Чужой холод
6 апреля 2026 г., 19:43
Сознание возвращалось рывками, пробиваясь сквозь пелену небытия вместе с обжигающим, почти непереносимым холодом. Ледяная вода обрушилась на меня внезапно, вырывая из липкого забытья. Хлёсткая, отрезвляющая пощёчина окончательно разорвала нить сна.
Я заставила себя разомкнуть веки. Мир плыл, двоился, расфокусированный и зыбкий. Сначала мне показалось, что передо мной стоит мужчина лет тридцати, но стоило туману в глазах рассеяться, как передо мной проступили черты человека куда более зрелого — глубоко за сорок. На его темно-каштановой шевелюре, словно пепел на догорающих углях, отчетливо проступала холодная седина. Когда он медленным, издевательским жестом снял темные очки, я столкнулась с его взглядом. Цвет его глаз был невыразим — мутная, вязкая смесь прибрежного болота и торфяной грязи. Говорят, глаза — зеркало души, но в этих зеркалах отражалась лишь гниль. Глядя в них, я кожей чувствовала: этот человек — живой труп, чья плоть по какому-то недоразумению высших сил ещё не истлела в гробу.
От него исходил тяжелый, удушливо-солидный аромат. Он знал толк в роскоши, но его парфюм вызывал лишь тошноту: едкая, свербящая нота черного молотого перца в сочетании с густой, концентрированной горечью. Этот запах пропитывал воздух, превращая его в яд.
Я не знала его, и это незнание порождало внутри первобытный, парализующий ужас. Лютая, неконтролируемая дрожь сотрясала всё моё существо. Моим единственным щитом была тонкая атласная рубашка нежно-розового цвета. По счастливой случайности на мне были и штаны из того же комплекта — шорты я замарала зелёнкой за час до рокового приезда Райна.
Вода продолжала стекать по моим волосам и лицу холодными струйками. Вскоре капли на коже согрелись от тепла моего тела, но это не принесло облегчения. Судороги и мурашки впивались в плоть, словно мириады ледяных игл или острия тонких клинков. Мокрая ткань, ставшая прозрачной, безжалостно облепила фигуру. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной, почти обнаженной под этим свинцовым взглядом. Ощущение собственной наготы нарастало, становясь невыносимым.
Мой взгляд скользнул в сторону, к Стэнну. Он застыл у стены в закрытой, монолитной позе: руки, скрещенные на груди, образовывали глухой замок. В каждом его мускуле читалась многолетняя привычка — так стоят люди, привыкшие к ударам судьбы и вечной обороне. Его тяжелый, немигающий взор был прикован к моим связанным рукам. В этом взгляде не было сочувствия — только холодный, тотальный контроль хищника.
— Ну, здравствуй, негодяйка, - Гаррет произнес это с вкрадчивым хрипом, от которого по моей спине прошел электрический разряд страха. — Не догадываешься, почему ты здесь? Наверное, у таких сучек мозги атрофируются первыми.
Его пальцы, грубые и властные, вцепились в мой подбородок. Он дернул мою голову вверх так сильно, что кожа натянулась до предела, а зубы заныли от давления.
— На себя посмотри, отродье недоношенное, - прохрипела я, захлебываясь яростью.
Слова еще не успели сорваться с губ, как мир взорвался вспышкой боли. Удар. По щеке разлилось неистовое, пульсирующее жжение.
— Не тебе здесь рот открывать, - его голос, противный, как скрежет ржавого металла, заставлял мои уши болезненно сжиматься. — У тебя будет вечность, чтобы пересмотреть свою никчемную жизнь. И, может быть, когда-нибудь я позволю тебе снова подать голос.
Слово «сучка» повисло в сыром воздухе, липкое и грязное. В ту секунду я почувствовала себя продажной шавкой, и эта моральная нечистота была куда хуже ледяной воды. Я была полностью обездвижена: запястья впивались в грубую, толстую веревку, а ног я почти не чувствовала — холод превратил их в чужеродные ледяные глыбы.
Мне оставалось лишь мысленно проклинать Мадисона, вкладывая в каждый взгляд всю свою ненависть. Щека горела. Это был первый раз в жизни, когда меня ударили. Дома, с родителями, жизнь была подобна тихой зеркальной глади озера — без штормов, без криков, в вечном поиске компромиссов. Сила удара Гаррета была такова, что в глазах начало щипать от непролитых слез. Но я не позволила им упасть. Не при них. Я выплачу эту боль, когда Гаррет и Райн оставят меня в одиночестве.
Подвал, где я оказалась, больше походил на средневековую темницу. Ни окон, ни надежды — лишь несколько тусклых лампочек, разливающих мертвенный свет по периметру потолка. Это место не было пустой камерой: здесь громоздились тяжелые шкафы, покрытые слоем седой пыли трехлетней давности. В углах колыхалась густая паутина. На одной из нитей я разглядела хозяина — огромного, мохнатого паука, пугающе похожего на тарантула. Планировка этого склепа была странной, путаной, словно само пространство здесь было искривлено чьей-то больной волей.
Холод пробирался под кожу, обещая медленную, мучительную кристаллизацию моей души в этом пыльном аду. Шкафы выстроились вдоль стен, образуя по периметру комнаты грозную шеренгу. В самом центре этого замкнутого пространства, едва ли пять на пять метров, стоял стул — мой нынешний пьедестал пыток. Несмотря на то, что я находилась в помещении, каждый нерв кричал: это подвал. Прогорклый запах сырости и железистой крови пропитал воздух, въедаясь в легкие, а пронизывающий холод сковывал движения.
Я отчаянно пыталась игнорировать тошнотворный, приторный смрад крови, но он, казалось, разъедал сами спектры моих органов чувств, заполняя собой всё. Мокрая одежда, прилипшая к телу, лишь усиливала ощущение незримого, леденящего сквозняка. Если поначалу мурашки на коже можно было списать на животный страх, то теперь они были лишь жестокой побочкой беспощадного холода. Окон не было, но стужа пробирала до костей так, словно я оказалась подо льдом в разгар лютой зимы.
Ощущение абсолютного одиночества, ещё одно психологическое оружие, с которым в таких условиях бороться было невыносимо трудно. Если меня здесь собирались держать — а моё внутреннее чутьё, ледяной змеёй свернувшееся в груди, предсказывало, что так оно и будет — то уже через несколько дней стены этой комнаты начнут сужаться, давя на психику, превращаясь в каменные тиски.
Они решили использовать против меня моё же оружие. Гады. Я найду способ выбраться отсюда, и тогда я устрою этим двоим такие психологические качели, что они познают все круги ада. Наверное, я уже начинаю сходить с ума, ведь в адекватной обстановке я бы понимала, что идти одной или даже с подругой против двух мужчин — чистое безумие. Только самоубийца пойдёт на такие ненужные жертвы.
***
Лакросс, в принципе, неплохая игра, но мне она так и не зашла. Наверное, я слишком часто отвлекаюсь не на то, что нужно. Идя к раздевалке, я почувствовала, как чьи-то мужские руки перехватили меня, словно добычу. Ладонь грубо закрыла рот, не давая издать ни единого писка. За какие-то считанные секунды меня втолкнули в служебное помещение, где царил полумрак, а из мебели — лишь раковина да стеллаж с инвентарём. Меня прижали к стене, почти впечатав спиной в холодный камень. Боль пронзила лопатки. И тут, наконец, я осознала, кто этот человек. Дар речи покинул меня. — Не совсем лакроссом увлечена, детка, - ехидная ухмылка Люка, казалось, прожигала дыру в моих губах. — Я тебе никто, чтобы ты так меня называл! - рванулась, но сильные руки парня намертво пригвоздили меня к стене. Он до одури напоминал мне бывшего. Это прозвище — "Детка". Он тоже называл меня так. Клянусь, точно так же, до мельчайших интонаций. Те же глаза, те же брови, та же прическа, те же острые скулы... Мне кажется, я действительно схожу с ума. А всё началось с того, как этот блядский Стэнн появился в моей жизни! Ненавижу! Готова проклинать его до седьмого колена. — Отпусти сейчас же, - потребовала я, стараясь придать голосу грубости, но, похоже, он не произвёл на парня должного впечатления. Люк, с той же самодовольной гримасой, не отрывая взгляда от моих губ, осмелился коснуться их своими шершавыми пальцами. Я дёрнулась, но эта скотина держала меня крепко. — Я тебя узнал, детка, ты изменилась, но взгляд всё тот же - бешеный, - на смену ехидству пришла лёгкая, почти воздушная доброта, от которой по коже пробежали мурашки. На его «козлиной» физиономии сияла лучезарная улыбка, которая, вопреки всему, не предвещала никакой опасности. К счастью, мы оба услышали, как его зовут. Голос был похож на голос тренера, и я была уверена на девяносто девять и девять десятых процента, что это именно он. — Скоро увидимся, детка, - на этот раз он прошептал эту дикость мне на ухо и растворился в полумраке коридора. Я, схватив шарф подруги, вернулась к ней. Решив умолчать о случившемся, посчитав, что так будет лучше для нас обеих, мы разъехались по домам.***
Моё одиночество недолго сопровождалось тишиной. Голоса стали доноситься до меня откуда-то из-за десятиметровой толщи стен. А уже через пару минут бронебойная железная дверь со скрежетом распахнулась. Опять он... Люк. Мне мерещится, или что, чёрт возьми, что здесь происходит? — Она? — короткая реплика Гаррета не привлекла моего внимания, но вот взгляд Люка, который буквально раздевал меня, пробудил нестерпимое желание спрятаться под одеяло, как в детстве, лет в пять, когда я ещё верила в сказки. Та самая едкая улыбка на лице Мода и его короткий, одобрительный кивок. Дверь снова захлопнулась, и только сейчас до меня дошло, что эта улыбка была лишь злорадной усмешкой. Ухмылкой, которую хотелось стереть с его самодовольной рожи.
