Судьба, что привела меня к тебе.

Ночь тянулась бесконечно. Вай лежала на кровати, уставившись в потолок, и не могла заснуть. Её глаза были открыты, но она ничего не видела — только пустоту, только боль, только тот самый взгляд Кейтлин, когда она сказала: «Уходи». Этот взгляд стоял перед ней, как застывшая картина, как клеймо, которое невозможно смыть. Она переворачивалась с боку на бок, комкала простыни, сжимала подушку, но сон не приходил. В голове крутились мысли — одна горче другой, одна больнее другой. «Это всё моя вина. Я должна была сказать раньше. Я должна была найти слова. Я должна была не бояться. А теперь… теперь она не хочет меня видеть. И, наверное, никогда не захочет». Слёзы снова подступали к горлу, и Вай не сдерживала их. Они текли по щекам, падали на подушку, оставляя мокрые пятна, и она не вытирала их. Она смотрела в потолок, на трещину, которая шла от люстры к углу, и думала о том, как всё могло быть по-другому. Если бы она сказала правду в тот самый первый вечер. Если бы не боялась. Если бы не была такой трусихой. Но время не вернуть. И теперь она лежала здесь, одна, в пустом доме, и слушала, как тишина давит на уши, как сердце колотится где-то в горле, как где-то за стеной тикают часы, отсчитывая секунды её одиночества. Она плакала. Плакала тихо, беззвучно, как плачут, когда боишься, что кто-то услышит. Плакала о том, что потеряла. Плакала о том, что могло бы быть. Плакала о том, что, наверное, никогда уже не увидит Кейтлин, не услышит её смеха, не почувствует её рук на своих плечах. Ей было больно. Так больно, что хотелось выть. Так больно, что казалось, сердце вот-вот разорвётся на куски. И всё это — её вина. Только её. Под утро она забылась тяжёлым, беспокойным сном, полным обрывков кошмаров — взрывы, крики, кровь, и Кейтлин, которая уходит от неё, всё дальше и дальше, и она не может её догнать. Вай проснулась с криком, села на кровати, тяжело дыша, и поняла, что слёзы снова текут по щекам. За окном было серо, но уже светло. Начинался новый день. День, который нужно было как-то прожить. Она поднялась с кровати, и её тело было тяжёлым, как будто она всю ночь таскала мешки с песком. Ноги дрожали, голова гудела, и в груди всё ещё ныло — глухо, тупо, не переставая. Вай прошла на кухню, и каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла по болоту. Она открыла холодильник, и холодный воздух пахнул в лицо. Внутри было пусто. Пара яиц, засохший сыр, полупустая бутылка молока, которая, наверное, уже скисла. Вай вздохнула — тяжело, устало, — и закрыла дверцу. Надо ехать за продуктами. Проблемы проблемами, но надо жить дальше. К тому же не всё потеряно. Ещё есть шанс, что Кейтлин выйдет на связь. Что она успокоится, переварит всё, что услышала, и поймёт. Просто нужно время. Время, чтобы боль утихла. Время, чтобы слёзы высохли. Время, чтобы она смогла простить. Или, по крайней мере, выслушать. Вай приняла быстрый освежающий душ. Горячая вода обрушилась на её плечи, на спину, на голову, смывая остатки ночных кошмаров, смывая слёзы, смывая боль. Она стояла под струями долго, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение постепенно уходит, как тело расслабляется, как мысли становятся чище, прозрачнее. Вода стекала по её лицу, по шее, по рукам, и она представляла, как вместе с ней утекает и боль. Не вся, конечно, но хотя бы немного. Она выключила душ, вытерлась жёстким полотенцем и посмотрела на себя в зеркало. Глаза были красными, опухшими, под ними залегли тёмные круги — следы бессонной ночи. Но в них уже не было той отчаянной пустоты, что была несколько часов назад. Появилось что-то новое — решимость, наверное. Или просто усталость от слёз. Она решила, что не стоит грустить. Не стоит раскисать. Надо взять себя в руки. Она как-никак военного характера девушка. Она проходила через огонь и воду, через взрывы и потери. И это переживёт. Должна пережить. Вай оделась быстро — тёмные джинсы, серая футболка, бордовый свитер поверх, который она любила за его мягкость и тепло. Волосы что лезли в лицо, она просто откинулась назад. На ноги надела берцы — тяжёлые, надёжные, привычные. Погода была сырой, но без дождя, и даже немного солнца пробивалось сквозь тучи, обещая, что день будет не таким уж плохим. Она вышла из дома, и холодный воздух ударил в лицо, свежий, пахнущий мокрой землёй и прелыми листьями. Вай глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются этой осенней свежестью, и улыбнулась — не широко, не счастливо, а так, уголками губ, как улыбаются, когда хочется плакать, но не позволяешь себе. Солнце, хоть и бледное, но такое тёплое, касалось её лица, и ей казалось, что это знак — что всё будет хорошо. Не сейчас, но когда-нибудь. Она села в пикап, завела двигатель, и старый, надёжный мотор отозвался урчанием, как верный пёс, который радуется, что его берут на прогулку. Вай выехала со двора и направилась в город. Дорога была пустынной, и она ехала не спеша, наслаждаясь тишиной и покоем. За окном проплывали поля, леса, маленькие городки с церквями и водонапорными башнями. Всё было таким знакомым, таким родным, хотя она видела это всего несколько раз. Теперь это было её. Её дорога. Её жизнь. И она не собиралась сдаваться. Вай доехала до магазина быстро — дорога была пустынной, и она почти не замечала, как мелькают за окном поля и редкие дома. Она припарковала пикап на почти пустой парковке, заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на серое небо, которое начинало потихоньку светлеть. Тучи расходились, и в разрывах показывалось бледное, осеннее солнце — неяркое, но такое тёплое, такое обещающее. Вай выдохнула, взяла сумку и вышла из машины. Магазин встретил её гулом голосов, запахом свежей выпечки и тележками, которые с грохотом катили по плиточному полу. Людей было много — пенсионеры с авоськами, мамы с детьми в тележках, студенты с кофе в руках, мужчины, которые смотрели в списки, составленные жёнами. Всё это двигалось, шумело, жило своей жизнью, и Вай чувствовала себя чужой в этом потоке. Она взяла корзину — тяжёлую, металлическую, — и пошла между рядов, стараясь не задевать других покупателей. Она пыталась не думать о Кейтлин. Сосредоточиться на списке, который набросала перед выходом. Молоко, хлеб, яйца, сыр, овощи, крупы. Она брала продукты механически, почти не глядя, клала их в корзину и шла дальше. Но мысли всё равно возвращались. Они врывались в её сознание, как холодный ветер в открытое окно, и она не могла их остановить. Перед ней стояла женщина с ребёнком — малыш лет трёх тянул ручки к яркой упаковке печенья, и женщина терпеливо объясняла, что сладкое вредно. Вай смотрела на них и вдруг вспомнила, как Кейтлин смотрела на Эмили — с той бесконечной, всепоглощающей любовью, которая заставляла её глаза сиять. Как она гладила её по волосам, когда та засыпала. Как шептала что-то ласковое, поправляя одеяло. Вай почувствовала, как к горлу подступает комок, и заставила себя отвернуться. Она пошла дальше, свернула в отдел с молочными продуктами. Холодильник гудел, и холодный воздух касался её лица. Вай взяла упаковку молока, посмотрела на дату — свежее, — и положила в корзину. И снова мысли. Кейтлин любила кофе с молоком по утрам. Она грела кружку в ладонях, прижимала к груди и смотрела в окно, на двор, на собак, на солнце. Вай стояла рядом, обнимала её за плечи, целовала в макушку, и они молчали — потому что слова были не нужны. Потому что они понимали друг друга без слов. Вай закрыла глаза на секунду, чувствуя, как внутри разливается боль. Она сжала ручку корзины так, что костяшки побелели, и заставила себя идти дальше. Она свернула в отдел с овощами. Здесь пахло зеленью, землёй и чем-то свежим, почти летним. Вай брала помидоры, огурцы, перец, перебирая их, выбирая самые спелые. Её руки двигались уверенно, но мысли были далеко. Она вспоминала, как они готовили лазанью — втроём, на тесной кухне, где пахло базиликом и сыром. Как Кейтлин учила её резать лук, а Эмили тёрла сыр и крошки разлетались по всему столу. Как они смеялись, и её сердце было таким полным, таким счастливым. А теперь… теперь она стояла одна в переполненном магазине и не знала, сможет ли когда-нибудь вернуться в тот дом. Она почувствовала, как кто-то толкнул её плечом — молодая пара с тележкой, смеющаяся, обнимающаяся. Девушка что-то шептала парню на ухо, и он смеялся, глядя на неё с такой нежностью, что у Вай защемило сердце. Она смотрела на них и вспоминала, как Кейтлин смотрела на неё. Как её глаза — голубые, ясные — сияли, когда она улыбалась. Как она касалась её лица кончиками пальцев, проводила по губам, по щекам, и Вай таяла от этих прикосновений. Она вспоминала их ночи. Тихие, тёплые, полные шёпота и вздохов. Как Кейтлин лежала у неё на плече, и её дыхание было ровным, спокойным. Как Вай гладила её по спине, чувствуя, как расслабляются мышцы, как тело становится мягким, податливым. Как они целовались — медленно, сладко, не торопясь, потому что вся ночь была впереди. И как потом, когда страсть брала верх, они бросались друг на друга, как в пропасть, не думая, не сдерживаясь, позволяя телам говорить на языке, который не нуждается в словах. Вай сжала зубы, чувствуя, как низ живота наливается тяжестью, как желание просыпается внутри, неуместное, болезненное. Она хотела её. Хотела так сильно, что это было почти невыносимо. Хотела чувствовать её руки на своём теле, её губы на своих губах, её дыхание на своей шее. Хотела валяться с ней на кровати, обнявшись, и никуда не спешить. Хотела смотреть в её глаза и видеть там любовь — ту самую, которая была их спасением и их проклятием. Но Кейтлин не было рядом. И, возможно, никогда уже не будет. Вай пошла дальше, свернула в отдел с крупами. Здесь было тише — редкие покупатели, шуршание пакетов, запах гречки и риса. Она взяла пачку овсянки, положила в корзину, потом рис, потом макароны. Её руки двигались на автомате, а мысли всё возвращались и возвращались. Она думала о том, как Кейтлин просыпалась по утрам — растрёпанная, сонная, с лёгкой улыбкой на губах. Как она потягивалась, как хрустели её позвонки, как она тёрла глаза, как маленький ребёнок. Как Вай смотрела на неё и не могла надышаться. Она вспоминала их прогулки. Как они ходили к катеру, и Кейтлин рассказывала о своём отце, о детстве, о том, как они рыбачили по ночам, и как папа называл её «мой маленький капитан». Как Вай слушала и чувствовала, что становится частью чего-то большего, чем просто их история. Частью семьи. Частью дома. А теперь… теперь она была одна. В переполненном магазине, среди чужих людей, с тяжёлой корзиной в руке и пустотой в груди. Вай вздохнула, вытерла глаза — они снова стали влажными, хотя она не заметила, когда успела заплакать, — и пошла на кассу. Очередь была длинной, и она стояла, глядя на ленту, на продукты, которые аккуратно выкладывал кассир, и не видела их. Она видела Кейтлин. Её улыбку. Её глаза. Её руки. — Пакет нужен? — спросил кассир, и Вай очнулась. — Да, — ответила она, кивнула и расплатилась. Вай вышла из магазина с двумя тяжёлыми пакетами в руках. Сумки оттягивали плечи, и она чувствовала, как пластиковые ручки впиваются в кожу, оставляя красные полосы. Она открыла заднюю дверцу пикапа, аккуратно поставила пакеты на сиденье — молоко, яйца, овощи, крупы, всё то, что должно было наполнить её пустой холодильник и, возможно, немного заполнить пустоту в груди. Потом закрыла дверцу, и металлический щелчок прозвучал в тишине парковки как-то одиноко, как выстрел в пустом зале. Она обошла машину, её берцы глухо стучали по мокрому асфальту, оставляя едва заметные следы. Вода блестела в лужах, отражая серое, низкое небо, и редкие капли всё ещё падали с карнизов, как слёзы, которые никак не могли остановиться. Вай уже потянулась к дверце, чтобы сесть за руль, но вдруг замерла. Словно что-то сжало её изнутри, остановило, заставило сердце биться быстрее. Она сжала челюсть, чувствуя, как напряглись мышцы, как желваки заходили под кожей. Что-то было не так. Какое-то шестое чувство, которое никогда не подводило её на войне, сейчас забило тревогу. — Хэй, Ланс! Этот голос она узнала бы из тысячи. Голос, который преследовал её в кошмарах, который звучал в голове после того разговора с Кейтлин. Кристиан. Вай тяжело вздохнула, и её плечи чуть опустились — не от страха, от усталости. Ей не хотелось с ним разговаривать. Не сейчас. Не после всего, что случилось. Она просто открыла дверцу пикапа, уже собираясь сесть, надеясь, что он пройдёт мимо, что ей не придётся снова видеть это лицо. — Эй, я с тобой разговариваю! — его голос стал громче, агрессивнее, и она почувствовала, как его рука сжала её плечо, резко разворачивая к себе лицом. Вай не сопротивлялась. Она повернулась и посмотрела на него. Кристиан был явно пьян — это читалось в его глазах, мутных, покрасневших, с плавающим зрачком. Его одежда была мятой, рубашка наполовину выбита из джинсов, волосы растрёпаны, и от него разило перегаром — тяжёлым, удушающим запахом дешёвого виски и сигарет. Видимо, он всю ночь провёл в баре. За ним стоял Джерри — его верная тень, его друг и помощник. В отличие от Кристиана, Джерри был лишь слегка пьян, его взгляд был более осмысленным, и он явно контролировал ситуацию. Оба были в обычной гражданской одежде — никакой формы, никаких значков. Просто два мужика, которые решили устроить сцену на парковке у супермаркета. Вай стояла прямо, сжав челюсть и кулаки, и смотрела ему в глаза. Её взгляд говорил сам за себя — холодный, спокойный, как у человека, который видел смерть и не боится её. В нём не было страха. Не было злости. Только усталость. Только лёд. Кристиан усмехнулся, глядя на неё сверху вниз, и его усмешка была пьяной, наглой, самодовольной. — Ну что скажешь, мм? Как прошла встреча с Кейтлин? — он наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на радость — радость от того, что он смог разрушить их счастье. Он смотрел на Вай и видел её боль, видел красные, опухшие глаза, видел, как она держится из последних сил, и это наполняло его чувством превосходства. Ему казалось, что он победил. Что он отомстил за всё — за унижение, за то, что Кейтлин выбрала не его, за то, что эта девчонка посмела встать между ними. Джерри, который стоял чуть поодаль, устало вздохнул и провёл рукой по лицу. — Кристиан, оставь её, — сказал он, и его голос был тихим, почти умоляющим. — Поехали. Ты сказал, что хотел. Хватит. Но Кристиан будто не слышал. Он смотрел только на Вай, и в его глазах горел тот огонь, который она видела у него в день рождения Эмили — огонь ненависти, огонь ревности, огонь человека, который не умеет проигрывать. В душе он, наверное, радовался. Радовался, что смог разрушить их с Кейтлин отношения, что смог посеять семена сомнения, что смог сделать больно той, кто посмела отобрать у него то, что он считал своим. — Ну чё, так и будешь молчать, а? — усмехнулся он, наклоняясь ближе, и его дыхание обожгло лицо Вай — кислое, тяжёлое, отвратительное. — Язык проглотила? Или совесть замучила? Думаешь, если будешь молчать, я уйду? Не дождёшься. Вай лишь закатила глаза — медленно, презрительно, как закатывают глаза, когда слышат что-то до ужаса скучное и предсказуемое. Она повернулась к дверце, уже собираясь сесть, надеясь, что он отстанет, что Джерри всё-таки утащит его. Но Кристиан не отставал. Он снова схватил её за плечо, рванул назад, и его пальцы впились в её плечо с такой силой, что, наверное, оставили синяки. В этот раз Вай среагировала. Её движение было быстрым, чётким, отточенным годами тренировок. Она развернулась, и её кулак, сжатый в твёрдый, как камень, удар, врезался ему в нос. Хрустнуло — громко, отвратительно, и кровь брызнула на его рубашку, на асфальт. Кристиан отшатнулся, зажимая лицо руками. Он почувствовал, как горячая кровь течёт по его пальцам, как она капает на рубашку, как мир вокруг плывёт. Боль была резкой, обжигающей, и она пронзила его пьяное сознание, на секунду вернув ему ясность. — Ах ты сука… — прошипел он, и его голос был полон такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг нагрелся. А потом он вытащил пистолет. Металл блеснул в тусклом свете осеннего дня, и Вай увидела, как люди на парковке замерли, как глаза расширились, как кто-то вскрикнул. Они тут же разбежались — кто-то побежал к машинам, кто-то в магазин, кто-то просто бросился на землю, закрывая голову руками. Кристиан стоял, направив дуло на Вай, и его рука дрожала — от злости, от похмелья, от адреналина. Но в его глазах, на секунду, мелькнуло что-то другое — страх. Страх перед самим собой. Страх перед тем, что он может сделать. Джерри, который до этого стоял в стороне, тут же подошёл ближе, и его лицо побледнело. Он видел, как Кристиан сжимает пистолет, как его пальцы побелели, как он дрожит, и понимал, что это может закончиться очень плохо. — Кристиан, не надо, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышался страх — настоящий, животный страх. — Убери пистолет. Ты в пьяном виде, не помнишь себя. Опусти пистолет. Пожалуйста. — Заткнись! — огрызнулся Кристиан, не отводя взгляда от Вай. — Я сам решу! Эта сука… Она думает, что может всё. Что может забрать мою семью, мою дочь, мою жену… И ничего ей не будет. Но я покажу ей. Я покажу, кто здесь главный. Но Вай не шелохнулась. Она стояла, как скала, как статуя, как человек, который видел дуло пистолета так часто, что перестал бояться. Её дыхание было ровным, спокойным, и она смотрела на Кристиана не как на угрозу, а как на жалкое зрелище. Её глаза скользнули по его руке, по пальцам, по тому, как он сжимал оружие — неправильно, неуверенно, как человек, который привык, чтобы за него думали другие. Она анализировала его движения, его взгляд, его дыхание. И ждала. Она нашла лазейку, когда он моргнул. Одно быстрое движение — и её рука, быстрая, как змея, выхватила пистолет из его ослабших пальцев. Кристиан даже не понял, что произошло. Только моргнул, и оружия уже не было. Вай держала его в руке, и её пальцы — уверенные, спокойные — разобрали его за секунду. Затвор, магазин, патроны — всё это упало на асфальт с металлическим звоном, как рассыпавшееся ожерелье. Она даже не смотрела на них. Она смотрела на Кристиана. — Ты ведь неплохой парень, Крис, — тихо проговорила она, и её голос был спокойным, почти мягким. — Я верю в это. Она бросила разобранный пистолет на асфальт, и детали разлетелись в разные стороны, звеня, как колокольчики. — Отвези его домой, — сказала она, обращаясь к Джерри, и её голос был усталым, как у человека, который слишком много видел. — Пусть проспится. И, может быть, когда протрезвеет, поймёт, какую чушь он творит, — она вновь посмотрела на Кристиана. — У тебя есть дочь, которая любит тебя. Не забывай об этом Кристиан… Джерри подошёл к Кристиану, положил руку ему на плечо. Кристиан стоял, глядя на Вай, и его лицо менялось. Уходила злость. Уходила ненависть. Оставалось что-то другое — растерянность, стыд, осознание того, что он только что сделал. Он смотрел на Вай, и в его глазах, мутных, покрасневших, вдруг мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на зависть. Или на понимание того, что эта девушка — не враг. Что она просто человек. Как и он. Кристиан опустил руки, и кровь с разбитого носа капала на его рубашку, смешиваясь с грязью и дождевой водой. Он чувствовал, как мир кружится вокруг него, как голова идёт кругом, как тошнота подступает к горлу. Но сквозь этот туман он видел Вай. Видел её спокойствие, её силу, её уверенность. И впервые за долгое время он почувствовал себя маленьким. Жалким. Ничтожным. Он посмотрел на свои руки — дрожащие, грязные, с кровью на пальцах. Эти руки только что держали пистолет. Эти руки могли убить. И он понял, что чуть не сделал это. Понял, что мог потерять всё — дочь, работу, себя. Слёзы — не от боли, от стыда — хлынули из его глаз, смешиваясь с кровью, и он не вытирал их. Он стоял и плакал, как ребёнок, который натворил дел и не знает, как всё исправить. — Джерри… — прошептал он, и его голос был сломленным, потерянным. — Что я наделал? Что я чуть не сделал?.. Джерри обнял его за плечи и повёл к машине. — Ничего, — сказал он тихо. — Ты ничего не сделал. Поехали домой. Проспишься. Кристиан шёл, спотыкаясь, и всё оглядывался на Вай. Его лицо было мокрым от слёз и крови, и в его глазах была такая боль, такая пустота, что Вай на секунду почувствовала что-то похожее на жалость. Она смотрела, как Джерри усаживает его в машину, как они уезжают, и думала о том, как легко сломать человека. Как легко сделать из него монстра. И как трудно вернуть его обратно. Вай села в пикап, завела двигатель и выехала с парковки. В зеркале заднего вида она видела, как машина Кристиана исчезает за поворотом. Она смотрела и думала о Кейтлин. О том, как ей, наверное, больно. О том, как она, наверное, плачет. И о том, что она должна вернуться. Должна объяснить. Должна бороться. Нельзя сдаваться. Не после всего. Она выехала на трассу, и дорога снова приняла её в свои объятия. Вай сжимала руль и чувствовала, как адреналин постепенно уходит, как сердце замедляется, как мысли становятся чище. Она была жива. Она была свободна. И она не сдастся. Никогда.

∆∆∆

Ночь для Кейтлин тянулась бесконечно. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и слёзы текли по её щекам, не останавливаясь. Она не вытирала их. Не было сил. Подушка промокла насквозь, и она чувствовала, как холодная влага касается её щеки, но не двигалась. Её тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом, и она не могла пошевелиться — только лежать и смотреть в темноту, которая давила на неё, как могильная плита. В голове крутились обрывки воспоминаний — их первый танец в баре, когда Вай смотрела на неё с такой нежностью, что Кейтлин хотелось провалиться сквозь землю от счастья. Первый поцелуй у машины, и тогда мир перестал существовать. Вечер, когда Вай сказала ей: «Я люблю тебя», и Кейтлин почувствовала, как сердце выпрыгивает из груди. И боль от того, что теперь всё это могло исчезнуть. Навсегда. Она любила Вай. Любила так сильно, что это было невыносимо. Любила так, что хотелось забыть всё — ложь, тайны, прошлое — и просто броситься к ней. Броситься, как в тот день, когда они впервые раздели одну постель, когда впервые ласкали друг друга, обнажаясь, когда мир за окном перестал существовать. Она хотела забыть всё и просто быть с ней. Просто чувствовать её руки, её губы, её дыхание на своей шее. Просто утонуть в ней, как в тёплом море, и не думать ни о чём. Она вспоминала ту ночь — их первую ночь, когда они срывали друг с друга одежду, не в силах остановиться. Как Вай целовала её — жадно, страстно, как будто боялась, что это сон. Как её руки — сильные, уверенные — скользили по телу Кейтлин, и она таяла от этих прикосновений, как мороженое на солнце. Как они упали на кровать, и Вай нависла над ней, и её волосы падали на лицо, и она смотрела на Кейтлин с такой любовью, что у той перехватывало дыхание. Как они целовались до утра, не в силах насытиться друг другом. Как Вай шептала её имя, и этот шёпот был как молитва, как обещание, как клятва на всю жизнь. Кейтлин помнила каждое прикосновение, каждый вздох, каждую дрожь. Помнила, как её тело отзывалось на ласки Вай, как оно горело, как оно просило ещё и ещё. И как после, когда они лежали обнявшись, и Вай гладила её по волосам, и она чувствовала себя в полной безопасности. Впервые за долгое время. А теперь… теперь она лежала одна, в пустой кровати, и плакала. Плакала о том, что могло бы быть. Плакала о том, что, наверное, уже никогда не увидит Вай, не услышит её смеха, не почувствует её рук на своих плечах. Плакала о том, что её сердце разбито, и она не знает, как собрать его заново. Каждый осколок впивался в грудь, и она не могла сделать вдох, не могла пошевелиться, не могла забыть. В её глазах было столько искренности, столько тепла, столько света, что Кейтлин поверила. Поверила безоговорочно. А теперь она не знала, чему верить. Не знала, что было правдой, а что — ложью. Не знала, была ли любовь Вай настоящей или просто частью её плана. Эта мысль разрывала её изнутри, как бомба замедленного действия. Под утро она забылась тяжёлым, беспокойным сном, полным обрывков кошмаров — взрывы, крики, кровь, и Вай, которая уходит от неё, всё дальше и дальше, и она не может её догнать. Её голос звал Кейтлин, но она не могла разобрать слов — только звуки, только шёпот, который таял в темноте. Она проснулась с криком, села на кровати, тяжело дыша, и поняла, что слёзы снова текут по щекам. Её сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как дрожат руки. За окном было серо, но уже светло. Начинался новый день. День, который нужно было как-то прожить. Но как? Когда внутри такая пустота? Кейтлин заставила себя встать. Она прошла в ванную, и каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла по болоту. Она посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Глаза были красными, опухшими, под ними залегли тёмные круги — следы бессонной ночи. Кожа была бледной, почти прозрачной, губы потрескавшимися, и на них запеклась кровь — она кусала их во сне, не замечая. Она выглядела как призрак самой себя. Как тень женщины, которая когда-то была счастлива. Но она не могла позволить себе раскиснуть. Ради Эмили. Ради матери. Она умылась холодной водой, стараясь не смотреть в глаза своему отражению, и вышла на кухню. Кассандра уже сидела за столом, пила чай и читала книгу. Она подняла глаза на дочь, и её взгляд был внимательным, изучающим. Она видела всё — красные глаза, дрожащие руки, эту хрупкую, надломленную улыбку, которую Кейтлин пыталась изобразить. Видела, как её дочь страдает, как мучается, как пытается держаться, но внутри неё всё рушится. Но она не стала ничего спрашивать. Не стала лезть в душу. Здесь были лишними слова. Она просто кивнула, пододвинула чашку с чаем поближе к Кейтлин и тихо сказала: — Доброе утро. — Доброе утро, мам, — ответила Кейтлин, и её голос был хриплым, сломленным, как у человека, который плакал всю ночь. Они позавтракали молча. Эмили сидела напротив, ковыряла ложкой кашу и то и дело бросала на мать тревожные взгляды. Она тоже всё понимала. Но не спрашивала. Только один раз, когда Кейтлин поправила ей волосы, она поймала её руку и сжала её — крепко, по-детски, как будто хотела сказать: «Я с тобой, мама. Я рядом. Ты не одна». Кейтлин улыбнулась ей — той улыбкой, которая не доходила до глаз, — и поцеловала в макушку. Её губы коснулись мягких, пахнущих шампунем волос, и она почувствовала, как слёзы снова подступают к горлу. Но она сдержалась. Не при дочери. После завтрака Кейтлин отвезла Эмили в школу. Дорога была тихой, только шум колёс и редкие вздохи. Эмили смотрела в окно, и Кейтлин видела её отражение в стекле — серьёзное, задумчивое, слишком взрослое для её возраста. Ей хотелось сказать что-то, объяснить, но слова застревали в горле. Они не говорили о том, что случилось. Не говорили о Вай. Не говорили о боли. Только когда Эмили выходила из машины, она обернулась и сказала: — Мам, всё будет хорошо. Ты увидишь. Я верю. Кейтлин кивнула, сглотнула комок в горле и поехала дальше. В зеркале заднего вида она видела, как Эмили машет ей рукой, и её сердце сжималось от любви и боли одновременно. Она не знала, куда ехать. Домой не хотелось — там всё напоминало о Вай. О её улыбке, о её смехе, о том, как она сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно. О том, как они обнимались на диване по вечерам. О том, как она целовала её перед сном. Везде были воспоминания. Везде была она. Даже запах в доме — тот самый, смесь кофе, дерева и чего-то неуловимого, что было только Вай — казалось, преследовал её, напоминал о том, что она потеряла. И тогда Кейтлин решила поехать к катеру. К воде. К волнам. Ей нужно было успокоиться. Нужно было побыть одной. Нужно было попытаться собрать себя заново, хотя она не знала, как это сделать. Она приехала через полчаса. Дорога была пустынной, и она почти не замечала, как мелькают за окном поля и редкие дома. Пикап остановился у деревянного пирса, и Кейтлин вышла из машины. Холодный ветер ударил в лицо, пахнущий водой, солью и свободой. Он трепал её волосы, и она не убирала их — пусть. Ей хотелось чувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты внутри. Она подошла к катеру, и её сердце сжалось. «Летучая». Тот самый катер, на котором они с Вай провели тот удивительный вечер — пили виски, болтали, смеялись. Вай рассказывала о войне, о друзьях. А Кейтлин слушала и чувствовала, как между ними возникает что-то большее, чем просто симпатия. Что-то, что перевернуло её жизнь. Она подошла к катеру, провела рукой по его борту — дерево было холодным, влажным, покрытым каплями утренней росы. Она вспомнила, как стояла здесь, на палубе, и говорила: «Я люблю эту лодку. Сейчас она выглядит не ахти, но раньше она и правда могла летать». И как Вай ответила: «Надо как-нибудь на ней порыбачить». А Кейтлин сказала: «Я даже не могу её завести». Кейтлин улыбнулась этому воспоминанию, но улыбка была горькой, как полынь, как та боль, которая жила в её груди. Она провела пальцами по дереву, по царапинам, по потёртостям, и почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Она поднялась на борт, прошла в рубку и села за штурвал. Её пальцы легли на кнопку зажигания, и она замерла. В голове крутилась мысль: «А вдруг? Вдруг она смогла?». Она нажала на кнопку. Двигатель закашлял, зачихал, но не завёлся. Кейтлин вздохнула, нажала снова. И снова. И снова. И на четвёртый раз он завёлся. Гулкий, низкий, вибрирующий звук разнёсся над водой, и Кейтлин почувствовала, как мурашки пробежали по её телу — от затылка до копчика, от плеч до кончиков пальцев. Она замерла, словно забыла, как дышать. Двигатель работал — ровно, уверенно, как будто никогда и не ломался. Вай починила его. Вай смогла. Она сдержала обещание. То самое, которое дала в тот вечер, когда они сидели на палубе и пили виски. Кейтлин смотрела на штурвал, на панель приборов, на огоньки, которые загорались один за другим, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она закусила губу, пытаясь сдержать их, но они всё равно текли — горячие, солёные, бесконечные. Её плечи сотрясались от рыданий, и она не могла остановиться. Она вспомнила Маркуса. Как он стоял здесь, на этом самом месте, и учил её управлять катером. Как он смеялся, когда она путала кнопки. Как говорил: «Ты справишься, маленькая. Ты всегда справляешься». Его голос звучал в её голове так отчётливо, как будто он стоял рядом. Вспомнила отца. Как он сидел на палубе с удочкой, как курил трубку и рассказывал истории о море. Как они с Маркусом ловили рыбу и смеялись, и как папа называл катер «Летучая», потому что «она летает по волнам, дочка, ты только дай ей волю». Его руки — сильные, загорелые — держали удочку, и он улыбался, глядя на закат. И теперь Вай — эта девушка, которая приехала из ниоткуда, которая перевернула её жизнь, которая солгала ей, но которая также вернула к жизни эту частичку её прошлого — починила катер. Вдохнула в него новую жизнь. Вернула те времена, которые, казалось, утеряны навсегда. Кейтлин не знала, что чувствовать — благодарность или боль, любовь или обиду. Всё смешалось в один тугой, горячий комок, который душил её, не давая дышать. Она выключила двигатель, и тишина упала на воду. Только ветер шуршал в прибрежных кустах, и где-то далеко кричали чайки. Кейтлин сидела, сжимая штурвал, и плакала. Плакала о Вай. О Маркусе. Об отце. О том, как всё сложно и больно. О том, что она не знает, как быть дальше. О том, что её сердце разрывается на части, и она не может собрать его заново. Она просидела так долго — час, может быть, больше. А потом вытерла слёзы, глубоко вздохнула и вышла на палубу. Ветер снова ударил в лицо, холодный, свежий, и она почувствовала, как внутри неё что-то меняется. Не знала, что именно. Но знала, что не может сдаться. Не может просто отпустить Вай. Не после всего. Не после того, как Вай вернула ей эту частичку прошлого. Не после того, как её сердце продолжало биться в унисон с сердцем Вай. Она посмотрела на воду, на волны, которые набегали на берег, и прошептала в пустоту: — Я вернусь. Я обязательно вернусь. И в этом шёпоте было обещание. Себе. Ей. Их любви, которая, возможно, ещё могла быть спасена. Которая, возможно, стоила того, чтобы бороться. Кейтлин не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли простить. Но знала одно — она не хочет терять Вай. Не хочет терять ту, кто стал для неё всем. И она будет бороться. За них. За любовь. За будущее, которое они могли бы построить вместе.

∆∆∆

Вечер опустился на дом Кристиана тяжелым, свинцовым покрывалом. За окнами уже стемнело, и только редкие фонари освещали улицу, отбрасывая длинные, дрожащие тени на мокрый асфальт. В доме было тихо — лишь тиканье старых напольных часов в гостиной да редкие звуки бильярдных шаров, которые доносились из кабинета отца. Кристиан вошел в дом, не снимая обуви, не включая свет в прихожей. Он прошёл по коридору, и его шаги были тяжелыми, как у человека, который несёт на плечах неподъёмный груз. Он чувствовал, как ноги подкашиваются, как сердце колотится где-то в горле, как в голове пульсирует одна мысль: «Что я наделал? Что я чуть не сделал?». Он толкнул дверь кабинета и замер на пороге. Отец стоял у бильярдного стола, склонившись над зелёным сукном, и прицеливался. Его фигура была прямой, уверенной, как всегда. На нём был старый, потёртый жилет, который он надевал только дома, и рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые предплечья. В комнате пахло деревом, воском и чем-то ещё — тем особенным, мужским запахом, который Кристиан помнил с детства. Конор не обернулся, когда сын вошёл. Он сделал удар, и шар с глухим стуком покатился по зелёному сукну, ударился о другой, и оба замерли у лузы, не решаясь упасть. Кристиан сел на стул у стены — старый, деревянный, с высокой спинкой, на котором он сидел ещё мальчишкой, когда отец учил его играть в бильярд. Он опустил голову, сжал руки в замок и почувствовал, как к горлу подступает комок. В горле пересохло, и он не мог сглотнуть. Тишина давила на него, как могильная плита, и он не знал, с чего начать. Отец всё ещё не оборачивался. Он медленно обошёл стол, поправил несколько шаров, прицелился снова. — Я едва не убил её, отец… — голос Кристиана был тихим, хриплым, почти беззвучным. Слова выходили с трудом, как будто их вырывали из него силой. Он опустил взгляд, уставившись в пол, на тёмные доски паркета, которые блестели в тусклом свете лампы. — Я вытащил пистолет. Я направил его на неё…— его голос дрогнул, и он замолчал, не в силах продолжать. Конор замер. Его рука с кием застыла в воздухе, и он медленно, очень медленно, выпрямился. Он поставил кий к стене, повернулся к сыну и посмотрел на него. В его глазах — серых, внимательных, видевших многое — не было осуждения. Только усталость и какая-то глубокая, древняя печаль. Он подошёл к Кристиану, и его шаги были мягкими, почти неслышными. Он остановился напротив, положил руку ему на плечо — тяжелую, мозолистую, с выступающими венами. — Я поговорю с мэром, — сказал он, и его голос был спокойным, ровным, как гладь озера в безветренный день. — Не переживай. Всё закроют на это глаза. Ты же полицейский, Кристиан. Кристиан поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, и в них стояли слёзы, которые он сдерживал из последних сил. Он смотрел на отца, на его морщинистое лицо, на седые волосы, на спокойные, уверенные глаза, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Последняя стена, которую он строил годами, рухнула. — Я мог убить её… — прошептал он, и его голос был сломленным, потерянным. — Я мог убить человека. Из-за ревности. Из-за злости. Из-за того, что не умею проигрывать. Он закрыл лицо руками, и слёзы хлынули из его глаз — горячие, солёные, бесконечные. Его плечи сотрясались от рыданий, и он не мог остановиться. Он плакал навзрыд, как в детстве, когда разбил коленку и отец прижимал его к себе, шепча: «Всё будет хорошо, сынок. Всё будет хорошо». Он плакал о том, что чуть не сделал. Плакал о том, что потерял Кейтлин. Плакал о том, что его дочь, наверное, никогда не простит его. Плакал о том, что стал тем, кем не хотел быть. Его тело сотрясалось, и он не мог успокоиться, не мог взять себя в руки. Конор смотрел на него, и его лицо было непроницаемым. Он подождал секунду, другую, а потом его рука сжала подбородок Кристиана — крепко, но не больно, — и он поднял его лицо вверх, заставляя смотреть в глаза. — Перестань сейчас же, — сказал он, и его голос стал твёрже, почти жёстким. — Соберись, соберись, ну же. Ты слышишь? Всё будет хорошо. Ты не убил её. Она жива. Ты жив. Ничего непоправимого не случилось. Кристиан смотрел на отца, и его слезы всё ещё текли, но он уже не рыдал. Он дышал тяжело, прерывисто, как после долгого бега. — Я замну все дела, сынок, — сказал Конор, отпуская его подбородок. Он отошёл к бильярдному столу, взял в руку деревянный кий — гладкий, отполированный годами, — и склонился над шаром. Он прицелился, и его движения были плавными, точными, как у человека, который делал это тысячи раз. Он сделал удар, и шар с глухим стуком покатился по зелёному сукну, ударился о борт, потом о другой, и наконец упал в лузу. Звук был глухим, окончательным, как закрывающаяся дверь. Конор повернулся к сыну, чтобы продолжить его утешение, сказать ещё что-то, что могло бы облегчить его боль. Но на стуле уже никого не было. Кристиан исчез. Только полицейский значок лежал на сиденье — металлический, холодный, блестящий в тусклом свете лампы. Он говорил без слов: «Я ухожу. Я больше не могу. Я не хочу быть тем, кем стал». Конор замер. Он смотрел на пустой стул, на значок, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Он медленно положил кий на стол — дерево глухо стукнуло о зелёное сукно, — подошёл к стулу и взял значок в руки. Металл был холодным, чуть влажным от слёз Кристиана. Он сжал его в кулаке и почувствовал, как острые края впиваются в кожу. Он подошёл к окну, посмотрел в темноту, на улицу, где уже никого не было. Только фонари мерцали, да ветер гонял сухие листья по асфальту. И понял, что в его груди — огромная, зияющая дыра, которая не даёт ему покоя. Дыра, которую не заполнить ни деньгами, ни властью, ни связями. Дыра, оставленная сыном, который ушёл, потому что не мог больше быть частью этого мира. Мира, где свои не сдают. Мира, где за деньги можно закрыть глаза на всё. Мира, который он сам создал для него. Он стоял у окна, сжимая значок, и чувствовал, как слёзы — впервые за много лет — подступают к его глазам. Он не вытирал их. Они текли по его щекам, падали на жилет, на пол, и он не замечал. Он смотрел в темноту и думал о том, что, наверное, слишком поздно. Слишком поздно что-то менять. Слишком поздно возвращать сына. Слишком поздно. Он опустился на стул, на котором только что сидел Кристиан, и закрыл лицо руками. Тишина в кабинете стала полной — только часы тикали на стене, отсчитывая секунды его одиночества.

∆∆∆

Вечер опустился на мотель тяжелым, свинцовым одеялом. За окнами уже стемнело, и ветер, который с утра был лишь лёгкой прохладой, теперь превратился в настоящий ураган. Он гнул деревья, срывал с них последние листья и гонял их по двору, как бешеные. А потом начался дождь. Сначала редкие, крупные капли забарабанили по крыше, по стеклам, по листве. А через минуту он превратился в настоящий ливень — стену воды, которая заливала двор, стучала по железу, по дереву, по всему, что попадалось на её пути. Где-то вдалеке громыхнуло. Сначала глухо, далеко, а потом всё ближе, всё громче, пока не разорвалось прямо над головой оглушительным треском, от которого залаяли собаки. Они заходились в вольерах, подвывая, и их лай смешивался с шумом дождя и раскатами грома, создавая какофонию, от которой хотелось закрыть уши. В доме было тепло и уютно. Горел свет, на кухне пахло чем-то вкусным, и Кассандра с Кейтлин хлопотали у плиты, готовя ужин. Эмили сидела гостиной, делая уроки — изредка из-за двери доносился её голос, когда она читала вслух или ругалась на сложную задачку. Но на кухне было тихо. Слишком тихо. Кейтлин стояла у разделочной доски и резала овощи. Нож в её руке двигался быстро, резко, почти агрессивно. Она резала помидоры, огурцы, перец — не тонкими, аккуратными ломтиками, как обычно, а крупными, неровными кусками, как будто вымещала на них всю свою злость. Её взгляд был прикован к доске, но Кассандра видела — она не здесь. Она далеко. В своих мыслях, в своей боли, в своей ярости. Кассандра накрывала на стол. Тарелки, приборы, салфетки — всё лежало на своих местах, аккуратно, как она любила. Она то и дело бросала взгляды на дочь, наблюдая за тем, как сильно та сжимает рукоятку ножа, как напряжены её плечи, как дрожат руки. Она видела, что Кейтлин на грани. Ещё немного — и она сломается. — Ты ведь понимаешь, что ты не единственная, кому стало лучше после её приезда? — начала Кассандра, и её голос был тихим, спокойным, как гладь озера в безветренный день. Она не смотрела на дочь, переставляя тарелки, но каждое её слово было направлено прямо в сердце Кейтлин. Кейтлин замерла на секунду, но не подняла головы. Нож застыл в её руке, а потом продолжил резать — ещё быстрее, ещё агрессивнее. — Возможно, ты мне не поверишь, но ей суждено было найти это фото, Кейтлин, — продолжила Кассандра, и её голос стал чуть тише, почти шёпотом. — Это не случайность. Кейтлин сжала челюсть так, что желваки заходили под кожей. Она прикрыла глаза, чувствуя, как внутри неё всё закипает. Слова матери вонзались в неё, как иглы, и она не могла их остановить. Она не могла больше держаться. Не могла притворяться, что всё нормально. Не могла делать вид, что её сердце не разбито на тысячи осколков. Она с грохотом откинула нож на доску — металл глухо стукнул о дерево, и этот звук прозвучал как выстрел в тишине кухни. Кассандра вздрогнула, но не подала виду. — Ну да. Точно. Конечно! — Кейтлин заговорила громко, яростно, и её голос дрожал от злости, от боли, от отчаяния. Она развернулась к матери, жестикулируя руками, и её глаза горели. — Всё было уже предопределено! Никто из нас не властен над тем, что происходит! Это всё судьба! Она решила, что я должна страдать, плакать, терять тех, кого люблю? Она подошла к матери ближе, и её голос стал ещё громче, ещё отчаяннее. Слёзы уже стояли в её глазах, но она не позволяла им течь. Она сжимала кулаки, и её ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Называй это как угодно, — сказала Кассандра, и её голос был спокойным, но в нём слышалась та мягкая, материнская твёрдость, которая не позволяла спорить. — Но я думаю, что это всё не просто так. Вайолет не виновата. Она не выбирала. Она просто была там. И взгляд Кейтлин тут же расслабился. Злость ушла, растворилась, как утренний туман под лучами солнца. Осталась только боль. Только пустота. Только слёзы, которые наконец потекли по её щекам — горячие, солёные, бесконечные. Её губа дрожала, и она не могла её остановить. Она смотрела на мать, и в её глазах было столько боли, столько отчаяния, что у Кассандры сжалось сердце. — То есть… ты хочешь сказать, что… Маркус погиб, чтобы Вай смогла жить? — прошептала Кейтлин, и её голос был сломленным, потерянным. — Что его смерть была нужна? Что она была оправдана? Что… что Бог или судьба, или кто-то там наверху решили, что его жизнь стоит меньше, чем её? — Нет, детка, — Кассандра сократила расстояние и тут же обняла дочь, прижимая её к себе. Её руки — тёплые, мягкие, успокаивающие — обвили плечи Кейтлин, и она прижала её к своей груди, как в детстве, когда та боялась грозы. — Конечно же нет, родная. Ничья жизнь не стоит меньше. Ничья смерть не бывает нужной. Просто… иногда случаются вещи, которые мы не можем объяснить. Которые мы не можем контролировать. Кейтлин прижалась к матери, уткнувшись лицом в её плечо. Она чувствовала её запах — цветы, ваниль, дом, — и это было единственным, что держало её на плаву. Её тело сотрясалось от рыданий, и она не могла остановиться. Слёзы текли по её щекам, падали на плечо Кассандры, и она не вытирала их. — Детка, Вайолет не виновата в том, что она осталась жива, — сказала Кассандра, и её голос был тихим, но твёрдым, как клятва. Кейтлин подняла голову, посмотрела на мать заплаканными глазами. Её лицо было мокрым, красным, и она выглядела такой уставшей, такой разбитой, такой маленькой. — Но она лгала мне, мама, — прошептала она. — Она могла сказать. С самого начала. Могла объяснить. А она молчала. Днями, неделями. Она смотрела мне в глаза и врала. — Она боялась, — ответила Кассандра, поглаживая её по спине. — Она боялась потерять тебя. Боялась, что ты не поймёшь. Боялась, что ты прогонишь её. И, знаешь… она была права. Ты прогнала. Кейтлин закрыла глаза, и новые слёзы потекли по её щекам. Она знала, что мать права. Знала, что Вай боялась. Знала, что она сама не дала ей шанса объяснить. Но боль была сильнее. Боль была слишком острой, слишком глубокой. — Что мне делать, мам? — прошептала она. — Я люблю её. Я люблю её так сильно, что это сводит меня с ума. Но я не знаю, смогу ли я простить. Не знаю, смогу ли я снова доверять ей. — Время покажет, — сказала Кассандра, целуя её в макушку. — Время лечит, детка. Не сразу. Но лечит. Дай себе время. Дай ей время. Они стояли так, обнявшись, под шум дождя и раскаты грома, и мир за окном бушевал, но здесь, на кухне, было тихо и тепло. Собаки наконец успокоились, и только дождь барабанил по крыше, как барабанная дробь. — Иди, умойся, — сказала Кассандра, отпуская дочь. — Эмили скоро закончит уроки, а ужин ещё не готов. Возьми себя в руки, милая. Ради неё. Ради себя. Кейтлин кивнула, вытерла слёзы и вышла из кухни. Кассандра осталась одна. Она посмотрела в окно, на дождь, на тёмное небо, и вздохнула. — Дай им сил, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста. Дай им сил.

∆∆∆

Ночь стояла тяжёлая, пропитанная дождём и грозой. Вай лежала на кровати в полной темноте, и только луна, которая то появлялась, то исчезала за рваными тучами, бросала бледные, призрачные блики на стены, на потолок, на её лицо. Дождь барабанил по крыше, по стеклам, по подоконнику — монотонно, успокаивающе, но мысли не успокаивались. Они метались в её голове, как звери в клетке, сталкивались, разбивались, рождались заново. Каждый удар капли по стеклу отдавался в её сердце, как удар молота, напоминая о том, что она потеряла. О том, что могло бы быть. О том, чего, наверное, уже не вернуть. Она лежала на спине, положив одну руку за голову, а другую — на живот. Её глаза были открыты, но она ничего не видела — только темноту, только пустоту, только те самые глаза Кейтлин, которые смотрели на неё с такой болью, когда она сказала: «Уходи». Этот взгляд преследовал её. Он был везде — в тишине, в шуме дождя, в каждом ударе сердца. Она закрывала глаза, но видела его ещё отчётливее — красные, опухшие веки, дрожащие губы, слёзы, которые текли по щекам, и голос, сломленный, потерянный, как у человека, который потерял всё. И Вай знала — она сделала это. Она причинила эту боль. Своим страхом. Своей ложью. Своим молчанием. Она думала о Кейтлин. О том, как та улыбалась, когда они пили кофе по утрам — та самая улыбка, которая появлялась только для неё, тёплая, мягкая, как первый луч солнца после долгой зимы. О том, как её глаза блестели, когда она говорила об Эмили — в них зажигался тот особенный свет, который бывает только у матерей, свет, который может растопить любой лёд. О том, как она целовала её — нежно, коротко, но так, что сердце замирало, а мир переставал существовать. О том, как они лежали в постели, обнявшись, и никуда не спешили — её голова на плече Вай, их пальцы переплетены, и тишина такая полная, такая правильная, что не хотелось нарушать её даже дыханием. О том, как Вай чувствовала себя дома — впервые за долгое время. Впервые в жизни. И теперь всё это могло исчезнуть. Навсегда. Она думала об Эмили. О том, как та бежала к ней с криком «Вай!», как её косички хлопали по плечам, как она обнимала её и прижималась всем телом, как маленький ёжик, который нашёл своё убежище. О том, как её глаза — голубые, смотрели на неё с обожанием, с доверием, с той детской верой, что Вай может всё на свете. О том, как она сказала: «Я думала, что я твой друг». А Вай ответила: «Ты мой товарищ». И отдала ей свой жетон. Свой. Тот, который был с ней с самого первого дня службы. Тот, который она никогда не снимала, даже в душе, даже в бою, даже когда казалось, что жизнь вот-вот оборвётся. И теперь он был у Эмили. Как обещание. Как надежда. Как ниточка, которая связывала их, даже когда всё вокруг рушилось. Вай сжала кулак, и её ногти впились в ладонь. Она чувствовала боль, но не обращала на неё внимания — она была слишком мала по сравнению с той, что жила в её груди. Она думала о том, как можно всё вернуть. Как можно объяснить Кейтлин, что она не хотела её обманывать. Что она просто боялась. Что она любит её. Что готова на всё, лишь бы быть рядом. Что она готова стоять на коленях, умолять, просить прощения, если это поможет. Что она готова провести остаток жизни, доказывая, что её любовь настоящая. Но слова застревали в горле, и она не знала, с чего начать. Каждый раз, когда она пыталась представить этот разговор, её сердце начинало колотиться быстрее, а в голове становилось пусто. Только боль. Только пустота. Только страх. Вай тяжело вздохнула, села на край кровати и провела рукой по лицу, по волосам. Её пальцы дрожали, и она чувствовала, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом — не физическая, душевная, та, которая не проходит с отдыхом, не лечится сном, не уходит с таблетками. Она посмотрела в окно, на дождь, который лил как из ведра, и на луну, которая тонула в этом потоке, как корабль в бушующем море. Где-то далеко громыхнуло, и собаки в округе залаяли, но она не обращала внимания. Её мысли были далеко. С Кейтлин. С Эмили. С теми, кого она, возможно, потеряла навсегда. А потом её взгляд упал на книгу. Ту самую, которую отдала ей Эмили вчера. Она лежала на тумбочке, и её обложка — потрёпанная, выцветшая, с загнутыми уголками — блестела в лунном свете, как маяк в ночи. Вай смотрела на неё, и её сердце забилось быстрее. Она не знала почему. Может быть, потому что эта книга была последней ниточкой, связывающей её с Эмили. Может быть, потому что внутри неё, между страниц, могло быть что-то важное. Что-то, что изменит всё. Она не спеша подошла к тумбочке, и каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла по болоту. Её ноги были ватными, и она чувствовала, как дрожат колени. Она взяла книгу в руки — она была тяжёлой, твёрдой, и её страницы пахли бумагой, чернилами и чем-то ещё — временем, наверное. Вай открыла её и начала не спеша листать, быстро пробегая глазами по строкам, не вчитываясь, не понимая. Её мысли были далеко — там, где Кейтлин плакала, где Эмили сжимала жетон, где всё пошло не так. Она переворачивала страницу за страницей, и шорох бумаги был единственным звуком в тишине комнаты, кроме дождя за окном. И вдруг из книги что-то выпало. Маленькое, прямоугольное, похожее на фотографию. Оно упало на пол с тихим, почти неслышным шорохом, но в тишине комнаты этот звук показался ей оглушительным, как взрыв. Вай замерла, положила книгу на тумбочку и наклонилась, чтобы поднять фото. Её рука дрожала, и она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Она перевернула его и замерла. Мир вокруг перестал существовать. Дождь, гроза, луна — всё исчезло. Осталась только фотография. На ней был изображён мужчина в камуфляжной форме. Лет тридцати пяти, с лёгкой щетиной, с усталыми, но добрыми глазами. Он улыбался — не широко, а так, уголками губ, как улыбаются, когда смотрят на кого-то, кого любят. Его форма была грязной, на рукаве темнело пятно — то ли грязь, то ли кровь. Но он улыбался. А рядом с ним, прижавшись к его боку, стояла Эмили. Маленькая, смешная, с двумя косичками и бантами, в розовом платье, которое, наверное, было её любимым. Она тоже улыбалась — счастливая, беззаботная, детская. Они обнимались, и их лица светились таким теплом, таким светом, такой любовью, что у Вай перехватило дыхание. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Это был Маркус. Вай поняла это сразу. Не потому, что кто-то сказал ей. Не потому, что она догадалась. А потому, что её сердце — то самое, которое носило в себе его приказ, его голос, его позывной — узнало его. Узнало ту самую улыбку, которую она видела в ту ночь, когда всё пошло не так. Ту самую, которая потом снилась ей в кошмарах. Ту самую, которая преследовала её, когда она закрывала глаза. В голове Вай стали всплывать воспоминания той ночи. Они нахлынули внезапно, как волна, и она не могла их остановить. Они захлестнули её с головой, и она чувствовала, как тонет в них, как задыхается, как мир вокруг становится серым, как в тот день, когда она потеряла стольких. Темнота. Грязь. Запах пороха и крови, такой густой, что, казалось, его можно было пить. Её солдаты рассредоточены по позициям, и она слышит их дыхание в рации — тяжелое, прерывистое, испуганное. А потом видит Маркуса. Молодой, уверенный, почти весёлый, несмотря на то, что вокруг ад. Он был рядом. Всего в нескольких метрах от неё. — Предупреди Восточную группу, что мы столкнулись с Седьмым взводом. Сообщи, чтобы не стреляли по своим, — отдал он приказ. — Слушаюсь, «Торнадо!» — быстро ответил парень. Вай замерла. «Торнадо». Это был его позывной. Она тогда не придала этому значения — в бою некогда думать о таких вещах. Но сейчас, глядя на фотографию, она поняла. Это был он. Маркус. Тот самый, кто отдал тот самый приказ. Кто был рядом в ту ночь. Кто, возможно, знал больше, чем она. Тот, чья улыбка теперь смотрела на неё с этого маленького, потрёпанного фото. Пазл сложился. Дыхание Вай замедлилось. Она смотрела на фото, на Маркуса, на Эмили, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Как кусочки пазла встают на свои места. Как тяжёлый камень, который она носила в груди все эти годы, начинает понемногу отпускать. Теперь она всё поняла. Почему Кейтлин так больно. Почему она не может простить. Почему эта фотография — та самая, которую Вай нашла в Ираке — была для неё не просто снимком, а напоминанием о брате. О том, кого она потеряла. О том, чья улыбка навсегда осталась в её сердце. Вай сжала фото в руке, прижала его к груди, к тому самому месту, где когда-то носила его в нагрудном кармане фото Кейтлин, рядом с сердцем. Она закрыла глаза, и слёзы — не грустные, светлые, как этот лунный свет за окном — потекли по её щекам. Она не вытирала их. Они текли свободно, и она чувствовала, как вместе с ними уходит часть боли, которая жила в ней так долго. Она должна была рассказать Кейтлин. Должна была всё объяснить. Не только о том, как нашла фото, но и о той ночи. О Маркусе. О его последних минутах. О том, что он думал о семье, о племяннице, о сестре. Она должна ехать прямо сейчас. Не ждать утра. Не бояться. Не сомневаться. Потому что если она не сделает этого сейчас — то не сделает никогда. Потому что каждый час, каждая минута промедления — это ещё одна капля боли в сердце Кейтлин. Потому что она не может больше прятаться. Не может больше молчать. Не может больше бояться. Вай поднялась с кровати, и её ноги были ватными, но она заставила себя идти. Она натянула джинсы, футболку, накинула джинсовку — руки дрожали, пуговицы не слушались, но она справилась. Сунула ноги в берцы, даже не зашнуровав их как следует — не было времени. Она взяла ключи, телефон и, зажав фотографию в кулаке, вышла из дома. Дождь хлестал по лицу, по волосам, по плечам, холодный, как слёзы Кейтлин. Вода текла по её щекам, смешиваясь со слезами, и она не могла понять, где дождь, а где её собственные слёзы. Она села в пикап, и сиденье было мокрым, но она не заметила. Она завела двигатель, и старый, надёжный мотор отозвался урчанием, как верный пёс, который готов следовать за ней куда угодно. Вай выехала со двора, оставляя позади темноту и грозу, и фары выхватили из темноты дорогу — мокрую, блестящую, как зеркало. Она ехала к Кейтлин. Чтобы рассказать правду. Чтобы попросить прощения. Чтобы попытаться вернуть то, что потеряла. И, может быть — только может быть — у неё получится. Она сжимала руль так, что костяшки побелели, и смотрела на дорогу, но перед глазами была только Кейтлин. Её лицо, её глаза, её боль. И Вай знала — она должна успеть. Должна. Потому что без неё её жизнь не имеет смысла.

∆∆∆

Едва ужин был почти готов, осталось лишь немного — мясо шипело на сковороде, распространяя по кухне аппетитный аромат, смешанный с запахом трав и специй. Кейтлин стояла у плиты, помешивая деревянной лопаткой, и её движения были механическими, почти автоматическими — она делала это не думая, потому что тело помнило, что нужно делать, даже когда мысли были далеко. Кассандра в это время накрывала на стол, расставляя тарелки с синей каёмочкой — те самые, которые достались ей от бабушки, которые она берегла для особых случаев. Сегодня был не особый случай, но Кассандра почему-то достала их. Может быть, потому что хотела, чтобы этот вечер стал особенным. Может быть, потому что чувствовала — нужно что-то менять. Вдруг входная дверь открылась — не спеша, почти бесшумно, но скрип старой петли разнёсся по тихому дому, как предупреждение. Через несколько секунд на кухне появился Кристиан. Весь мокрый, его одежда насквозь промокла, вода стекала по лицу, по волосам, по рукам, падая на пол, образуя маленькие лужицы. Он не вытерся, не снял обувь — просто вошёл, как ходячее привидение, как тень, которая вернулась туда, где ей уже не место. Его взгляд был спокойный, даже слишком. Таким спокойным он не был никогда. В нём не было ни злости, ни агрессии, ни той холодной расчётливости, которую Кейтлин привыкла видеть. Только пустота. И боль. Кажется, он пришёл, чтобы изменить настоящее. Или вернуть прошлое. Кейтлин не знала. Но её сердце забилось быстрее, предчувствуя недоброе. Кейтлин тут же обратила на него внимание. Она выключила огонь на плите, и мясо перестало шипеть — воцарилась тишина, такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Она повернулась к мужчине, и её глаза — голубые, ясные — смотрели на него с недоверием и страхом. Внутри неё всё сжалось, как пружина, готовая распрямиться в любой момент. — Кристиан… Что ты тут делаешь? — тихо спросила она, и её голос дрожал — не от холода, от напряжения. Она увидела его взгляд. Взгляд человека, который пришёл раскаяться. Которому было больно внутри. Так больно, что эта боль выплёскивалась наружу, искажая черты лица, делая его старше, уставшее, потеряннее. В его глазах, когда-то таких холодных — теперь стояли слёзы, которые он сдерживал из последних сил. Кассандра также смотрела на него, и с лёгким подозрением, настороженно, как смотрят на врага, который вдруг пришёл с белым флагом, но в руке всё ещё держит оружие. Она скрестила руки на груди, её поза была закрытой, защитной. Кристиан перевёл взгляд на стол, на котором была расставлена посуда. Его глаза задержались на тарелке с синей каёмочкой — той самой, которую он так любил, когда они жили вместе. Он подошёл ближе, и его мокрые ботинки оставляли следы на чистом полу. Он смотрел на тарелку, и его губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. — Я всегда любил эти тарелки… — прошептал он, и его голос был хриплым, сломленным, как у человека, который потерял всё. — Что тебе нужно, Кристиан? — аккуратно спросила Кассандра, и её голос был холодным, но в нём слышалась та осторожность, которая появляется, когда имеешь дело с раненым зверем. Кристиан томно выдохнул — тяжело, с присвистом, как будто воздух выходил из него вместе с болью. Он перевёл взгляд на Кейтлин, а после сделал к ней несколько шагов. Его движения были медленными, неуверенными, как у человека, который учится ходить заново. Он остановился почти вплотную, и Кейтлин чувствовала запах дождя и чего-то ещё — горечи, наверное, или отчаяния. — Я хочу… Я… — он не мог подобрать слова, было видно, как ему тяжело, словно вся боль, которая была внутри, вышла наружу, разрывая его изнутри. Его губы дрожали, и он сглотнул, пытаясь справиться с комком в горле. Он посмотрел в глаза Кейтлин, и в его взгляде было столько мольбы, столько отчаяния, что Кейтлин на секунду почувствовала что-то похожее на жалость. — Я хочу… чтобы мы снова стали семьёй, Кейт… Прошу… Можно, я снова буду с тобой?... Я изменюсь… Я правда изменюсь… — он поджал губы, вновь выдохнул, и его голос сорвался на шёпот. — Я уже изменился. Он аккуратно коснулся её предплечья и нежно, почти благоговейно сжал его. Его пальцы были холодными, мокрыми, и Кейтлин вздрогнула от этого прикосновения — не от страха, от неожиданности. — Я смогу сделать тебя счастливой, Кейт… — прошептал он, и в его голосе было столько надежды, столько отчаяния, что, казалось, он верит в каждое своё слово. — Дай мне шанс. Один шанс. Я не подведу. Смотря в его глаза, Кейтлин не увидела искренности. Ни во взгляде, ни в словах. Только пустоту. Только отчаяние человека, который потерял всё и теперь хватается за любую соломинку. Она аккуратно накрыла его руку своей, чтобы убрать её, чтобы он не прикасался к ней. Она делала это потому, что боялась — боялась, что он может ей навредить, что его спокойствие — лишь маска, под которой скрывается всё та же злость. — Кристиан, я понимаю, ты беспокоишься об Эмили, — сказала она, и её голос был твёрдым, но в нём слышалась усталость. — У нас с тобой нет будущего. Оставь меня в покое. Его аккуратный и спокойный взгляд вдруг стал меняться. Медленно, но неумолимо — как вода, которая замерзает, превращаясь в лёд. В нём снова появилась та грубость, та жёсткость, тот холод, который Кейтлин знала так хорошо. Он облизал губы, и капли дождя упали с его волос на лицо, стекли по щекам, как слёзы. — Оставить…? — переспросил он, и его голос стал глубже, опаснее. — В покое… тебя оставить? Напряжение стало ощутимым. Оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой, как тишина перед выстрелом. Кейтлин напряглась, её плечи поднялись, и она инстинктивно сделала шаг назад. Кассандра тоже напряглась, её руки сжались в кулаки, и она смотрела на Кристиана с такой ненавистью, на какую только была способна. Вдруг сзади Кассандры незаметно оказалась Эмили. Она вышла из коридора, прижавшись к бабушке, и её маленькие пальцы вцепились в её руку. Её глаза были широко раскрыты от страха, и она дрожала. Она никогда не видела отца таким. Таким потерянным. Таким пугающим. Таким чужим. Кристиан увидел её. Его взгляд метнулся к дочери, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое — боль, стыд, отчаяние. Но потом он снова посмотрел на Кейтлин, и его лицо исказилось гримасой злобы. — А может быть, мне забрать Эмили? — спросил он, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — На совсем забрать, а? — Кристиан… — начала Кейтлин, но он не дал ей договорить. — А может быть, мне стоит забрать её прямо сейчас? — его голос сорвался на крик, и он резко посмотрел на дочь. — Детка, иди сюда. Эмили испугалась ещё сильнее. Её тело задрожало, как осиновый лист на ветру, и она вцепилась в руку бабушки так сильно, что костяшки побелели. Её глаза наполнились слезами, и она смотрела на отца, не узнавая его. Этот человек, который сейчас стоял перед ней, с мокрыми волосами и безумным взглядом, был не тем папой, который играл с ней в футбол. Не тем, который смеялся, когда она выигрывала. Не тем, которого она любила. Кристиан метнулся к ней. Его движение было быстрым, хищным, и Кейтлин успела только вскрикнуть. Она схватила его за рукав рубашки, вцепилась в мокрую ткань, пытаясь удержать. Но её пальцы скользили, и она чувствовала, как он вырывается. В этот момент Эмили выбежала из кухни. Её босые ноги застучали по полу, и она побежала к выходу, распахнула дверь и выскочила на улицу — под ливень, в темноту, в холод. В домашней тонкой одежде, в пижаме, которая промокла за секунду. Ей было страшно. Она не знала, что делать. Только бежать. Бежать от этого человека, который когда-то был её папой. — Эмили, нет! — крикнула Кейтлин, и её голос разорвал тишину, как сирена. Кристиан рванул за ней. Он забыл про всё плохое, что он говорил. Забыл про угрозы. Забыл про все ужасные слова, которые сорвались с его губ. Сейчас было важно одно — не дать Эмили убежать. Не дать ей потеряться в темноте. Не дать ей умереть. Он выбежал на крыльцо, и дождь хлестнул его по лицу, холодный, как сама смерть. Он увидел, как Эмили бежит к лесу, её светлые волосы развеваются на ветру, и её силуэт тает в темноте. — Эмили! Стой! — закричал он, и его голос был полон отчаяния. — Пожалуйста! Стой! Он побежал за ней, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Его ноги скользили по мокрой траве, и он чувствовал, как вода заливает глаза, как сердце колотится где-то в горле, как страх душит его. Страх за дочь. Страх, что он потеряет её навсегда. Выбежав на улицу под дождь, Кейтлин почувствовала, как холодные струи хлещут по лицу, по волосам, по плечам, смешиваясь со слезами, которые она уже не могла остановить. Вода заливала глаза, и она едва различала дорогу, но сквозь эту пелену она увидела, как к дому подъехал пикап. Его фары выхватили из темноты мокрый асфальт, струи дождя, и её собственное лицо — бледное, испуганное, искажённое криком. Вайолет. Вай приехала. В тот самый момент, когда она была нужна больше всего. — Вайолет! — закричала Кейтлин, и её голос сорвался на хрип, разрывая тишину ночи, заглушая шум дождя и раскаты грома. Она побежала к машине, спотыкаясь. Её босые ноги скользили по мокрой траве, но она не чувствовала холода — только страх, только отчаяние, только одно имя, которое стучало в её сердце: Вай. Вай. Вай. Вай выскочила из машины, даже не заглушив двигатель. Дверца осталась открытой, и дождь хлынул внутрь салона, но она не заметила. Она побежала к Кейтлин, и её берцы глухо стучали по мокрому гравию, поднимая брызги. Она подбежала к ней, схватила её за руки — сильно, но нежно, вглядываясь в её испуганные глаза сквозь стену ливня. Вода текла по её лицу, по волосам, по ресницам, но она не моргала. Она видела только Кейтлин. Только её боль. Только её слёзы, которые смешивались с дождём. — Кейт!... Что… что случилось?! — Вай сжимала её руки, и её пальцы были тёплыми, живыми, такими родными. Она чувствовала, как Кейтлин дрожит — не от холода, от ужаса. Её тело сотрясалось, как осиновый лист на ветру, и она не могла остановиться. Кейтлин задыхалась. Слова застревали в горле, она не могла выдавить из себя ни звука. Её губы дрожали, и она открывала рот, но из него вырывались только всхлипы, только хрипы, только отчаяние. — Эмили… Она… Вайолет… — прошептала она, и её голос был сломленным, потерянным, как у человека, который тонет и не может позвать на помощь. — Где, где она?! Кейт! Что случилось?! — Вай тряхнула её за плечи, заставляя смотреть в глаза, заставляя собраться. Она видела, как Кейтлин пытается говорить, как её губы шевелятся, но слова не идут. Она видела её страх — такой огромный, такой всепоглощающий, что, казалось, он может затмить весь мир. — Она убежала… В домик на дереве… Кристиан побежал за ней… Я… — Кейтлин наконец выдохнула эти слова, и они прозвучали как приговор. Её голос сорвался, и она закрыла лицо руками, не в силах больше держаться. Вай не стала ждать ни секунды. Она всё поняла. Домик на дереве. То самое место, которое Эмили показывала ей однажды. Её убежище. Её тайный уголок, где она пряталась от всего мира. Вай знала, где это. Она помнила дорогу. И она должна была успеть. — Иди в дом! — крикнула Вай, и её голос был твёрдым, как сталь, как приказ, от которого нельзя отказаться. Она развернулась и рванула в темноту, даже не взглянув на Кейтлин. Её берцы скользили по мокрой траве, но она бежала, не сбавляя скорости. Дождь хлестал по лицу, и она едва видела дорогу, но ноги сами несли её в правильном направлении. Она знала этот путь. Она помнила каждое дерево, каждый поворот, каждую кочку. Она бежала так быстро, как только могла, и ветер свистел в ушах, заглушая всё — дождь, гром, крики. — Вайолет! — кричала Кейтлин ей в спину, но Вай не оборачивалась. Она не могла. Она должна была спасти Эмили. Должна была успеть. Потому что если с этой девочкой что-то случится — она никогда себе этого не простит. Она бежала, и её сердце колотилось где-то в горле, и лёгкие горели огнём, но она не останавливалась. Она перепрыгивала через лужи, через корни деревьев, через камни. Ветки хлестали по лицу, по рукам, оставляя царапины, но она не замечала. Она видела только темноту, только дождь, только ту самую тропинку, которая вела к озеру. И она знала — там, впереди, домик на дереве. Эмили бежала по лесу, не разбирая дороги. Ветки хлестали её по лицу, по рукам, оставляя красные, болезненные полосы, которые горели, как огненные нити, но она не чувствовала боли. Её сознание было занято только одним — бежать. Бежать как можно дальше от того человека, который стоял на кухне и смотрел на неё чужими, пустыми глазами. Бежать от его голоса, который звучал так незнакомо, так страшно. Её босые ноги скользили по мокрой траве, по корням деревьев, по грязи, и она падала, поднималась, бежала снова. Каждый удар сердца отдавался в висках, и она слышала только его — глухой, бешеный ритм, который гнал её вперёд. Её пижама — тонкая, фланелевая, с рисунком из звёзд, которую она так любила, потому что она пахла домом и мамой, — промокла насквозь и прилипла к телу, как вторая кожа. Ткань холодила, и Эмили чувствовала, как дрожит, как зубы выбивают дробь, но она не могла остановиться. Волосы развевались на ветру, мокрые, тяжёлые, и она сдувала их с лица, не глядя, но они снова и снова падали на глаза. Дождь заливал её лицо, и она едва различала дорогу — только тёмные силуэты деревьев, которые тянули к ней свои мокрые ветви, как живые, и грязь под ногами, которая хлюпала и чавкала. Но ноги сами несли её вперёд — к озеру, к мостику, к тому единственному месту, где она чувствовала себя в безопасности. Где она пряталась, когда мир становился слишком страшным. Где папа когда-то построил для неё домик на дереве, и они вместе играли там, и она смеялась, и ей казалось, что этот домик — её крепость, которую никто не сможет взять. Она выбежала к водоёму и увидела мостик — старый, деревянный, который шатало от ветра. Верёвки, на которых он держался, скрипели, как будто плакали, как будто предупреждали об опасности. Доски ходили ходуном под ногами, и вода внизу бурлила, вздымалась, как живое существо, которое хотело поглотить её. Эмили остановилась на секунду, её сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как страх парализует её, скручивает внутренности в тугой, холодный узел. Она смотрела на мостик, и ей казалось, что он шатается даже без ветра, просто от её взгляда. Но за спиной был отец. Тот, кого она боялась. Тот, кого не узнавала. Тот, чьи глаза сверкали в темноте, как у чужого. И она сделала шла вперёд. Мостик зашатался сильнее. Эмили остановилась на середине, вцепилась в верёвки, её маленькие пальцы побелели от напряжения, и она пыталась удержать равновесие. Верёвки были мокрыми, скользкими, и они впивались в ладони, оставляя красные, горящие следы. Ветер дул так сильно, что, казалось, мог сдуть её с моста, как сухой лист. Он завывал, как раненый зверь, и его порывы бросали её из стороны в сторону. Дождь хлестал по лицу, и она не видела ничего, кроме темноты и бушующей воды внизу. Вода была чёрной, как чернила, и она пенилась, вздымалась, как будто хотела дотянуться до неё. Кристиан остановился у начала мостика. Он смотрел на дочь, и его сердце разрывалось от боли и отчаяния. Вся злость, вся ненависть, все угрозы — всё исчезло. Растворилось в этом ливне, в этом ветре, в этом страхе. Осталась только одна мысль: «Она моя дочь. Я не могу её потерять». Он стоял, мокрый до нитки, вода стекала по его лицу, по волосам, по рукам, и он не вытирал её. Его глаза были красными, опухшими, и в них стояли слёзы, которые смешивались с дождём. — Эмили! Иди сюда! Милая, иди ко мне! — крикнул он, и его голос был хриплым, сломленным, как у человека, который молится о чуче. Он протянул руки к ней, и его пальцы дрожали. Эмили плакала. Её плечи сотрясались от рыданий, и она не могла остановиться. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с дождём, и она не вытирала их. Она смотрела на отца, и в её глазах было столько боли, столько страха, столько непонимания. Она не знала, верить ему или нет. Не знала, можно ли доверять этому человеку, который ещё час назад угрожал её маме. Но в его голосе сейчас было что-то другое — боль, отчаяние, любовь. Или ей только казалось? — Я не могу, пап! — крикнула она в ответ, и её голос был тонким, детским, потерянным, как у птенца, который выпал из гнезда. — Мост шатается! Она вцепилась в верёвки ещё сильнее, и её костяшки побелели. Её тело дрожало — не от холода, от ужаса. Она чувствовала, как доски ходят под ногами, как вода внизу ревёт, как ветер пытается сбросить её вниз. — Стой там, милая! — Кристиан сделал шаг вперёд, и его нога коснулась первой доски. Она скрипнула, прогнулась, и он замер на секунду, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Я иду! Папа идёт, родная! Только держись! Он начал движение, но его шаг был слишком резким, слишком неуверенным. Его нога скользнула по мокрому дереву, и он чуть не упал, но удержался, вцепившись в верёвки. Мостик не выдержал. Правая часть оборвалась, и доски с грохотом упали в воду, поднимая фонтаны брызг. Звук был оглушительным, как взрыв, и он разнёсся по всему лесу, отражаясь от деревьев, возвращаясь эхом. Эмили вскрикнула — пронзительно, отчаянно, — и ухватилась из последних сил. Её пальцы скользили по мокрым верёвкам, но она держалась, вцепившись в них так, будто от этого зависела её жизнь. Она не хотела умирать. Не сейчас. Не так. — Па-ап! Помоги, папа! — закричала она, и её крик разорвал тишину ночи, заглушая шум дождя и ветра. Он был таким громким, таким отчаянным, что, казалось, его можно было услышать на другом конце света. Кристиан упал на колени, вцепившись в оставшиеся доски. Его руки дрожали, и он чувствовал, как мостик уходит из-под него, как земля ускользает. Он пытался удержать его, чтобы тот не развалился до конца, но доски скользили, и он понимал, что долго не продержится. Его ноги скользили по мокрой траве, и он чувствовал, как грязь засасывает его, как будто земля сама хотела поглотить его. — Держись, детка! И в этот момент дерево, на котором держались верёвки, не выдержало. Оно рухнуло под напором ветра, и Кристиан почувствовал, как его тело летит вниз. Время замедлилось. Он видел, как ветки проносятся мимо, как вода приближается, как Эмили кричит, но звук был приглушённым, как будто через вату. Он ударился ногой о камень — острая боль пронзила его, как нож, и он закричал. Его голос смешался с шумом воды, с раскатами грома, с криком дочери. Он чувствовал, как что-то хрустнуло внутри, как нога перестала слушаться, но сквозь боль он видел только одно — Эмили, которая держалась из последних сил. — Папа! — Эмили держалась за остатки мостика, её руки скользили, и она чувствовала, как вода затягивает её. Течение было сильным, холодным, и она не знала, сколько ещё сможет продержаться. Её пальцы разжимались, и она сжимала их снова, вцепляясь в мокрое дерево, в верёвки, в жизнь. Она молилась — не Богу, которого не знала, а просто в темноту, в надежду, в отца. Кристиан, не обращая внимания на боль, начал плыть к ней. Вода была ледяной, и она сковывала движения, как холодные оковы. Каждый гребок давался ему с трудом, и он чувствовал, как нога пульсирует, как боль разливается по всему телу, но он работал руками и ногами, как никогда в жизни. Течение тащило его в сторону, но он боролся. Он должен был спасти её. Свою единственную дочь. Свою девочку. — Держись, милая! Я рядом! — крикнул он, и его голос был полон отчаяния и надежды. Он плыл, и каждый метр давался ему с трудом. Нога болела так, что темнело в глазах, но он не останавливался. Он видел, как Эмили скользит, как её пальцы разжимаются, как она вот-вот уйдёт под воду. Её глаза были широко раскрыты, полны ужаса, и она смотрела на него, как на единственное спасение. — Я здесь! Я здесь, родная! — он уже был рядом. Ещё немного. Ещё один рывок. Он схватил её за руку — холодную, мокрую, дрожащую, — и прижал к себе. Её тело было маленьким, хрупким, и она вцепилась в него, как утопающий в соломинку. Эмили обхватила его за шею, и её тело сотрясалось от рыданий. Она чувствовала его тепло — сквозь холодную воду, сквозь дождь, сквозь страх. И это тепло было единственным, что держало её на плаву. Вай бежала, не чувствуя ног. Её берцы скользили по мокрой траве, по грязи, по корням деревьев, которые тянулись из темноты, как скрюченные пальцы, но она не останавливалась. Ветки хлестали по лицу, по плечам, по рукам, оставляя на коже мокрые, горящие полосы, но она не замечала. Дождь заливал глаза, и она едва различала тропинку, но ноги сами несли её вперёд — к озеру, к мостику, к тем крикам, которые разрывали ночь, как сирена. Крики Кристиана — хриплые, отчаянные, полные боли. Крики Эмили — тонкие, детские, потерянные, такие, от которых кровь стынет в жилах. Они смешивались с шумом дождя, с раскатами грома, с воем ветра, и Вай чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как лёгкие горят огнём, как каждый вдох даётся с трудом. Она выбежала на берег и замерла на секунду, пытаясь разглядеть сквозь стену ливня, что происходит. Картина, которую она увидела, заставила её кровь застыть. Эмили висела на Кристиане, вцепившись в него маленькими, дрожащими руками, как утопающий в соломинку. Они были на другом конце реки — прямо под старым домиком на дереве, который шатался от ветра, как карточный домик. Доски скрипели, стонали, отрывались одна за другой, падая в бушующую воду, поднимая фонтаны брызг. Домик, который когда-то был убежищем, теперь нависал над ними, как могильная плита, готовая рухнуть в любую секунду. Вода вокруг бурлила, вздымалась, как живое существо, и Вай видела, как течение тащит их вниз, к порогу, где вода становилась чёрной и бешеной. — Кристиан! — крикнула Вай, и её голос разорвал тишину, как выстрел. Она не думала ни секунды. Её тело знало, что делать, раньше, чем мозг успел принять решение. Она прыгнула в воду, и холод обжёг её, как тысяча игл. Вода была ледяной, и она сковывала движения, но Вай работала руками и ногами, как никогда в жизни. Единственная мысль пульсировала в голове: «Спасти Эмили. Спасти Эмили. Спасти Эмили». — Вайолет! — крикнул Кристиан, и его голос был полон облегчения и отчаяния одновременно. Он сильнее прижал к себе Эмили, и девочка вцепилась в него, как маленький зверёк, чувствуя, как его сердце колотится у её уха. Он уже хотел выдвинуться в сторону Вай, чтобы передать ей дочь, но его нога застряла. Доски и верёвки от мостика обмотались вокруг его лодыжки, как змеи, и он не мог пошевелиться. Боль была острой, рвущей, и он закричал, чувствуя, как что-то впивается в кожу, как вода заливает рану. — Вай! Мне нужна помощь! — звал он её, и его голос срывался на хрип. Он кричал от боли, но крепко держал дочь. Эмили плакала, её тело сотрясалось от рыданий, и она сжимала его рубашку так сильно, что костяшки побелели. — Папа! Папа, я боюсь! — кричала она, и её голос был тонким, потерянным, как у маленького зверька, который попал в капкан. Вай плыла к ним, несмотря на сильное течение. Вода тащила её в сторону, и каждый гребок давался с трудом. Мышцы горели, лёгкие молили о воздухе, но она не останавливалась. Она видела их — Кристиана, который держал Эмили, и девочку, которая смотрела на неё огромными, полными ужаса глазами. Она видела, как домик над ними шатается, как доски падают в воду, как всё рушится. Добравшись до них под крики и стоны, она протянула руку, и Кристиан схватил её. Их пальцы сцепились в мёртвой хватке, и Вай почувствовала, как его рука дрожит — от холода, от боли, от отчаяния. — Держи её, Вай! Держи! — крикнул он, и его голос был полон такой мольбы, что у Вай перехватило дыхание. Он быстро передал Эмили к Вай, и девочка вцепилась в неё, как в последнюю надежду. Её маленькие пальцы обхватили шею Вай, и она прижалась к ней всем телом, дрожа, как осиновый лист на ветру. — Вай! Вай! — шептала она, и её голос был сломленным, потерянным. — Кристиан, давай! — крикнула Вай, протягивая ему руку. — Хватайся! — Моя нога… Моя нога застряла! — его голос сорвался на крик, и он дёрнулся, пытаясь освободиться. Боль пронзила его, и он застонал, чувствуя, как доски впиваются в кожу. — Идите! Спасай её! Вай не стала спорить. Она знала, что каждая секунда на счету. Она начала движение вместе с Эмили к берегу, работая руками и ногами, из последних сил. Течение тащило их, но она боролась, гребла, не чувствуя холода, не чувствуя боли. Эмили кричала, плакала, её голос смешивался с шумом воды, с раскатами грома. — Папа! Папа, нет! — кричала она, и её крик разрывал сердце. — Всё будет хорошо, милая! Я сейчас… — крикнул Кристиан, пытаясь освободить ногу. Он дёргался, тянул, но ничего не выходило. Доски держали его мёртвой хваткой, и вода заливала рану, усиливая боль. Он боролся. Кристиан дёргался, тянул ногу, вцепившись обеими руками в остатки мостика, но доски и верёвки держали его мёртвой хваткой, как удав, который сжимает свою жертву. Вода бурлила вокруг, холодная, почти чёрная, и она заливала его лицо, рот, глаза, мешая дышать, мешая видеть, мешая думать. Он кашлял, отплёвывался, но не останавливался. Его пальцы скользили по мокрым доскам, и он снова и снова пытался найти опору, чтобы подтянуться, чтобы вырваться. Нога пульсировала острой, рвущей болью, и он чувствовал, как что-то острое впивается в кожу, как вода разъедает рану, как силы покидают его. — Чёрт! Чёрт! — кричал он, и его голос срывался на хрип, заглушаемый шумом дождя и ветра. Он дёрнулся ещё раз, и доски скрипнули, но не поддались. Верёвки впивались в лодыжку, как раскалённые прутья, и он чувствовал, как кровь смешивается с водой. А над ним домик шатался всё сильнее. Доски скрипели, стонали, как живое существо, которое вот-вот испустит дух. Ветки, на которых он держался, трещали, гнулись, и казалось, что ещё одно дуновение ветра — и всё рухнет. Каждая новая доска отрывалась от своей опоры и с грохотом падала в воду, поднимая фонтаны брызг. Кристиан слышал этот треск, этот стон, этот предсмертный хрип дерева, и понимал — времени почти не осталось. Вай обернулась, когда услышала этот звук. Тот самый, от которого кровь стынет в жилах — треск ломающегося дерева, который громче грома, громче криков, громче всего на свете. Их глаза встретились на секунду — всего на одну бесконечную секунду. В серых глазах Вай он увидел страх. Не за себя — за него. За Эмили. За всех. А в его глазах, когда-то таких холодных, — Вай увидела принятие. Он понял. Это конец. Его конец. За все его поступки, за все слова, за всю боль, которую он причинил. За угрозы, за ложь, за тот пистолет, который он направил на Вай, за все те моменты, когда он был монстром. Теперь пришло время платить. — Кристиан! — крикнула Вай, и её голос разорвал тишину, как сирена, но он уже не слышал. Он услышал, как домик падает. Сначала треск — громкий, оглушительный, как взрыв. Потом скрежет — дерево терлось о дерево, доски ломались, отрывались, летели вниз. А потом — грохот. Такой громкий, что, казалось, земля содрогнулась. И он просто закрыл глаза. Не стал кричать. Не стал звать на помощь. Просто закрыл их и принял эту участь. Принял эту смерть. Так было суждено. Он думал об Эмили. О её улыбке, о её смехе, о том, как она бежала к нему с криком «Папа!». О том, как он держал её в первый раз — маленькую, тёплую, пахнущую молоком и счастьем. О том, как обещал защищать её. И о том, как нарушил все обещания. О Кейтлин. О её глазах, в которых когда-то была любовь, а теперь — только боль и разочарование. О том, как он разрушил всё, что мог. О том, что теперь уже ничего не исправить. Домик упал. Доски с грохотом посыпались в воду, поднимая волны, которые захлестнули его с головой. Он почувствовал удар — тяжёлый, глухой, и боль, которая пронзила всё тело, а потом — ничего. Темнота. Холод. Тишина. — Папа! Нет! Папа! — крик Эмили был таким пронзительным, таким отчаянным, что, казалось, он разорвал небо. Её голос ломался, и она кричала снова и снова, вцепившись в Вай, как в последнюю надежду. Её тело сотрясалось от рыданий, и она тянула руки к тому месту, где только что был её отец. — Папа! Папочка! Вернись! Пожалуйста! Вай сжимала её так крепко, как только могла, и чувствовала, как маленькое тело дрожит, как сердце колотится, как слёзы смешиваются с дождём. Она смотрела на воду, на доски, которые кружились в потоке, и не могла поверить. Кристиан исчез. Просто исчез. И она ничего не могла сделать.

∆∆∆

Спустя час возле мотеля царил хаос, который постепенно утихал, как волны после бури. Мигалки полицейских машин разливали по двору сине-красный свет, пульсирующий в такт какому-то невидимому, зловещему ритму. Их отблески метались по стенам дома, по мокрым деревьям, по лицам людей, которые стояли, кутаясь в мокрую одежду, и смотрели в одну точку — туда, откуда только что вытащили тело. Машины скорой помощи стояли с открытыми дверцами, и внутри горел яркий, белый свет, который выхватывал из темноты лица медиков, их усталые, сосредоточенные глаза. В воздухе пахло дождём, сырой землёй и чем-то ещё — горечью, наверное, или потерянной надеждой. Полицейские уже заканчивали. Они свернули ограждения, собирали оборудование, переговаривались тихими, усталыми голосами. Водолазы, мокрые, замёрзшие, сидели на заднем борту грузовика и пили горячий кофе из пластиковых стаканчиков, глядя в одну точку. Один из них курил, и дым смешивался с паром от дыхания. Дождь наконец стих, превратившись в мелкую, противную изморось, которая оседала на лицах, на одежде, на всём, что было вокруг. Конор, стоял у полицейской машины и разговаривал с офицером. Его фигура была прямой, как струна, но в ней чувствовалась та особая, надломленная гордость, которая бывает у людей, которые не умеют показывать слабость. Он был в мокром пальто, и вода стекала по его седым волосам, по лицу, по рукам, но он не замечал. Его голос был тихим, ровным, и он отвечал на вопросы коротко, по-военному чётко. Только иногда его голос дрожал — чуть-чуть, едва заметно, — и он сжимал кулаки, чтобы унять эту дрожь. Офицер кивнул, что-то записал в блокнот и отошёл, оставив Конора одного. В это время Вайолет сидела в машине скорой. Дверца была открыта, и она чувствовала, как холодный воздух смешивается с тёплым, стерильным воздухом внутри. Медик — молодая женщина с усталыми, но внимательными глазами — проверяла её состояние. Слушала дыхание, мерила давление, заглядывала в зрачки. Вай сидела смирно, отвечала на вопросы, но её мысли были далеко — там, в бушующей воде, где она держала Эмили, а Кристиан исчезал под обломками. Она чувствовала, как руки всё ещё дрожат, как сердце колотится где-то в горле, но держалась. — Всё в порядке, — сказала медик, отстраняясь и убирая стетоскоп. — Вы в норме. Сильного переохлаждения нет, но я советую вам переодеться в сухое и выпить горячего чая. — Спасибо, — ответила Вай, кивнула и вышла из машины. Её ноги были ватными, и она чувствовала, как земля уходит из-под ног, но заставила себя идти. Она сделала несколько шагов и остановилась, глядя на дом, на окна, за которыми, наверное, была Кейтлин и Эмили. Ей хотелось пойти туда, обнять их, сказать, что всё закончилось, но она понимала — сейчас не время. Сейчас нужно дать им пространство. Взгляд Конора остановился на Вай. Он смотрел на неё несколько секунд, и в его усталых глазах боролись разные чувства: благодарность, боль, горе. Он сделал шаг, потом другой, и подошёл к ней. Его пальцы дрожали, когда он поправлял воротник пальто. — Спасибо, что спасла Эмили, — тихо произнёс он, и его голос был хриплым, сломленным, как у человека, который только что потерял сына. Вай вздохнула — тяжело, глубоко, — и её плечи опустились. — Это не я её спасла, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом. — А ваш сын. Она подошла к нему ближе и аккуратно, почти невесомо, коснулась его плеча. Её пальцы были холодными, и она чувствовала, как под ними напряглись мышцы, как он сдерживает себя, чтобы не разрыдаться. — Мне очень жаль, — сказала она, и её голос дрогнул. — Примите мои соболезнования. Конор закусил губу так сильно, что выступила кровь. Он смотрел в одну точку — на землю, на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались мигалки, — и старался не моргать. Слёзы подступали к глазам, и он чувствовал, как они жгут, как комок подкатывает к горлу, но он держался. Он не мог позволить себе слабость. Не здесь. Не сейчас. — Несмотря на некоторые поступки и слова, — сказала Вай, и её голос был тихим, как дуновение ветра, — он был хорошим человеком. Она замолчала на секунду, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается, как боль разливается по телу. Она вспомнила его глаза в тот момент, когда он понял, что это конец. Не было страха. Не было ненависти. Только принятие. Только любовь к дочери, ради которой он готов был умереть. Она убрала руку с его плеча, развернулась и пошла прочь. Её шаги были тихими, почти неслышными, и она оставляла Конора одного — с его мыслями, с его болью, с его горем. Он остался стоять под дождём, глядя ей вслед, и чувствовал, как слёзы наконец текут по его щекам — горячие, солёные, бесконечные. Он не вытирал их. Он смотрел на дом, на окна, за которыми была его внучка, и думал о сыне. О том, каким он был маленьким, как смеялся, как бегал по этому двору. О том, каким стал. И о том, что теперь его нет. Навсегда. Вай уже не особо помнила, как доехала домой. Дорога слилась в одно размытое пятно — фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, белые линии разметки, редкие фонари, которые проплывали мимо, как маяки в ночном море. Она вела машину на автомате, руки сами сжимали руль, ноги сами нажимали на педали, а мысли были далеко — там, в бушующей воде, где Кристиан исчезал под обломками. Она не помнила, как зашла в дом, как сняла мокрые берцы, как повесила джинсовку на крючок. Всё происходило как в тумане — тяжёлом, вязком, из которого невозможно выбраться. Она прошла в ванную, и каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла по болоту. Её тело было тяжёлым, как свинец, и она чувствовала, как мокрая одежда липнет к коже, как холод проникает в самое нутро. Она включила свет, и лампочка под потолком замигала, помедлила, будто тоже устала за этот долгий, страшный день, и наконец загорелась ровным, жёлтым светом. Вай посмотрела на себя в зеркало — на бледное, испуганное лицо, на мокрые, спутанные волосы, на глаза, которые смотрели на неё с такой пустотой, что она не узнала себя. Она была похожа на призрак. На тень той женщины, которая была когда-то сильной и уверенной. Она сняла сырую одежду. Пальцы дрожали, и пуговицы не слушались, скользили, не желая расстёгиваться. Футболка прилипла к телу, и она стянула её через голову, чувствуя, как ткань трется о кожу, оставляя за собой холодные, влажные дорожки. Джинсы тоже были мокрыми, тяжёлыми, и она с трудом стянула их, отбросив в угол. Включила душ, и горячая вода обрушилась на её плечи, на спину, на голову, согревая, смывая грязь, холод, страх. Вай стояла под струями воды, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение постепенно уходит, как мышцы расслабляются, как тело перестаёт дрожать. Пар поднимался к потолку, запотевая зеркало, и она стояла в этом облаке, как в облаке, отрезанная от всего мира. Но перед глазами всё ещё была смерть Кристиана. Она видела его глаза — светло-голубые, когда-то такие холодные, а в тот момент — спокойные, почти просветлённые. Видела, как он закрыл их, принимая свою участь. Как перестал бороться. Как доски падали на него, и он не кричал, не звал на помощь — просто исчез под водой, как камень, который бросают в реку, и он идёт ко дну, не оставляя следов. На войне Вай видела множество смертей. Каждая из них была разной. Кто-то жертвовал собой, прикрывая товарищей, и его глаза были полны решимости и любви. Кто-то умирал по глупости или по неосторожности — случайная пуля, неверный шаг на минном поле, и его глаза были полны удивления и страха. Кто-то уходил с ненавистью, проклиная всех и вся, и его глаза горели огнём, который не могли погасить даже слёзы. Но смерть Кристиана была другой. Она была достойной. Он искупил все свои грехи. В той воде, под обломками домика, который когда-то построил для своей дочери, он заплатил за всё — за угрозы, за ложь, за ненависть, за тот пистолет, который он направил на Вай, за все те моменты, когда он был монстром. Он мог бороться до конца, мог звать на помощь, мог проклинать судьбу. Но он не стал. Он принял смерть, как принимают наказание — с достоинством и смирением. Потому что знал — это единственный способ искупить свою вину. Единственный способ спасти то, что ещё можно было спасти. Единственный способ, чтобы Эмили запомнила его не монстром, а отцом, который отдал жизнь за неё. Вай открыла глаза и посмотрела на свои руки — красные от горячей воды, но всё ещё дрожащие. Она вспомнила, как держала Эмили, как та кричала «Папа!», как её маленькие пальцы вцеплялись в её плечи, как её тело сотрясалось от рыданий. И поняла — он сделал это ради неё. Ради Эмили. Ради того, чтобы она жила. И, может быть, ради того, чтобы Кейтлин наконец простила его. Или чтобы он сам простил себя. Вай выключила воду и вышла из душа. В комнате было тихо, только дождь барабанил по крыше, напоминая о том, что буря ещё не утихла. Она вытерлась полотенцем, надела сухую одежду — старые джинсы, мягкий свитер, который пах домом и покоем. Посмотрела на себя в зеркало — на мокрые волосы, на бледное лицо, на глаза, в которых всё ещё стояла боль. Но в них уже не было пустоты. Только усталость. И надежда. Слабая, хрупкая, как луч солнца после грозы, но она была. Вай вышла из ванной, прошла на кухню, налила себе чай и села за стол. За окном светало — небо начинало сереть, и дождь стихал, превращаясь в мелкую, успокаивающую изморось. Она смотрела на этот рассвет, на первые лучи солнца, которые пробивались сквозь тучи, и думала о том, что жизнь продолжается. Что боль утихнет. Что раны затянутся. Что Эмили вырастет и будет знать, что её отец погиб героем. Что Кейтлин, возможно, сможет простить. Что они, может быть, смогут начать всё заново. Она сделала глоток чая — горячего, сладкого, — и почувствовала, как тепло разливается по телу. Внутри неё что-то менялось. Не знала, что именно. Но знала — она справится. Они все справятся. Потому что другого выхода нет. Потому что жизнь — это не только боль. Это ещё и надежда.