Граница адекватности

      Я проводила родителей за дверь, предвкушая месяц блаженного одиночества. Но моё предвкушение развеялось, как дым, всего через три минуты. Звонок в дверь. Подумав, что родные что-то забыли, я без колебаний распахнула её. И тут же, припечатанная к его груди, ощутила, как спина вжимается в твёрдую поверхность. Паника охватила меня мгновенно. Райн, с безжалостной хваткой, прижал к моему лицу мокрую, пахнущую химикатами ткань. Я вырывалась, как пойманная в сети птица, бьющаяся в отчаянной попытке вырваться на свободу. Стэнн, словно хитрый лис, проскользнул внутрь и плотно прикрыл за собой дверь. Вероятно, за доли секунды он просчитал, что мои крики привлекут весь подъезд, и решил взять меня в оборот, не привлекая лишнего внимания.       Мои крики, казалось, срывались с надрывом, словно сама ткань, прижатая к лицу, вызывала во мне приступ бешеной ярости. Но эффект марли был иным, куда более коварным. Аромат снотворного, густой и сладковатый, ударил в нос, и я быстро потеряла сознание. Я даже не почувствовала, как сильные руки подхватили меня, как меня несли к машине, как усадили и увезли прочь из родного города, прочь от прежней жизни.       А я ведь даже не почувствовала запах свободы… Около четырёх месяцев назад родители огорошили меня новостью: они уезжают в отпуск. Без меня. Расстроилась ли я? Нет. Моя душа пела, ликуя, я парила на седьмом небе от счастья. За три недели до их отъезда я поделилась этой чудесной вещью с Бесси. Мы уже расписали по дням наше грандиозное приключение: несколько ночёвок, походы в кино, посещение выставок нашего обожаемого Питера Дойга. Его магический реализм, преображающий традиции постимпрессионизма и фовизма под запросы современной живописи, завораживал нас. Но все наши планы разбились о скалы, когда этот гребаный придурок, этот Райн, вламывается ко мне домой.       Теперь вопросов было больше, чем ответов. Что ему нужно от меня? Как он вообще узнал мой адрес? Куда меня везут? Что со мной будет?

***

      Автомобиль замер у того же щербатого ограждения, словно опасаясь нападения извне. Машина остановилась, лишь короткий, почти мертвый взгляд в мою сторону. Секунд десять мотор внедорожника гудел, будто недовольно ворча, а затем затих. С явным нежеланием я дотащил её тело к зданию. Проходя внутрь, я окунулся в знакомый, до тошноты противный запах. Тёмные стены тонули в привычном мне мраке, нависной чёрный потолок, кафель под ногами и глухие тонированные окна — всё кричало о показной роскоши, хотя само здание, пропитанное этим едким ароматом, отчаянно нуждалось в самом дешёвом освежителе воздуха.       Поднявшись на восьмой этаж, пробираясь по коридорам, затем по лестнице, вновь оказавшись в лифте, я достиг кабинета начальства. Войти мне не дали. В стороне я услышал монотонные, тяжёлые шаги. Сразу понял. Это он.       — В подвал её, — приказ, исполнение которого не подлежало сомнению. Любое ослушание каралось незамедлительно.       Мадисон заставил меня тащить её тело вниз, словно издеваясь надо мной. Но разве у меня был выбор? Пройдя тот же путь обратно, мы с ним спустились на минусовой этаж. По парковке, заставленной рядами автомобилей, по длинным, осыпающимся туннелям, где каждый шаг грозил обвалом, мы наконец достигли массивной, бронебойной двери. Пин-код, и она отворилась с приятным, на мой взгляд, скрипом.       Место пыток. Самое настоящее, пропитанное страхом место пыток. Я часто наблюдал, как Гаррет здесь расстреливал людей, перерезал им глотки, забивал до смерти кнутом. Картина, от которой до сих пор стынет кровь в жилах.

***

      Несколько глухих ударов позади. Обнажённая спина мужчины, истерзанная алыми, кровавыми полосами. Руки привязаны к толстым жгутам, свисающим с потолка. Запястья мужчины, при каждом резком движении, ещё сильнее перетягивались, впиваясь в кожу, оставляя глубокие, кровоточащие впадины. Гаррет молчал. Наказуемый тоже не издавал ни звука, ни единого стона, словно застыл в немом ужасе.       Он хранил могильное молчание, пока его плоть кромсали кнутом — тяжелым, угольно-черным, унизанным острыми шипами. Эти стальные занозы с каждым взмахом вгрызались всё глубже, превращая спину тридцатилетнего мужчины в сырое, пульсирующее месиво из лоскутов кожи и алого безумия.       Я наблюдал за этой экзекуцией, и внутри шевелилась жалость — предательская, удушливая, скомканная в груди, словно грязная ветошь. Позже я поплатился за это милосердие: Гаррет не убил меня, но преподал урок. Всего пятнадцать ударов — выверенных, жестоких, редких. Этого хватило, чтобы мои кости превратились в труху, а нервные окончания вспыхнули белым пламенем. До машины я не шел — я полз, буквально скребя ногтями по асфальту, потому что ноги онемели, превратившись в бесполезный груз. Мадисон — хирург боли, он идеально знал, в какие точки позвоночника бить, чтобы лишить человека опоры.       Тот несчастный так и остался висеть на путах. Тяжесть собственного обмякшего тела тянула его вниз, заставляя задыхаться в петле из собственной немощи. Смерть была мучительной, агонией, которую не пожелаешь и злейшему врагу. А потом Мадисон устроил свой привычный ритуал: сжигал труп в специальной камере подсобки. Там не было воздуха — лишь плотный, липкий аромат гари, смешанный со сладковатым душком гнили. И больше ничего. Пустота.

***

      Тот же бетонный склеп. В этот раз Гаррет решил не растягивать "удовольствие" и расправился с проблемой хирургически быстро. Жертвой оказался разговорчивый старик, лет шестидесяти пяти, чья болтливость стала его смертным приговором. Босс не тратил время на психологические игры или пафосные речи. Он просто подошел и заглянул жертве в глаза. Долго, жадно впитывая чужой предсмертный ужас, словно дорогой виски. Затем неспешно обошел стул и приставил к морщинистому горлу ледяное лезвие ножа.       — Подохни, мразь, — эта фраза, брошенная с едва заметной, хищной ухмылкой, стала последним, что услышал старик.       Сталь легко вспорола кожу и вены. Кровь хлынула горячим каскадом, а я, глядя на это, осознал страшную вещь: мне было всё равно. Безразличие заполнило меня до краев.       Раньше я сам приводил сюда людей. В первые разы совесть грызла меня изнутри, я чувствовал себя ничтожеством, задыхаясь от вины. Но потом пришла тишина. Кромешная, вязкая, как болото, пустота. Мир убийств затянул меня, переварил и выплюнул другим существом. Я стал частью этой тьмы, её послушным орудием.

***

      Я усадил девушку на тот самый стул. Он всё еще хранил незримую тень недавно зарезанного старика. Её тонкие, фарфоровые запястья я стянул грубым шнуром. Узлы впивались в плоть, кожа под ними мгновенно налилась багровым цветом, протестуя против неволи. Испытывал ли я жалость к Молден? Внутри было стерильно чисто. Короткий и честный ответ — "нет".       Я отступил в тень, и в то же мгновение Гаррет окатил её ледяным душем. Вода стекала по её телу, заставляя крупно дрожать. Когда она с трудом приоткрыла веки, Босс отвесил ей короткую, хлесткую пощечину и произнес с вкрадчивой, рокочущей хрипотцой:       — Ну, здравствуй, негодяйка.