Приват для Примы

Миа резко качнула головой, словно сбрасывая наваждение, и сделала рваный шаг назад. Её пальцы в последний раз судорожно мазнули по ткани платья, разглаживая невидимую складку, — жест, ставший точкой в её внутреннем споре. - Мне нужно домой, - её голос прозвучал неестественно высоко и ломко, разрезая тяжелый воздух кабинета. - Я... я зря пришла. Это была ошибка. Она тяжело выдохнула, стараясь не смотреть на папку, которой он накрыл зеркало, и на его расширенные, лихорадочные зрачки. Вся её балетная дисциплина сейчас кричала об одном: бежать, пока этот хаос не затянул её окончательно, пока запах его падения не впитался в её кожу. Но Кристиан не дал ей уйти. Прежде чем она успела развернуться к двери, он рванулся вперед — неуклюже, отчаянно, ведомый тем самым страхом одиночества, который секунду назад признал вслух. Его пальцы вцепились в её предплечье, сжимая тонкую кожу почти до боли. Это не было нежное прикосновение — это была хватка утопающего, судорожная и грубая. — Нет, Миа... не сейчас, - прохрипел он, и его лицо оказалось в опасной близости от её. На его губах застыла изломанная, почти безумная ухмылка, а в глазах металась мольба, смешанная с яростью на самого себя. Он держал её так крепко, что она чувствовала через рукав платья жар его ладоней и мелкую, непрекращающуюся дрожь его тела.Миа замерла, пораженная этой внезапной вспышкой силы. Она смотрела на его пальцы, впившиеся в её руку, и понимала: он не просто просит — он требует, чтобы она осталась свидетелем его краха, словно её присутствие было единственным, что еще удерживало его в мире живых. Миа вздрогнула, почувствовав, как его пальцы стальным обручем сомкнулись на её предплечье. Это прикосновение, пропитанное лихорадочным жаром и запахом табака, подействовало на неё как удар тока. Вся её сущность, привыкшая к личной свободе и безупречной чистоте движений, взбунтовалась. Она начала судорожно вырываться, дергая рукой с силой, на которую способны только тренированные мышцы танцовщицы. Миа тяжело и прерывисто выдыхала, почти хрипела, стараясь сбросить его хватку. Её балетная выправка окончательно исчезла — она превратилась в загнанную птицу, борющуюся за право не утонуть в его хаосе. - Пусти! - вскрикнула она, и её голос сорвался, ударившись о стены темного кабинета. Но Кристиан, ведомый наркотическим отчаянием, только крепче вцепился в неё. Его пальцы сминали ткань платья, оставляя на ней неопрятные заломы. На его лице застыла безумная, перекошенная ухмылка, а расширенные зрачки, казалось, поглощали весь оставшийся свет. - Ты не уйдешь... не так! - прохрипел он, притягивая её ближе, несмотря на её сопротивление. Миа сделала резкое движение назад, упираясь свободной рукой ему в грудь, чувствуя под ладонью бешеное, неровное сердцебиение. Она видела в его глазах свою собственную гибель и боролась так, будто от этого зависела её жизнь. Его лицо, искаженное наркотическим оскалом и яростью, замерло в сантиметре от её лица. Он тяжело и хрипло выдыхал ей в губы, и этот воздух был пропитан горечью химии и чистым безумием. - Знаешь, о чем я думаю, глядя на твое святое лицо? - прохрипел он, и его пальцы мертвой хваткой вцепились в её плечи, сминая ткань платья. На его губах застыла самая отвратительная, изломанная ухмылка из всех, что она видела. В его расширенных зрачках не осталось ничего от того человека, который спасал Катерину. - Лучше бы в ту первую ночь, у клуба, я не играл в благородство, - процедил он, и голос его вибрировал от дикого, неконтролируемого напряжения. - Надо было просто подмешать тебе дряни в виски и затащить в машину. Взять тебя силой, прямо там, на кожаном сиденье, пока ты была беспомощной. Растоптать твою гордость, содрать этот балетный лоск... Может, тогда бы меня сейчас так не ломало от одного твоего взгляда. Может, тогда бы я наконец успокоился и выкинул тебя из головы как обычную девку. Миа замерла, её тело превратилось в лед. Она перестала судорожно вырываться, парализованная этой ледяной, животной жестокостью его слов. Она видела перед собой не мужчину, а бездну, которая только что разверзлась, обнажая всю черноту его нутра. Кристиан еще сильнее прижался к ней, дыша загнанно и часто. Его слова ударили её больнее, чем если бы он действительно поднял руку. В кабинете повисла мертвая тишина, в которой слышно было только, как за дверью глухо бьют басы, отсчитывая секунды её унижения. Миа замерла на мгновение, и всё её тело натянулось, как стальная струна перед разрывом. В голове, оглушенной его грязными словами и запахом химии, воцарилась ледяная, звенящая пустота. Весь её балетный этикет, вся сдержанность и напускная хрупкость испарились, оставив только чистый, первобытный инстинкт самосохранения. Она резко вскинула руку, высвободив её из его ослабшей от собственной жестокости хватки. Хлесткий удар ладонью наотмашь прорезал тишину кабинета. Звук пощечины был сухим и громким, как выстрел. Лицо Кристиана дернулось в сторону, его голова мотнулась от силы удара. На его бледной, сероватой щеке мгновенно начал проступать багровый след от её тонких пальцев. Миа тяжело и часто выдыхала, её грудь судорожно вздымалась под тканью платья, которое она больше не поправляла. Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах не было слез — только бездонное, обжигающее презрение, которое оказалось сильнее его наркотического угара. Миа рванула на себя тяжелую дверь и вылетела из кабинета, словно спасаясь от пожара. Она не стала спускаться по служебной лестнице, а в порыве слепой панической ярости выскочила прямо в главный зал клуба. И тут она опешила. Звуковая волна ударила в грудь с такой силой, что дыхание перехватило. После мертвой, отравленной тишины кабинета Кристиана этот хаос показался ей преисподней. Ослепительные вспышки неона резали глаза, выхватывая из темноты потные тела, извивающиеся в экстазе под грохочущий бас. На подиумах танцовщицы в полуголом виде механически имитировали страсть, а у стоек гости жадно глотали алкоголь, заливая в себя липкое беспамятство. Миа замерла посреди этого вертепа, судорожно прижимая к груди свою сумочку. Она тяжело выдыхала, глядя на этот праздник похоти и денег, и в её голове, словно пощечина, вспыхнула одна-единственная мысль: «Какая же я глупая». Она почувствовала себя бесконечно наивной. Как она могла поверить, что человек, создавший этот храм порока, может измениться? Как она могла искать в нем искренность, когда всё вокруг него было пропитано ложью и дешевым эффектом? Её балетная чистота, её вера в то, что «спасибо» что-то значит, — всё это казалось здесь нелепым, жалким фарсом. На её губах застыла горькая, полная самопрезрения ухмылка. Она видела, как пьяные мужчины сально разглядывают её смятое платье и растрепанные волосы, принимая за одну из «своих», и это жгло сильнее, чем слова Кристиана. В нескольких метрах от неё замер Леон,глядя, как она стоит посреди толпы, раздавленная осознанием собственной ошибки. Он видел, как она вцепилась в собственные плечи, пытаясь отгородиться от этого шума, который теперь казался ей личным оскорблением. Миа резко развернулась и бросилась к выходу, расталкивая разгоряченных гостей. Ей нужно было смыть с себя этот звук, этот свет и этот взгляд Кристиана, который она так глупо приняла за нечто настоящее.