Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Утро в Склифе началось с того, что Кривицкий пришёл раньше, чем его ждали. Павлова только успела выпить первую чашку кофе (горький, без сахара, обжигающий — единственное, что могло привести её в рабочее состояние после ночи, полной тяжёлых снов), как в дверь кабинета постучали. Три удара — уверенных, настойчивых, по-хозяйски. — Войдите, — бросила она, не поднимая головы от документов. Срочный отчёт по летальности за квартал требовал её подписи, и она уже вычитала две ошибки в расчётах у нового экономиста. Дверь открылась, и в кабинет вплыл Геннадий Кривицкий. Он выглядел как всегда — дорогой костюм, идеально завязанный галстук, ботинки начищены до зеркального блеска. В руках — букет алых роз, перевязанный золотистой лентой, и коробка конфет «Коркунов» размером с небольшой чемодан. От него пахло дорогим парфюмом и успехом — тем самым, который продают фармацевтические компании своим лучшим представителям. — Ирочка, с добрым утром, — пропел он, закрывая за собой дверь. — Я проходил мимо и решил заглянуть. Ты прекрасно выглядишь. Павлова подняла голову. Её взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по Кривицкому, по цветам, по конфетам, по его довольной улыбке. — Геннадий Ильич, — ответила она ровным голосом, не выказывая ни радости, ни раздражения. — Я на работе. И я предпочитаю, чтобы меня называли по имени-отчеству. Ирина Алексеевна. Мы это обсуждали. — Ах, брось, — он махнул рукой, словно отгоняя муху, и поставил цветы на край её стола. — Какие церемонии между нами? Мы же почти семья. Марьяшка мою машину узнаёт и бежит навстречу. — Марьяшка — ребёнок, — жёстко сказала Павлова. — Она радуется любому вниманию. Это не повод для панибратства. Кривицкий не смутился. Он присел на стул напротив, положил ногу на ногу, откинулся на спинку с видом человека, который здесь хозяин. — Ир, я пришёл поговорить о нас, — начал он, понизив голос до доверительного. — О нашем будущем. Я вернулся в Москву надолго. Фирма дала мне карт-бланш, я теперь курирую весь центральный регион. Доходы выросли. Я снял квартиру в центре, трёхкомнатную, с евроремонтом. Для Марьяшки — отдельная комната. Ты только скажи, и мы… — Стоп, — Павлова подняла руку, останавливая его. — Геннадий, мы с тобой развелись. Официально. В ЗАГСе. С печатью и подписью. Ты уехал в Израиль, я осталась здесь. Всё. — Но ты же не вышла замуж, — возразил он, подавшись вперёд. — Я спрашивал. Нина подтвердила. Ты одна. Я один. У нас общий ребёнок — не биологически, но я воспитывал её два года, Ир. Я менял ей подгузники, качал на руках, водил в парк. Я имею право быть частью её жизни. — Ты имеешь право общаться с ней, если она этого хочет, — холодно ответила Павлова. — Но не через меня. И не через попытки восстановить то, что сгнило. Наш брак был ошибкой. Мы оба это знаем. — Это ты так думаешь, — Кривицкий встал, прошёлся по кабинету, заглянул в окно. — А я думаю, что ты просто боишься. Боишься снова кого-то подпустить. Боишься повторить. Но я не Брагин, Ир. Я живой, я здесь, я хочу быть с тобой. И Марьяшке нужен отец. Не ангел на небе, а живой человек, который будет рядом. Который заберёт её из сада, когда ты на дежурстве. Который сводит её в цирк и в зоопарк. Который… — Хватит, — Павлова резко встала, оперлась ладонями о стол. Её глаза сверкнули гневом. — Не смей использовать мою дочь как рычаг давления. Не смей говорить о Брагине. Ты ничего о нём не знаешь. И о моих страхах — тоже. — А что я должен знать? — Кривицкий повернулся к ней, скрестил руки на груди. — Что он бросил тебя беременную? Что сбежал с другой? Что оставил тебя одну с двойней, из которой выжила только одна девочка? Ты до сих пор его защищаешь, Ир. Это ненормально. — Замолчи! — голос Павловой сорвался на крик. Она обошла стол, встала напротив него, почти вплотную. — Ты не знаешь всей правды. И ты никогда её не узнаешь. А теперь убирайся из моего кабинета, пока я не вызвала охрану. Кривицкий выдержал её взгляд, потом усмехнулся — снисходительно, с сожалением. — Всё та же Павлова. Несгибаемая. Железная леди. — Он взял со стола упавшую розу, покрутил в руках, положил обратно. — Ладно. Я ухожу. Но я не отступлюсь, Ир. Я буду приходить. Буду заботиться о Марьяшке. И когда ты устанешь быть одна — я буду рядом. Помяни моё слово. Он направился к двери, но на пороге обернулся: — Кстати, цветы поставь в воду. Они долго стоят. Сорт хороший, голландский. Дверь закрылась. Павлова осталась одна. Она стояла, глядя на дверь, тяжело дыша, сжимая кулаки. Потом медленно выдохнула, подошла к столу, взяла букет — и швырнула его в мусорную корзину. Коробка конфет последовала туда же. — Козёл, — прошептала она. — Самоуверенный козёл. Она не знала, что в коридоре, у открытой форточки (он курил, хотя курить в здании запрещалось, но кто ж ему запретит, новому заведующему?), стоял Лазарев. И слышал практически всё. *** Вечером того же дня Лазарев сидел на кухне своей новой квартиры. Вокруг всё ещё пахло ремонтом — свежей шпаклёвкой, лаком для паркета, новым деревом. Коробки были разобраны не до конца, но уже можно было жить. Илья спал в своей комнате, утомлённый первым днём в новой школе (учительница хвалила, дети приняли хорошо, но мальчик всё равно переволновался и уснул в половине девятого). В гостиной, на диване, листал медицинский журнал Иван Николаевич Хромов — отчим Лазарева, диагност от Бога, человек с руками-алмазами и спокойствием удава. Он приехал помочь с обустройством и остался на неделю. — Кость, — Хромов отложил журнал, снял очки. — Что-то ты сегодня не в духе. На работе проблемы? Лазарев помолчал, налил себе чаю из заварника. Чай был крепкий, с бергамотом — любимый матери, которая осталась в Краснодаре, но прислала посылку. — Кривицкий приходил, — наконец сказал он. — К Павловой. В кабинет. — Слышал, — Хромов кивнул, не проявляя удивления. — Новости в Склифе распространяются быстрее, чем вирус гриппа. Дубровская уже всем рассказала. — И что она рассказала? — Что Кривицкий пришёл с цветами, конфетами и предложением воссоединить семью. А Ирина Алексеевна послала его в известном направлении. В прямом смысле. Лазарев усмехнулся, но без радости. — Он подлец, — сказал он, глядя в кружку. — Знает, что она уязвима. Что одна с ребёнком. Что у неё никого нет. И давит на это. — А ты ревнуешь? — спокойно спросил Хромов. — Нет, — слишком быстро ответил Лазарев. — С чего бы? Она мне никто. Коллега. Соседка. Бывшая женщина моего погибшего друга. — Бывшая, — повторил Хромов. — Но ты на неё смотришь не как на бывшую чью-то. Я тебя знаю, Кость. Я вырастил тебя. Ты когда на женщину так смотришь — это опасно. Для тебя. Лазарев хотел возразить, но не смог. Потому что отчим был прав. Как всегда. — Она любила Олега, — тихо сказал он. — И он её любил. До последнего вздоха. Я был рядом, я видел. Он умирал с её именем на губах. А теперь этот… Кривицкий. Который бросил её в самый тяжёлый момент. Который уехал в Израиль, когда она лежала в клинике с послеродовой депрессией. И теперь возвращается, когда всё наладилось, и хочет пожинать плоды. — Ты боишься, что она согласится? — Хромов встал, подошёл к окну. За окном темнела Москва, где-то внизу хлопали дверьми машин. — Не знаю, — честно признался Лазарев. — Она сильная. Но она устала. И Марьяшке нужен отец. Не призрак, а живой человек. Я вижу, как девочка тянется к нему. Он её не бросит — по крайней мере, пока ему это выгодно. — А ты? — Хромов повернулся к нему. — Ты мог бы стать для неё кем-то? Для Марьяши? Лазарев замер. Вопрос был прямой, как разрез по белой линии. — Я не знаю, — повторил он. — Я сам не разобрался. С Сашей развод. Илья. Переезд. Работа. Мне не до отношений. — Отношения не начинаются по расписанию, Кость, — мягко сказал Хромов. — Они случаются. Когда их не ждёшь. И часто — с теми, кого ты меньше всего ожидал. Он помолчал, потом добавил: — Просто будь рядом. Не лезь, не дави. Но будь. Если ей суждено быть с тобой — она сама придёт. А если с Кривицким — значит, так надо. Лазарев ничего не ответил. Когда он шёл домой, невольно обратил внимание на ее кухонное окно, где горел свет. Павлова была дома. Марьяша, наверное, уже спала. А она сидела на кухне, одна, пила кофе и думала о чём-то своём. Он чувствовал это за стенкой. И не знал, радоваться этому или бояться. *** На следующий день в ординаторской отделения неотложной хирургии собрался женский совет в составе Нины Дубровской и Марины Нарочинской. Формально — чай с печеньем. Неформально — обсуждение последних событий. — Он козёл, — заявила Нина, откусывая полпеченья. — Явный козёл. Пришёл с цветами, как будто ничего не было. Как будто не бросал её. — Он её не бросал, — поправила Марина, аккуратно размешивая сахар в чае. — Она сама подала на развод. Когда он уехал в Израиль и перестал звонить. — Какая разница? — Нина махнула рукой. — Суть одна: мужик пропал на два года, а теперь вернулся и хочет всё вернуть. Так не бывает. — Бывает, — Марина отпила чай. — Если ему что-то нужно. Или если он действительно понял, что потерял. — Ты что, за него? — Нина округлила глаза. — Я за Иру, — спокойно ответила Нарочинская. — Если она захочет с ним быть — я поддержу. Если нет — тоже. Это не моя жизнь. — А Лазарев? — Нина понизила голос. — Ты видела, как он на неё смотрит? Вчера на планерке чуть не прожёг взглядом. — Я видела, — кивнула Марина. — Но это не наше дело. Ира сама разберётся. — Сама она не разберётся, — вздохнула Нина. — Она упрямая как осёл. И гордая. И боится. После Брагина она никого не подпускала. А Кривицкий — это её прошлое. Может, ей нужно закрыть гештальт? — Что? — Марина подняла бровь. — Ну, это из психологии. Закрыть гештальт — значит завершить незавершённое. Договорить то, что не договорила. — Ты у нас психолог, — усмехнулась Марина. — Ладно, пусть будет гештальт. Но я тебе скажу так: Лазарев — лучше. Потому что он не пытается давить. Он просто рядом. Помогает с Ильёй, дружит с Марьяшкой, не лезет с предложениями. А Кривицкий сразу — цветы, конфеты, квартира в центре. Слишком быстро. Слишком напористо. — Согласна, — кивнула Нина. — Но что мы можем сделать? — Ничего, — отрезала Марина. — Не лезть. Ира не простит, если мы начнём сватать её насильно. Просто будем рядом. Поддержим, если попросит. В этот момент дверь ординаторской открылась, и на пороге появилась Павлова. Свежая, в идеально отглаженном костюме, с высокой причёской и непроницаемым лицом. — Совещаетесь? — спросила она, окидывая подруг холодным взглядом. — Чай пьём, — быстро сказала Нина. — Ты будешь? — Некогда. — Павлова взяла со стола планшет, проверила расписание. — У меня через час операция с Лазаревым. Сложный случай — пулевое ранение в брюшную полость. Пуля застряла возле позвоночника. Нужна будет ваша помощь, Нарочинская. Ты в нейрохирургии сегодня? — Да, — кивнула Марина. — Я свободна с двух. — Отлично. Нина, подготовь операционную. Лазарев уже там. — Слушаюсь, — Нина вскочила, но на пороге задержалась. — Ир… ты в порядке после вчерашнего? Павлова на секунду замерла. Потом ответила — жёстко, отрывисто: — В полном. Забудь про Кривицкого. Он не стоит моего внимания. Она вышла, оставив подруг переглядываться. — Врёт, — прошептала Нина. — Врёт, — согласилась Марина. — Но мы сделаем вид, что поверили. *** Операционная была готова к двум часам дня. Пациент — мужчина сорока пяти лет, случайный прохожий, попавший под разборки в перестрелке. Пуля калибра 9 мм вошла в подреберье, пробила печень, застряла в мышцах позвоночника, не задев спинной мозг чудом. Операция предстояла сложная: абдоминальная часть — Павлова, торакальная — Лазарев, нейрохирургическая поддержка — Нарочинская. Павлова вошла в операционную первой. Уже в шапочке, маске, с руками, поднятыми перед собой. Её глаза — единственное, что было видно, — смотрели холодно и сосредоточенно. — Всё готово? — спросила она у старшей сестры. — Так точно, Ирина Алексеевна. Стол, инструменты, аппаратура. — Лазарев где? — Моется. В этот момент дверь распахнулась, и в операционную вошёл Лазарев — тоже в шапочке, маске, с мыльными руками, которые он нёс перед собой, как священную ношу. — Прошу прощения, задержался, — бросил он, не глядя на Павлову. — Уточнял данные КТ. Пуля действительно возле позвоночника, но есть риск смещения. Нарочинская будет стоять рядом на случай, если заденем корешок. — Я в курсе, — сухо ответила Павлова. — Приступаем. Они встали по разные стороны операционного стола. Пациент уже под наркозом, аппараты мерно пищат, в воздухе пахнет антисептиком и адреналином. — Скальпель, — сказала Павлова, протягивая руку. Операция началась. Первые двадцать минут всё шло гладко. Павлова работала как автомат — чётко, быстро, без лишних движений. Она рассекла ткани, добралась до печени, остановила кровотечение. Лазарев тем временем готовил торакальный доступ, чтобы извлечь пулю со стороны спины. — Ирина Алексеевна, у вас кровит, — заметил он, кивнув на участок в правом подреберье. — Я вижу, — отрезала она. — Это капиллярное. Сейчас зажму. — Не зажимайте там, вы повредите желчный пузырь. Дайте я. — Не лезь, Лазарев. У меня своя зона. — А у меня — своя. И я вижу, что вы делаете неверно. — Это ты неверно видишь. Ассистенты замерли. Нарочинская, стоявшая в стороне, переглянулась с операционной сестрой. — Дети, — тихо сказала Марина. — Пациент на столе. — Мы знаем, — рявкнули оба хором. Но спорить дальше было некогда. Павлова зажала сосуд, Лазарев начал свой разрез. И дальше они работали молча — каждый знал свою часть, каждый был профессионалом высочайшего класса. Их движения синхронизировались сами собой, как будто десятилетний опыт совместной работы включил автопилот. — Пуля, — сказал Лазарев через час. — Вижу. — Извлекайте, — кивнула Павлова. Он аккуратно, ювелирно, как часовщик, зацепил пулю инструментом. Мгновение — и она оказалась в лотке. Звякнула о металл. — Кровотечение? — спросила Павлова. — Минимальное. Я остановил. — Хорошо. Проверьте печень. — Чисто. — Зашиваем. Ещё сорок минут — и операция была завершена. Пациента перевели в реанимацию, жизненные показатели стабильные. Успех. В операционной повисла тишина. Павлова сняла перчатки, бросила их в утилизатор. Лазарев сделал то же самое. — Неплохо, — сказал он, глядя на неё поверх маски. — Приемлемо, — ответила она. — Вы могли бы сказать «спасибо», Ирина Алексеевна. — За что? За то, что ты делал свою работу? — За то, что я не дал вам накосячить с желчным. — Я бы не накосячила. — А я бы не рисковал. Они стояли друг напротив друга, и в воздухе снова запахло грозой. — Ладно, — Павлова отвернулась первой. — Через час летучка. Не опаздывайте. — Я никогда не опаздываю, — бросил Лазарев ей в спину. Она не ответила. *** Летучка в приёмном отделении Склифа была ритуалом, священным и обязательным. Собирались все заведующие, старшие медсёстры, представители администрации. Обсуждали итоги дня, сложные случаи, жалобы, планы. Павлова вела летучку железной рукой — никто не смел перебить, никто не смел спорить. Сегодня она была особенно напряжена. После операции адреналин ещё не улёгся, а разговор с Кривицким и последующий скандал с Лазаревым в операционной вывели её из равновесия. — Итак, — начала она, обводя взглядом собравшихся. — Операция прошла успешно. Пациент в реанимации, прогноз благоприятный. Спасибо всем, кто участвовал. — Я бы сказал, что успех — это общая заслуга, — вставил Лазарев, сидевший в первом ряду. — Особенно торакальной части. — Не скромничайте, Лазарев, — холодно ответила Павлова. — Вы сделали свою работу. Как и все остальные. — А вы свою? — вдруг спросил он, повысив голос. — Потому что я заметил, что вы чуть не зажали желчный проток. Это могло стоить пациенту органа. В комнате повисла тишина. Нина, стоявшая у стены, прикрыла рот рукой. Марина закрыла глаза. — Вы хотите сказать, что я допустила ошибку? — Павлова сощурилась. Её голос стал тихим — опасным. — Я хочу сказать, что даже великая Павлова иногда ошибается, — Лазарев встал. — И вместо того чтобы признать это, вы делаете вид, что всё было идеально. — Ничего не было идеально. Но пациент жив. Это главное. — А мог бы быть жив без осложнений, если бы вы доверились мне сразу. — Довериться тебе? — Павлова тоже встала, оперлась ладонями о стол. — Ты, который уехал в Краснодар, бросил отделение, бросил коллег? Ты, который молчал о болезни Брагина? Ты, который… Она осеклась. Поздно. Лазарев побледнел. Его глаза — голубые, обычно тёплые — стали ледяными. — Не смей, — прошептал он. — Не смей использовать Олега, чтобы уколоть меня. — А что мне использовать? Твою профнепригодность? — Павлова уже не могла остановиться. — Ты хороший хирург, Лазарев, но ты — не командный игрок. Ты лезешь, перебиваешь, оспариваешь каждое моё решение. Ты думаешь, что ты лучше всех. Но ты не лучше. Ты просто громче. — А ты думаешь, что ты — центр вселенной, — парировал он, шагнув к ней. — Что все должны плясать под твою дудку. Что твоё слово — закон. Но закон иногда бывает неправильным, Павлова. И ты это знаешь. — В моём отделении — мой закон. — Тогда я уйду. Снова. — Уходи. Только сначала сдай экзамены, которые ты провалил вчера. — Я их не провалил. Я их не сдавал, потому что ты не утвердила билеты! — А ты не прислал заявку! — Я прислал! Ты её проигнорировала! Они кричали друг на друга, не замечая, что вокруг уже никого нет. Нина, Марина, остальные разошлись — кто тихо, кто быстро, чтобы не попасть под раздачу. Когда Павлова наконец оглянулась, они были одни. — Все ушли, — сказала она, тяжело дыша. — Я заметил, — ответил Лазарев, тоже переводя дух. Повисла тишина. Только часы на стене тикали. — Ты… — начала Павлова, но не закончила. — Что? — спросил Лазарев. — Ничего. — Она отвернулась, прошла к окну. — Ты прав. Я иногда бываю не права. Но я не умею это признавать. Это моя проблема. — Я знаю, — тихо сказал он. — И это бесит меня больше всего. Потому что ты — лучший врач, которого я знаю. Но человек… человек в тебе иногда исчезает за главврачом. — Удобно, — усмехнулась она, не оборачиваясь. — Спрятаться за должностью. — Неудобно, — поправил он. — Для тебя. Он подошёл к ней, встал рядом. Посмотрел на её профиль — резкий, острый, с тонкими морщинками у глаз. — Ир, — сказал он тихо. — Дома, когда нет никого, ты другая. Ты смеёшься, шутишь, пьёшь вино. Почему ты не можешь быть такой здесь? — Потому что здесь — работа, — ответила она, глядя в окно. — Здесь я должна быть сильной. Для них. Для всех. — А для себя? — спросил он. Она не ответила. — Ладно, — Лазарев вздохнул. — Я пойду. Заявку пришлю сегодня. И экзамен сдам. Но ты будешь принимать его честно, без поддавков. — Я всегда честна, — она повернулась к нему. — Это ты — жулик. — Я — реалист, — усмехнулся он. — До завтра, Ирина Алексеевна. — До завтра, Лазарев. Он вышел. Павлова осталась одна. Посидела на стуле, положила голову на руки. Потом встала, поправила костюм, взяла планшет и вышла — прямая, несгибаемая, готовая к новым битвам. Но в глубине души, там, где она никому не позволяла копаться, шевельнулось что-то новое. Что-то, связанное с голубыми глазами Лазарева и его словами: «Почему ты не можешь быть такой здесь?» Она не знала ответа. Но впервые за долгое время захотела его найти.