем первая. Она читала в её глазах шок, экстаз и полную потерю контроля. И сама потерялась в этом, в силе, которую давала ей эта власть, в отклике, который вибрировал через кожу Кейтлин прямо в её собственную душу. Она не просто удовлетворяла её — она вела её к краю, зная каждый изгиб пути, чувствуя, как внутри её пальцев всё сжимается в преддверии новой, оглушительной разрядки. — Я сейчас кончу. Изменив угол, и начала двигать рукой с новым, животным ритмом. Это уже не было лаской. Это было точное, мощное воздействие. Каждый глубокий, уверенный толчок её руки заставлял тело Кейтлин содрогаться, отзываться судорожным подёргиванием мышц живота. Медлительность растворилась в учащённом, яростном темпе. Звуки, вырывавшиеся из груди Кейтлин, больше не были стонами — это были хриплые, отрывистые выкрики, синхронизированные с каждым движением Вай внутрь неё. Вай прижалась к ней всем телом, чувствуя, как под ней всё напряжение достигает критической точки. Она видела, как глаза Кейтлин теряют фокус, наполняясь чистейшим, нефильтрованным экстазом. Как её рот приоткрылся в беззвучном крике, прежде чем голос наконец прорвался. Всё в Кейтлин сжалось, замерло на краю. Дыхание остановилось. Её пальцы, впившиеся в спину и плечи Вай, стали белыми от напряжения, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. Казалось, время растянулось в эту последнюю, невыносимую секунду тишины. А потом её разорвало. Конвульсия прошла через неё с такой силой, что всё её тело выгнулось дугой, почти отрываясь от кровати. Из её горла вырвался не крик, а длинный, срывающийся, хриплый стон, в самом центре которого ясно прозвучало имя: — Ва-ай… Вайолет! Оно сорвалось с её губ не как шёпот, а как признание, как молитва и проклятие одновременно, смешанное с немыслимым наслаждением. Всё её существо сотрясали мощные, ритмичные спазмы, которые Вай чувствовала каждой клеточкой своих пальцев, сжатых внутри. Кейтлин не просто дрожала — её била внутренняя буря, волна за волной, каждая сильнее предыдущей. Она притянула Вай с нечеловеческой силой, вжимаясь в неё, как будто пытаясь слиться воедино, найти точку опоры в этом свободном падении. Её дыхание было тяжёлым, хрипящим, оно вырывалось прерывисто, со свистом. Каждый выдох смешивался с новым содроганием, с тихим, бессознательным всхлипом на грани слёз. Вай не останавливалась. Она следовала за этими спазмами, смягчая движения, но не прекращая их, продлевая кульминацию до тех пор, пока её собственные пальцы не онемели, а судороги, сотрясающие Кейтлин, не начали понемногу стихать, превращаясь в лёгкую, беспомощную дрожь. Только тогда Вай медленно, очень осторожно высвободила свою руку. Кейтлин безвольно ахнула, её тело полностью обмякло, погрузившись в матрас, как будто все кости растворились. Грудь вздымалась и опадала в быстром, неровном ритме. Воздух в комнате казался густым, заряженным и пахнущим кожей, солью и сексом. Кейтлин лежала с закрытыми глазами, её ресницы были влажными. Пальцы, всё ещё впившиеся в плечи Вай, постепенно разжались, оставив на коже горячие отметины. Она глубоко, с дрожью вздохнула, и из её груди вырвался длинный, трясущийся выдох. — Боже… — прошептала она наконец, голос был сиплым, чужим. — Боже, Вай… Она не открывала глаз, как будто не в силах вынести яркость мира после той тьмы, в которой она только что побывала. Вай молча прилегла рядом, обвив её рукой за талию, чувствуя под ладонью бешеный стук сердца, который постепенно начинал замедляться, выравниваться. Она прижалась губами к её мокрому виску, просто дыша с ней в унисон, позволяя тишине и тяжелому воздуху окутать их обеих.

∆∆∆

Утро пришло неожиданно — не со звоном будильника или шумом за окном, а с тихим, золотистым светом, который просачивался сквозь тонкие занавески, ложась на пол тёплыми, мягкими полосами. Кейтлин проснулась первой. Не потому, что не могла спать — наоборот, её тело было расслабленным, тяжёлым, убаюканным, как после долгого плавания в тёплом море. Просто глаза открылись сами, и она поняла, что не хочет терять ни секунды этого утра. Она лежала в объятиях Вай, и это чувство было таким правильным, таким долгожданным, что у неё перехватило дыхание. Вай спала — крепко, безмятежно, впервые за долгое время, наверное. Её лицо, обычно напряжённое, с колючим взглядом и готовой к бою усмешкой, сейчас было совершенно спокойным. Расслабленным. Беззащитным. Кейтлин смотрела на неё и не могла надышаться. Рука Вай лежала на её талии — тяжёлая, горячая, собственническая даже во сне. Пальцы чуть сжимали кожу, будто Вай боялась, что Кейтлин исчезнет, если ослабит хватку. Другая рука была закинута под подушку, а голова чуть повёрнута набок, открывая взгляду длинную шею, ключицы, плечи, которые Кейтлин целовала прошлой ночью — она помнила каждое прикосновение, каждый стон, каждую дрожь. Тело Вай было расслаблено, но в нём всё ещё чувствовалась сила — мышцы перекатывались под кожей, твёрдые, рельефные, такие живые. Кейтлин чувствовала дыхание Вай на своей шее — горячее, ровное, успокаивающее. Каждый выдох отдавался мурашками на коже, и Кейтлин хотелось замереть, не двигаться, чтобы не нарушить эту гармонию. Но она не могла удержаться. Она осторожно подняла руку и провела пальцами по щеке Вай. Она провела большим пальцем по скуле, по линии челюсти, по губам — чуть приоткрытым, влажным, всё ещё припухшим после поцелуев. Вай не проснулась. Только чуть нахмурилась во сне, будто почувствовала прикосновение, и тут же расслабилась снова. Кейтлин принялась изучать её лицо — то, которое уже запомнила, кажется, на всю жизнь, но каждый раз находила что-то новое. Маленький пирсинг в левой ноздре — крошечное серебряное кольцо которое блеснуло в утреннем свете. Кейтлин коснулась её кончиком пальца, и Вай чуть дёрнула носом, как кошка. Пирсинг в ушах — несколько, на разной высоте, с простыми чёрными гвоздиками. Кейтлин представила, как Вай в молодости прокалывала их сама, наверное, перед зеркалом, закусив губу от боли и гордясь результатом. Шрам на верхней губе — тонкая, белая линия, которая была почти незаметна, если не знать, куда смотреть. Кейтлин знала. Она помнила, как впервые увидела его — в их первую встречу, когда Вай улыбнулась, и свет упал на её лицо. Тогда она подумала, что эта женщина, наверное, многое пережила. И теперь, касаясь шрама губами, она хотела сказать: я здесь, ты больше не одна. Шрам на брови — другой, более заметный, рассекающий тёмную дугу белой, ровной линией. Кейтлин провела по нему пальцем, и Вай во сне прижалась щекой к её ладони, как котёнок, ищущий тепло. Кейтлин улыбнулась — так широко, что щёки заболели, — и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не грустные — светлые, как это утро, как этот свет за окном, как эта любовь, которая наконец-то перестала быть тайной. Она не знала, сколько времени пролежала так — минуту, десять, час. Но потом тело напомнило о себе: нужно было встать, нужно было в душ, нужно было найти одежду. Кейтлин осторожно, стараясь не разбудить Вай, начала выбираться из её объятий. Это было непросто — Вай держала крепко, даже во сне, и Кейтлин пришлось аккуратно выскользнуть, как рыбке из сети. Она замерла на секунду, когда рука Вай скользнула по её талии и упала на простыню, проверяя — не проснулась ли. Нет. Вай только вздохнула во сне, перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, и замерла. Кейтлин села на край кровати, посмотрела на себя. Она была полностью голой — лунный свет сменился солнечным, и теперь каждый сантиметр её тела был виден: бёдра, живот, грудь, плечи, покрытые лёгкими следами от поцелуев и прикосновений. Она не чувствовала стыда — только лёгкую, приятную неловкость, от которой хотелось улыбаться. Надо это исправить. Она поднялась с кровати, ступая босиком по прохладному полу, и подошла к шкафу. Открыла его аккуратно, чтобы не скрипнуть, и начала перебирать вещи Вай. Футболки, рубашки, джинсы, свитера — всё пахло ей, тем самым запахом, который Кейтлин теперь узнавала с закрытыми глазами. Она выбрала рубашку — простую, серую, хлопковую, с длинными рукавами. Вай носила её часто, и Кейтлин помнила, как та выглядела в ней: закатанные рукава, расстёгнутые верхние пуговицы, открывающие ключицы. Она надела рубашку. Та оказалась великовата — плечи сползали, рукава закрывали кисти, а подол едва прикрывал ягодицы. Кейтлин посмотрела на себя в зеркало на дверце шкафа и улыбнулась. В этом было что-то такое интимное, такое своё — носить одежду любимой женщины, чувствовать её запах на своей коже, знать, что эта рубашка помнит её тело так же, как её собственное тело помнило прикосновения Вай. Она улыбнулась, вспоминая ночь. Прекрасную ночь. Страстную, крики, поцелуи, руки, которые блуждали по телу, губы, которые не знали усталости, стоны, которые разрывали тишину. Кейтлин закрыла глаза на секунду, и перед ней снова вспыхнули картины: Вай, склонившаяся над ней, её яркие волосы, её глаза, полные желания, её голос, хриплый, низкий, шепчущий её имя. Это было удивительно. Это было лучше, чем она могла вообразить. Кажется, это была самая лучшая ночь в её жизни. С той женщиной, которую она любит. Да. Любит. Кейтлин почувствовала, как сердце забилось быстрее, как тепло разлилось по груди. Она не сказала этого вчера — не было слов, не было времени, были только поцелуи, только прикосновения, только тела, говорившие на языке, который не нуждается в словах. Но теперь, стоя посреди спальни в рубашке Вай, с лёгкой улыбкой на губах, она знала это точно. Она любит Вай. Всей собой. Навсегда. Кейтлин скрылась из спальни, прошла в ванную. На полу, в углу, валялась её одежда — трусики, куртка, свитер, джинсы, — всё то, что они срывали в порыве страсти, не думая, не заботясь, куда упадёт ткань. Кейтлин улыбнулась, подняла вещи, аккуратно сложила их на стиральную машину. Включила душ, встала под тёплую воду, и струи смыли остатки ночи — не память, не чувства, а только пот и следы поцелуев, которые уже въелись в кожу. Она мылась долго, наслаждаясь каждой секундой. Закрывала глаза и снова видела Вай — её лицо, её руки, её глаза. Слышала её голос, её стоны, её дыхание. Чувствовала её вкус — тот самый, который остался на губах и не смывался водой. Она выключила душ, вытерлась мягким полотенцем, посмотрела на себя в зеркало — раскрасневшаяся, счастливая, с блестящими глазами — и улыбнулась своему отражению. Потом накинула рубашку обратно — пуговицы застёгивать не стала, оставила распахнутой, открывая ложбинку между грудью, — и вернулась в спальню. Вай уже просыпалась. Она лежала на спине, раскинув руки, и её глаза — серые, сонные, ещё не до конца открытые — медленно фокусировались на потолке, на свете за окном, на Кейтлин, которая стояла в дверях. Вай улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую Кейтлин видела только тогда, когда они были вдвоём. Улыбкой, которая говорила: я тебя ждала, ты пришла. Кейтлин с лёгкой улыбкой подошла к кровати. Вай посмотрела на неё, приглашая, и Кейтлин аккуратно, чувствуя, как дрожат колени от волнения, села на неё сверху. Её бёдра сжали талию Вай, рубашка распахнулась ещё больше, и она почувствовала, как прохладный утренний воздух касается её груди. Но ей не было холодно. Рядом с Вай никогда не было холодно. — Доброе утро, — прошептала Кейтлин, и её голос был мягким. — Доброе утро, — ответила Вай с улыбкой, и её голос был ниже обычного — сонным, расслабленным, таким домашним, что у Кейтлин сжалось сердце. Она провела рукой по щеке Вай, по скуле, по шраму на брови — тому самому, который изучала. Вай прикрыла глаза, потёрлась щекой о её ладонь, и Кейтлин почувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, невыносимо нежное. — Голодна? — спросила Вай, не открывая глаз. В её голосе слышалась лёгкая усмешка, но не колючая, как обычно, а мягкая, почти ленивая. Кейтлин наклонилась ближе, чувствуя дыхание Вай на своих губах. — Только если тобой, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё — и любовь, и обещание, и благодарность. Она наклонилась и поцеловала Вай — нежно, медленно, как целуют после долгой разлуки, как целуют на рассвете, когда вся жизнь впереди. Губы Вай были тёплыми, мягкими, и Кейтлин чувствовала, как та улыбается в поцелуй, как её руки скользят по спине, притягивая ближе, как пальцы запутываются в её мокрых волосах. Они лежали на смятых простынях, и Кейтлин чувствовала, как тело Вай расслаблено, как мышцы, которые вчера были напряжены до предела, сейчас мягко обтекают её, как вода. Кейтлин смотрела на неё, на её лицо — спокойное, беззащитное, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на щёки, и чувствовала, как сердце переполняется чем-то огромным, почти болезненным. Любовь. Она никогда не думала, что любовь может быть такой — не громкой, не пафосной, а тихой, как это утро, как дыхание Вай на её коже. Рубашка, которую Кейтлин надела утром, давно исчезла — то ли Вай стянула её в порыве нежности, то ли она сама сбросила, не замечая. Теперь они лежали обнажённые, кожа к коже, и каждый миллиметр соприкосновения был как разговор, как признание, как обещание. Кейтлин чувствовала, как сердце Вай бьётся под её ладонью — ровно, сильно, уверенно, — и её собственное сердце подстраивалось под этот ритм, синхронизировалось, сливалось в один пульс. Вай пошевелилась во сне — или не во сне, в этой пограничной зоне, — и её руки, которые лежали на спине Кейтлин, сжались сильнее, притягивая её ближе. Кейтлин уткнулась носом в шею Вай, вдохнула её запах — тёплый, чуть солоноватый, с нотками сна и покоя, — и почувствовала, как по телу разливается волна мурашек. Она провела губами по ключице Вай — не целуя, а просто скользя, просто ощущая, — и Вай вздохнула, глубоко, грудью, и этот вздох отозвался в Кейтлин дрожью. Они не говорили. Слова были лишними — они бы только разрушили эту хрупкую, прозрачную тишину, которая окутывала их, как паутина. Кейтлин гладила спину Вай — медленно, от шеи до поясницы, от поясницы до ягодиц, — и чувствовала, как под её пальцами перекатываются мышцы, как кожа становится горячей, как Вай тает под её прикосновениями. Вай отвечала тем же — её руки бродили по телу Кейтлин, не спеша, не целенаправленно, просто наслаждаясь, запоминая каждый изгиб, каждую родинку, каждый шрам, о которых Кейтлин давно забыла. Потом Вай открыла глаза — медленно, как просыпается лес после долгой зимы. Её взгляд был мутным, сонным, но когда он сфокусировался на лице Кейтлин, в нём зажглось что-то тёплое, живое, невыносимо нежное. Вай улыбнулась — не уголком губ, не привычной своей полуусмешкой, а всем лицом, глазами, кожей. Кейтлин почувствовала, как слёзы подступают к горлу — не от грусти, от того, что эта улыбка была для неё. Только для неё. Вай потянулась к ней — медленно, как будто боялась спугнуть, — и их губы встретились. Поцелуй был ленивым, тягучим, как этот день. Никакой спешки, никакой жадности — только присутствие, только ощущение, только «ты здесь, и я здесь, и этого достаточно». Кейтлин чувствовала вкус Вай — утренний, чуть горьковатый, с оттенком сна, — и хотела пить его вечность. Её пальцы запутались в волосах Вай — спутанных, пахнущих вчерашним душем и чем-то неуловимо родным, — и она потянула, не больно, а нежно, заставляя Вай запрокинуть голову, открывая шею для поцелуев. Вай застонала — тихо, и этот звук прошёл сквозь Кейтлин, как ток, заставляя её тело выгибаться навстречу. Она спустилась губами по шее Вай, к ключице, к ямочке у горла, где бился пульс — быстро, сильно, как у загнанной птицы. Она чувствовала этот пульс под языком, чувствовала, как Вай дрожит, как её руки вцепляются в её плечи, как ногти оставляют следы на коже. Боль была сладкой, желанной — она напоминала, что это реально, что Вай здесь, что она не исчезнет, как утренний туман. Они перекатились на кровати — медленно, лениво, не разрывая поцелуя, — и теперь Кейтлин оказалась сверху, её волосы упали на лицо Вай, щекоча, дразня. Вай смотрела на неё снизу вверх, и в её глазах было столько любви, что Кейтлин захотелось плакать. Она провела пальцами по лицу Вай — по лбу, по скулам, по шраму на брови, по пирсингу в носу, по губам, которые чуть приоткрылись, впуская её. Вай ловила её пальцы губами, целовала подушечки, и каждое прикосновение было словно признания в любви. Кейтлин наклонилась и поцеловала её в уголок губ — нежно, почти целомудренно, а потом в другой уголок, в переносицу, в закрытые веки. Она целовала каждый шрам, каждую родинку, каждую морщинку — и их было так много, этих следов жизни, которые Вай носила на своём лице, на своём теле. Кейтлин хотела запомнить их все, выучить наизусть, чтобы даже с закрытыми глазами знать, где находится шрам, где — родинка, где кожа гладкая, а где шершавая. Вай перевернула её — легко, как пушинку, — и теперь она была сверху, нависая над Кейтлин, загораживая свет. Кейтлин смеялась — тихо, счастливо, запрокидывая голову. Вай смотрела на неё сверху вниз, и в её взгляде было что-то первобытное, что-то древнее — как у богини, которая смотрит на свою жрицу. Она провела рукой по телу Кейтлин — от шеи до живота, от живота до бёдер, — и Кейтлин выгнулась дугой, подаваясь навстречу, прося большего. Но Вай не спешила. Она наклонилась и поцеловала её грудь — медленно, как приношение. Её язык кружил вокруг соска, дразня, заставляя Кейтлин вцепляться в простыни и стонать — низко, протяжно, не сдерживаясь. Вай брала в рот её сосок, всасывала, покусывала, и Кейтлин чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение — тугой, горячий комок, который обещал разорваться, но не разрывался, потому что Вай умела держать на грани. — Не торопись, — прошептала Вай ей в живот, целуя, проводя языком по линии ниже пупка. — У нас есть вся жизнь. Кейтлин не ответила. Не могла. Только выдохнула — громко, с всхлипом, — и запустила пальцы в волосы Вай, сжимая, направляя, умоляя. Они любили друг друга медленно — как будто учили заново, как будто в первый раз, как будто последний. Каждое прикосновение было открытием, каждый поцелуй — обещанием, каждый вздох — признанием. Кейтлин чувствовала, как Вай спускается ниже, как её губы скользят по животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног, где кожа была особенно нежной, особенно чувствительной. Она чувствовала, как Вай целует её там, где больно, где страшно, где никто никогда не целовал, — и плакала от этого, от того, что Вай не боится, что Вай принимает, что Вай любит. Потом они лежали, обнявшись, и тишина была такой густой, что можно было резать ножом. Кейтлин чувствовала, как сердце Вай бьётся у её виска, как её дыхание согревает макушку, как её руки — сильные, уверенные — держат её, как самую большую ценность. Она провела пальцами по руке Вай, по венам, которые вздувались от напряжения, по шрамам, которые рассказывали истории, которые Кейтлин, наверное, никогда не узнает. Вай поцеловала её в лоб — долго, крепко, как будто хотела передать все слова, которые не могла произнести. И Кейтлин поняла. Поняла без слов. Что Вай боится. Что Вай надеется. Что Вай верит. Что Вай любит — так сильно, что это не помещается в груди, распирает, заставляет задыхаться. Она приподнялась на локте, посмотрела Вай в глаза — серые, влажные, с красными прожилками от бессонницы, — и улыбнулась. Улыбнулась той улыбкой, которую сохраняла только для неё, — светлой, открытой, беззащитной. — Я никуда не уйду, — прошептала она, касаясь губами её щеки. — Никогда. Слышишь? Вай закрыла глаза, и Кейтлин увидела, как по её щеке скатилась слеза — медленно, тяжело, как капля расплавленного золота. Она смахнула её большим пальцем, поцеловала мокрую дорожку, и Вай обняла её — крепко, почти до боли, — уткнувшись лицом в её плечо. Они лежали так долго — минуту, час, вечность. Солнце поднялось выше, и свет стал ярче, золотистее, заливая комнату теплом. Где-то за окном запели птицы, где-то проехала машина, где-то залаяла собака — но для них этих звуков не существовало. Существовала только тишина, только дыхание, только кожа, которая помнила каждое прикосновение. Кейтлин гладила волосы Вай — спутанные, пахнущие сном и покоем. Она чувствовала, как тело Вай расслабляется, как напряжение уходит, как мышцы становятся мягкими, податливыми. Вай засыпала — по-настоящему, глубоко, впервые за долгое время. И Кейтлин смотрела на неё, на её спокойное лицо, на её приоткрытые губы, на её длинные ресницы, и чувствовала, как внутри неё разливается что-то огромное, всепоглощающее. Она поцеловала Вай в макушку, прижалась к ней, закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте. В этой тишине. В этой любви. В этом утре, которое обещало, что всё будет хорошо.