Приват для Примы

Heartburn - Wafia Когда Миа уже коснулась пальцами холодной дверной ручки, тишину кабинета разорвал его голос — лишенный привычного лоска, сорванный и пугающе искренний. - Не уходи. Пожалуйста. Миа замерла, так и не нажав на рычаг. Это «пожалуйста» ударило её в спину сильнее, чем любой приказ. Она медленно обернулась, и её взгляд встретился с его — Кристиан смотрел на неё не как хозяин жизни, а как человек, который боится остаться в темноте наедине с самим собой. Он тяжело выдохнул, и это был звук человека, который только что сбросил с плеч непосильный груз притворства. Кристиан сам не понимал, зачем он это произнес. Они были чужими людьми: он — директор притона с мутным прошлым и сомнительным настоящим, она — балерина из мира строгих линий и высокой морали. Они не знали друг друга, не знали даже любимых цветов или привычек, но в этот миг между ними натянулась невидимая, болезненная струна. - Я не знаю, почему я это прошу, - прохрипел он, и на его губах на мгновение появилась слабая, почти беспомощная ухмылка. - Мы ведь даже не знакомы, верно? Но если ты сейчас выйдешь за эту дверь, я... я просто исчезну. Кристиан сделал судорожный вдох, глядя на её бледное лицо. Он понимал, насколько жалко выглядит в этом полумраке, со своими расширенными зрачками и зеркалом на столе, но потребность в её присутствии — чистом, колючем и настоящем — была сейчас сильнее, чем любая доза. Миа стояла, прижавшись спиной к двери, и её собственное сердце колотилось в такт его прерывистому дыханию. Она не понимала, почему её ноги не несут её прочь, почему её «спасибо» превратилось в это странное, застывшее ожидание. Она видела его падение, но это надломленное «не уходи» заставило её остаться. Миа медленно убрала руку с дверной ручки. Она не сделала шага навстречу, оставаясь в спасительной тени у входа, но её взгляд, прямой и пронзительный, теперь был прикован к его лицу. Она тяжело выдохнула, чувствуя, как внутри всё дрожит от пугающей близости к его личной бездне. - Зачем тебе это? - её голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая густой запах табака. - Зачем тебе нужно, чтобы я осталась и смотрела на то, как ты себя убиваешь? Она обвела коротким, резким жестом стол с зеркалом и полумрак кабинета. - Мы не знакомы, Кристиан. Мы из разных миров, которые никогда не должны были пересечься. Ты — директор этого притона, я — балерина, которая завтра в девять утра будет стоять у станка. Между нами нет ничего, кроме одной случайной ночи в этом аду и этого грязного порошка на твоем столе. Так почему ты просишь именно меня? Кристиан замер, и его изломанная ухмылка медленно погасла. Он смотрел на неё, и в его глазах, затуманенных кайфом, на мгновение промелькнула пугающая ясность. Он сам не знал ответа. Он не знал, почему её присутствие действовало на него сильнее, чем любая доза, и почему её презрение было ему дороже, чем лесть всех женщин в его клубе.Он снова тяжело выдохнул, и этот звук был полон такой невыносимой усталости, что Миа невольно сжала пальцы на сумочке. - Потому что ты — единственная, кто смотрит на меня и видит не деньги или власть, - прохрипел он, - а то, что я сам боюсь увидеть в зеркале. Ты настоящая, Миа. А я... я просто боюсь остаться в этой тишине один. Кристиан тяжело оперся локтями о край стола, и его пальцы зарылись в спутанные волосы. Он больше не пытался держать лицо или изображать хозяина положения. В этом полумраке, под прицелом её чистого, обвиняющего взгляда, он казался сокрушенным. - Ты спрашиваешь «почему»? - его голос сорвался на хриплый, беззвучный смех, который тут же перешел в тяжелый, судорожный выдох. - Потому что в этом городе, Миа, все либо хотят от меня кусок пирога, либо боятся моей тени. А ты... ты просто назвала меня «жалким существом». И это было самое честное, что я слышал за последние десять лет. Он медленно поднял голову. Его расширенные зрачки лихорадочно блестели в свете лампы, отражая её хрупкий силуэт. На его губах на мгновение появилась слабая, почти неуловимая ухмылка, полная самоиронии. - Я не знаю, кто ты, кроме того, что ты балерина с колючим характером. Я не знаю твоего любимого цвета или чего ты боишься по ночам. Но когда ты стоишь здесь, этот чертов кабинет перестает быть склепом. Он замолчал, и тишина между ними стала настолько плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Кристиан смотрел на неё с такой отчаянной надеждой, которая совершенно не вязалась с его дорогими часами и властью директора. Он просил её остаться не как любовник или друг, а как утопающий просит за соломинку — просто чтобы почувствовать, что в его мире еще осталось что-то настоящее, не купленное за деньги. - Останься на пять минут, - прошептал он, и его рука непроизвольно потянулась к ней через стол, но замерла на полпути, не смея коснуться. - Просто побудь здесь, пока в моей голове не перестанет гудеть этот проклятый неон. Миа видела, как он борется с собой, как химия в его крови спорит с внезапным прозрением. Она стояла перед выбором: уйти, сохранив свою чистоту, или сделать шаг в этот хаос, чтобы попытаться понять человека, которого она до этого только презирала. Она начала судорожно поправлять своё платье, хотя оно и так сидело безупречно. Её пальцы, обычно точные и послушные, теперь не попадали по ткани, цепляясь за складки и сминая их с лихорадочной силой. Она резко потянула подол вниз, затем расправила плечи, пытаясь вернуть себе хотя бы тень той ледяной дистанции, с которой вошла сюда. Этот жест был защитным — она словно пыталась «отряхнуться» от липкой атмосферы кабинета, от запаха химии и от того жалкого зрелища, которое устроил Кристиан, пряча следы на столе. Миа тяжело и часто выдыхала, и каждое движение её рук выдавало внутренний хаос. Она поправляла воротник, приглаживала ткань на талии, и эти мелкие, прерывистые движения были похожи на танец раненой птицы. Она не знала, куда деть руки, куда смотреть, и это суетливое поправление одежды было единственным способом не сорваться на крик или бегство. На её бледных щеках выступил нездоровый румянец. Она снова дернула край платья, и этот звук сухой ткани в тишине прозвучал как пощечина. - Я... мне не стоило приходить, - прошептала она, всё еще продолжая бессмысленно разглаживать невидимые складки на бедрах. Её пальцы наконец замерли, вцепившись в ткань так крепко, что костяшки побелели. Она подняла глаза на Кристиана, и он замер, глядя на её дрожащие руки. Кристиан медленно, словно преодолевая сопротивление густого киселя, поднялся из-за стола. Его колено глухо ударилось о край столешницы, отчего стакан с остатками виски жалобно дзынькнул, но он даже не поморщился. Он сделал один неуверенный шаг по направлению к Мие, и его ухмылка окончательно превратилась в гримасу отчаяния. Он тяжело выдохнул, и этот звук был похож на хрип раненого зверя. Кристиан протянул к ней руку — ту самую, которой он секунду назад судорожно прятал зеркало, — и его пальцы мелко дрожали в воздухе, не решаясь коснуться ткани её платья, которое она продолжала измять в руках. - Миа, постой... - его голос сорвался, став пугающе тихим и сиплым. - Не смотри на меня так. Пожалуйста. Он сократил расстояние еще на полшага, вторгаясь в её личное пространство. От него пахло дорогим парфюмом, едким табаком и той самой химической горечью, которая заставила её сердце сжаться. Кристиан замер прямо перед ней, нависая своей тенью, и в его расширенных зрачках отражалось её бледное, перепуганное лицо. Он хотел схватить её за плечи, встряхнуть или, наоборот, притянуть к себе, чтобы спрятать свой позор в изгибе её шеи, но вместо этого он лишь беспомощно замер, боясь, что от его прикосновения она рассыплется или, что еще хуже, закричит от отвращения. - Я не... я не хотел, чтобы ты это видела, - прошептал он, и его пальцы коснулись воздуха в сантиметре от её локтя. - Только не сегодня. Только не ты. Миа застыла, перестав поправлять платье, и её дыхание на мгновение прервалось. Она чувствовала исходящий от него жар, смешанный с ледяным холодом его падения. Миа стояла неподвижно, чувствуя, как внутри неё скрещиваются две непримиримые стихии. В голове, словно холодный приговор, билась одна и та же ясная, жесткая мысль: «Ни за что. Никогда в жизни я не свяжу себя с таким человеком». Для неё, привыкшей к железному самоконтролю и эстетике чистого танца, его мир — с этим белым порошком на зеркале, ночным угаром и лживым неоном — был воплощением хаоса, который она презирала. Она тяжело выдохнула, и этот выдох был полон горького осознания. Кристиан был всем тем, от чего она бежала: зависимым, надломленным, живущим на грани морального краха. Связать с ним жизнь означало добровольно шагнуть в бездну, позволить этой грязи коснуться её белых пуантов. Её рациональная часть, та самая «ледяная прима», уже строила стену, готовясь развернуться и уйти навсегда. Но что-то мешало ей сделать этот шаг. Что-то липкое, необъяснимое и пугающе сильное удерживало её на месте, заставляя пальцы снова судорожно сжимать ткань платья.