Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Она не любила вспоминать. Воспоминания были роскошью, которую она не могла себе позволить — как дорогой парфюм в операционной или выходное платье в разгар эпидемии. Они отвлекали. Делали слабой. А слабость в её положении была смертельна. Но иногда память брала своё. Это случилось в среду, под утро. Павлова проснулась за час до будильника — в полпятого, когда Москва за окном ещё спала, только редкие фары такси разрезали темноту. Марьяша сопела в своей комнате, прижимая к груди зайца с оторванным ухом (того самого, которого Илья случайно оторвал, а потом Лазарев принёс извинения в виде нового зайца, точь-в-точь такого же — она потом узнала, что он объехал три магазина, чтобы найти такого же). В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Павлова лежала в кровати, смотрела в потолок и думала о том, что сегодня будет тяжёлый день. Три операции. Планёрка. Разбор полётов с Лазаревым, который на прошлой неделе чуть не сорвал летучку своей прямотой. А ещё Кривицкий обещал зайти — якобы по делу, с новым препаратом, но она знала, что опять будут цветы и намёки. И вдруг — будто кто-то открыл дверь в комнату, которую она заперла шесть лет назад. Запах. Ей показалось, или в воздухе действительно пахло его одеколоном? Тем самым, терпким, с нотками бергамота и морской соли. Она зажмурилась, потом открыла глаза. Пусто. Только свет фар скользнул по стене. Но воспоминание уже пришло. *** Четыре года до того, как всё рухнуло. Они сбежали из Склифа после суточной смены. У обоих глаза слипались, но Брагин настоял: «Не домой, Ир. Не сейчас. Я хочу тебя кое-куда отвезти». Она думала — кафе, или набережная, или, может, к нему домой, хотя они ещё не жили вместе, только встречались, и это было новое, острое, немного пугающее. Он вёз её на восток, за МКАД, в какой-то дачный посёлок. Она уже начала злиться — устала, хотела спать, а тут неизвестно куда тащится. Но Брагин только улыбался, сжимал её руку и говорил: «Потерпи, Павлова. Оно того стоит». А потом они приехали. Поле. Просто поле за посёлком, где кончались дома и начиналась трава по пояс. И небо. Огромное, чёрное, усыпанное звёздами, каких в Москве не бывает. — Смотри, — сказал он, выходя из машины и подавая ей руку. — Звёздопад. Персеиды. Я в интернете прочитал, что сегодня пик. Она вышла, подняла голову — и потеряла дар речи. Звёзды падали одна за другой, чертили небо огненными линиями и гасли, и новых было так много, что не успеваешь загадать желание. — Олег… — выдохнула она. — Знаю, — он обнял её со спины, уткнулся носом в макушку. — Я тоже впервые такое вижу. Они стояли так долго. Холодало, но она не чувствовала холода — только тепло его рук, его дыхание на своей шее, его сердце, бьющееся ровно-ровно. — Загадай желание, — прошептал он. — Уже загадала. — Какое? — Не скажу. Не сбудется. Он тихо рассмеялся. — А я загадал, чтобы ты была счастлива. Всегда. Даже если меня рядом не будет. — Не говори так, — она резко обернулась, посмотрела ему в глаза. — Не говори глупостей. — Это не глупость, Ир. Это… я просто хочу, чтобы ты знала. Ты — самое лучшее, что со мной случилось. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Даже если… — Замолчи, — она прижала палец к его губам. — Замолчи, Олег. Я не хочу слышать о «если». Я хочу, чтобы ты был рядом. Он поцеловал её. Нежно, бережно, как будто она была хрупкой, как будто боялся сломать. — Я буду, — сказал он потом. — Обещаю. Столько, сколько смогу. Она не поняла тогда. Не поняла, почему он говорит это с такой горечью, почему в его глазах блестят слёзы. Поняла только потом. Годами позже. Когда было уже поздно. *** В реальности, на своей кровати, Павлова открыла глаза. Щипало в носу, и она с удивлением обнаружила, что щёки мокрые. Подушка была влажной. — Чёрт, — прошептала она, вытирая лицо ладонями. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она села, сжала руками голову. Воспоминания нахлынули с такой силой, что стало трудно дышать. Она знала это состояние — оно приходило редко, но всегда неожиданно. Сначала замирает сердце, потом не хватает воздуха, потом всё тело охватывает дрожь. — Нет, — сказала она вслух. — Нет, только не сейчас. Она встала, на ватных ногах прошла на кухню, налила стакан холодной воды. Выпила залпом. Посмотрела на часы — шесть утра. Через час будить Марьяшу, через два — быть в Склифе. Она умылась ледяной водой, посмотрела в зеркало. На неё смотрела женщина с красными глазами, с припухшими веками, с морщинками, которые стали глубже за одну ночь. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты всегда справляешься. Отражение не ответило. *** В Склифе день начался с аврала. ДТП на Садовом кольце — столкнулись две фуры и три легковушки, семеро пострадавших, двое в тяжёлом состоянии. Павлова руководила приёмом лично: распределяла пациентов, назначала ведущих хирургов, контролировала каждый шаг. Марьяшу она привезла с собой — детский сад открывался только к восьми, а оставлять её с соседкой было не с кем (Стася уехала, а "новая соседка", Лазарев, ещё не вошёл в режим няни). Девочка сидела в ординаторской, рисовала фломастерами и смотрела мультики на планшете. — Шунь, — сказала Павлова, забегая на секунду. — Мама на операции. Ты сиди здесь, никуда не уходи. Если что — позови Нину или тётю Марину. Хорошо? — Хорошо, мам, — Марьяша даже не подняла головы — она старательно закрашивала единорога розовым. — Я люблю тебя. — И я тебя, мамуль. Павлова поцеловала её в макушку и выбежала. Операция была сложной. У одного из пострадавших — множественные переломы рёбер, гемоторакс, разрыв селезёнки. Павлова работала с Шейманом, они быстро и чётко делали своё дело, но операция затянулась. Час, два, три. А в это время в ординаторской сидела пятилетняя девочка, у которой кончились фломастеры, разрядился планшет, и начал урчать живот. — Нина? — позвала Марьяша, выходя в коридор. Но Нины не было — она помогала в реанимации. Марина была в нейрохирургии. Все взрослые куда-то исчезли. Девочка постояла, потопталась, потом вернулась в ординаторскую и села на стул, болтая ногами. Ждать было скучно. Она уже начала хныкать, когда в дверь зашёл высокий мужчина в белом халате. — О, — сказал Лазарев, застыв на пороге. Он только что сдал дежурство и зашёл за забытым планшетом. — Марья? Ты чего одна? — Мама на операции, — девочка подняла на него глаза — карие, как у Брагина, и такие же бездонные. — А я есть хочу. Лазарев посмотрел на часы. Половина десятого вечера. — Ты что ела сегодня? — Не помню. Мама давала бутерброд. Утром. — Утром? — он почувствовал, как внутри всё сжимается. — Марья, сейчас уже вечер. Ты целый день ничего не ела? — Ага. — Она кивнула, и губы её задрожали. — Я хочу домой. К маме. И кушать. Лазарев выругался про себя. Достал телефон, набрал номер Павловой. «Абонент недоступен». В операционной, видимо, глушилка. — Слушай, — он присел перед девочкой на корточки, заглянул в глаза. — Я сейчас позвоню маме, хорошо? Оставлю ей сообщение. А потом мы поедем ко мне домой. Илья будет рад. У нас есть макароны с сыром, котлеты, мороженое. Хочешь? — Хочу, — всхлипнула Марьяша. — А мама не рассердится? — Не рассердится, — заверил он, хотя сам не был уверен. — Я оставлю записку. Мама придёт — прочитает. Он быстро набрал СМС: «Ир, твоя дочь у меня. В ординаторской одна, голодная. Заберёшь, когда освободишься. Костя». Отправил. На всякий случай написал на листке бумаги те же слова, крупно, и прилепил скотчем на монитор ординаторской. — Пошли, принцесса, — он взял Марьяшу на руки. Девочка была лёгкой, как пушинка, и пахла детским шампунем. — Домой. *** Дома Лазарева ждал сюрприз. Илья, который уже освоился в новой школе и даже завёл друга, сидел на кухне с бабушкой Марией Валерьевной и учил стихотворение про осень. Увидев Марьяшу, он спрыгнул со стула: — Марья! Ты пришла! А я как раз Лего новое собрал! — Илья! — Марьяша засияла, вырываясь из рук Лазарева. — Покажешь? — Покажу! Дети умчались в детскую. Мария Валерьевна, женщина лет шестидесяти с добрыми глазами и вечно обеспокоенным лицом, посмотрела на сына: — Костя, это чья девочка? — Соседки, мам. Ирины Алексеевны Павловой. Она на операции, ребёнок с утра не ел. Я забрал. — А мать знает? — Я оставил записку и смс. Телефон недоступен. Мария Валерьевна покачала головой. — Странно. Оставлять ребёнка одного в больнице. — Она не специально, — неожиданно для себя заступился Лазарев. — У неё аврал был, ДТП. Она хорошая мать. Просто… работа. — Работа не должна быть важнее ребёнка, — твёрдо сказала мать. — Но раз уж так, пусть девочка остаётся. Я накормлю. Она ушла на кухню готовить ужин. Лазарев прошёл в детскую — дети уже строили космический корабль из Лего, и Марьяша, забыв про голод, командовала Ильёй, куда прикручивать детали. — Ты как главный конструктор, — усмехнулся он. — Ага! — Марьяша подняла голову. — Дядя Костя, а вы будете с нами играть? — Я лучше ужин приготовлю. Вы как, макароны с сыром будете? — Да! — заорали оба хором. --- В десять вечера дети были накормлены, искупаны и уложены. Илья уснул мгновенно — день был насыщенный, а Марьяша, которая сначала капризничала, просилась к маме, но потом, утомлённая эмоциями, заснула в одной кровати с Ильёй, обняв нового зайца, которого Лазарев купил на всякий случай. — Она хорошая девочка, — сказала Мария Валерьевна, выходя из детской. — Ты правильно сделал, что привёз. — Знаю, — Лазарев сидел на кухне, пил чай и смотрел на телефон. Павлова не звонила. — Она не звонила? — Нет. Операция, наверное, ещё идёт. — Ты волнуешься? — Волнуюсь, — признался он. — Она будет в бешенстве. — Потому что ты забрал ребёнка без спроса? — Потому что я увидел её слабость. Она этого не любит. Мария Валерьевна помолчала, потом сказала тихо: — Ты на неё смотришь, как когда-то на Сашу. Только иначе. Сильнее. — Мам, — Лазарев поморщился. — Не начинай. — Я молчу, — она подняла руки. — Молчу. Но ты подумай. Эта женщина… у неё тяжёлая судьба. Я знаю, что её мужчина умер. И она одна с ребёнком. Таких нельзя торопить. Им нужно время. — Я не тороплю, — сказал он. — Я просто… рядом. — Тогда будь рядом. И не бойся её гнева. Он защитный. Она боится, что её ранят. Лазарев не ответил. Он смотрел на дверь квартиры напротив, надеясь, что скоро там зажжётся свет. *** Павлова вышла из операционной в час ночи. Пациент был спасён — селезёнку удалили, лёгкое дренировали, рёбра зафиксировали. Шейман сказал, что прогноз благоприятный. Она кивнула, сняла перчатки и халат, пошла в ординаторскую за Марьяшей. В ординаторской было пусто. Её сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Планшет Марьяши лежал на столе, фломастеры разбросаны, стул отодвинут. Ребёнка нет. — Марья? — позвала она, голос сорвался. — Марья! Она выбежала в коридор, заглянула в соседние кабинеты, в приёмный покой — пусто. Нина, которая только что вернулась с обхода, увидела её и испугалась: — Ирина Алексеевна, что случилось? — Марьяша! Где Марьяша?! — Я не знала… Я была в реанимации… — Нина побледнела. — Может, она у Нарочинской? — Нет, я оттуда! — Павлова уже почти кричала. И тут она увидела листок на мониторе. Крупные буквы, знакомый почерк: «Ир, твоя дочь у меня. В ординаторской одна, голодная. Заберёшь, когда освободишься. Костя». Она схватила листок, скомкала, потом развернула и перечитала ещё раз. — Лазарев, — выдохнула она, и в этом одном слове было столько ярости, что Нина инстинктивно отступила на шаг. — Ир, может, он… — Молчи, — Павлова уже набирала номер. Телефон Лазарева ответил после второго гудка. — Ир? Ты освободилась? Марьяша у меня, она… — Ты что себе позволяешь?! — закричала она в трубку, не дав ему договорить. — Как ты смел забрать моего ребёнка без моего разрешения?! Я тебе не давала такого права! — Ирина, я оставил записку, я звонил, у тебя был недоступен… — Мне плевать! Ты не имеешь права! Никакого! Я сейчас приеду, и ты мне всё объяснишь! Она бросила трубку, схватила сумку и выбежала из больницы, даже не переодевшись. Нина кинулась за ней, но догнать не успела — Павлова уже садилась в такси. *** В квартире Лазарева горел свет. Она влетела в тамбур, нажала звонок, не дожидаясь, пока откроют, начала стучать кулаком. Дверь открылась почти сразу. Лазарев стоял на пороге — в футболке, джинсах, с взъерошенными волосами и спокойным лицом, которое бесило её ещё больше. — Где моя дочь?! — закричала она, врываясь в квартиру. — Спит, — спокойно ответил он, закрывая дверь. — Тише, разбудишь. — Как ты смел?! — она повернулась к нему, глаза горят, руки трясутся. — Я не давала разрешения! Ты не её отец, не родственник, не опекун! Ты никто! — Я тот, кто нашёл её голодную и одну в ординаторской в девять вечера, — его голос стал жёстче. — Я тот, кто накормил её, искупал, уложил спать. Я тот, кто пытался дозвониться до тебя четыре часа. А ты — главный врач, мать, которая забыла, что у неё есть ребёнок! — Не смей меня учить! — заорала она. — Я не забыла! У меня была операция! Я спасала жизнь! — А я спас твоего ребёнка от голода и страха! — он повысил голос, шагнул к ней. — Ты хоть представляешь, что с ней было бы, если бы я не зашёл в ординаторскую? Если бы она вышла в коридор и потерялась? Если бы кто-то чужой её увидел? Павлова замерла. Её лицо побелело, губы задрожали. — Не смей, — прошептала она. — Не смей меня пугать. — Я не пугаю, — он вдруг устало выдохнул, провёл рукой по лицу. — Я просто хочу, чтобы ты поняла. Я не враг. Я хотел как лучше. И да, я не имел права. Но я не мог оставить её там. Не мог. Она смотрела на него, тяжело дыша, и постепенно ярость уходила, оставляя место чему-то другому. Страху. Усталости. Пониманию. — Где она? — спросила тихо. — В детской. С Ильёй. Она прошла в комнату, осторожно открыла дверь. Марьяша спала, раскинувшись поперёк кровати, одна рука обнимала зайца, другая — Илью, который тоже спал, приоткрыв рот. Они были похожи на двух котят, которые наконец-то нашли тепло. Павлова стояла на пороге, смотрела на дочь, и вдруг слёзы, которые она сдерживала весь день, хлынули потоком. Она закрыла лицо руками, вышла в коридор, прислонилась к стене. — Ир, — Лазарев подошёл, но не коснулся. — Прости. Я не хотел… — Не надо, — прошептала она. — Не надо извиняться. Это я… я виновата. Я не проверила, не убедилась, что она с кем-то. Я думала, операция быстрая, а она… она целый день голодная. Одна. — Она всхлипнула. — Я ужасная мать. — Ты не ужасная, — твёрдо сказал он. — Ты усталая. Ты одна. Ты делаешь всё, что можешь. Но иногда даже железной леди нужна помощь. Она подняла на него заплаканные глаза: — Я не умею просить помощи. — Я знаю. Поэтому я помогаю без спроса. И буду помогать. Хочешь ты этого или нет. Она хотела сказать что-то резкое, но не смогла. Потому что он был прав. И потому что за его словами стояло что-то большее, чем просто соседская вежливость. — Забери её, если хочешь, — сказал он мягче. — Илья не проснётся. — Пусть спит, — ответила Павлова, вытирая лицо. — Я приду утром. Если ты не против. — Я не против, — он почти улыбнулся. — Хочешь чаю? — Хочу, — неожиданно для себя сказала она. — И покрепче. *** Чай они пили молча. Лазарев не задавал вопросов, не лез с утешениями — просто сидел напротив и смотрел, как она сжимает кружку обеими руками. Её пальцы всё ещё дрожали. — Ты как? — спросил он, когда она допила. — Нормально, — ответила она, ставя кружку. — Спасибо. За чай. И за Марьяшу. Я была не права. — Была, — согласился он. — Но я тоже был не прав. Нельзя так — забирать ребёнка, даже с благими намерениями, не предупредив. — Ты предупредил. Записка. Смс. — Не дошли, — он вздохнул. — Я звонил. Телефон был недоступен. — Знаю. В операционной глушилка. Она встала, прошла к двери. — Ир, — окликнул он. — Может, останешься? Диван раскладной, чистый. — Нет, я домой. Мне нужно… побыть одной. Он не стал настаивать. Вышел проводить, открыл дверь в тамбур. — Спокойной ночи, соседка. — Спокойной ночи, Кость. Она перешла порог своей квартиры, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Дрожь, которая немного утихла за чаем, вернулась с новой силой. В квартире было темно и тихо. Слишком тихо. Без Марьяши, которая всегда что-то говорила, пела, шуршала, здесь было пусто. Пусто и холодно, хотя батареи работали. Она прошла в детскую, села на кровать, погладила подушку, где ещё сохранился запах дочки — молочный, тёплый, родной. И вдруг поняла, что не может дышать. Воздух закончился. Она схватилась за горло, встала, попыталась сделать вдох — но лёгкие не слушались. Сердце колотилось где-то в ушах, перед глазами поплыли круги. Паническая атака. Она знала это состояние — оно приходило после того, как она чуть не вскрыла себе вены в душевой частной клиники, после выкидыша, после смерти Брагина. Но сейчас оно было другим — более острым, более реальным. Она вышла в коридор, опираясь о стены, дошла до прихожей, открыла дверь — не закрыла её, только притворила. Свежий воздух из тамбура немного помог, но ноги подкосились, и она сползла по стене на пол, обхватив колени руками. — Не надо, — шептала она. — Не надо, пожалуйста. Я не могу. Я не могу. Она не знала, сколько так просидела. Минуту. Десять. Вечность. И вдруг дверь открылась. Лазарев стоял на пороге. Он, видимо, услышал шум через стенку или просто почувствовал — неважно. Он увидел её, сидящую на полу, дрожащую, с пустыми глазами, и понял всё без слов. — Ир, — он опустился рядом, не касаясь. — Ир, посмотри на меня. Она не могла. Она смотрела в пол, пытаясь поймать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. — Смотри на меня, — его голос стал твёрже, но не грубо. — Ира. Смотри сюда. Она подняла глаза. Его лицо было близко — спокойное, сосредоточенное. Голубые глаза, которые она раньше замечала только в ссорах, сейчас смотрели на неё с чем-то, похожим на нежность. — Дыши со мной. Вдох. Раз-два-три. Выдох. Раз-два-три-четыре. Давай. Она попыталась. Получилось не сразу — лёгкие горели, горло сжималось. Но он терпеливо считал, смотрел в глаза, и постепенно ритм выровнялся. — Молодец, — сказал он, когда она наконец сделала полный вдох. — Ещё раз. Вдох. Выдох. Она повторила. Потом ещё. И ещё. Когда дыхание восстановилось, она почувствовала, что вся дрожит. Холодно. Ей было невыносимо холодно. — Кость, — прошептала она. — Я… — Не надо ничего говорить, — он осторожно, как будто боясь спугнуть, взял её за руки. Ледяные. — Ты замёрзла. — Я испугалась, — выдохнула она. — Я подумала… если бы с ней что-то случилось… если бы я её потеряла… — Не потеряла, — он сжал её ладони. — Она спит у меня. С Ильёй. С ней всё хорошо. — Я знаю, — всхлипнула она. — Я знаю. Но я не могу… не могу дышать. Всё время не могу. — Ир, — он отпустил её руки и вдруг, не спрашивая разрешения, подхватил её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой для женщины, которая держит на плечах целый институт. — Идём. Он занёс её в свою квартиру (дверь напротив так и осталась открытой), прошёл в гостиную, сел на диван и усадил её к себе на колени. Обхватил руками, прижал к груди. — Дыши, — сказал он, и его голос звучал где-то над ухом. — Я здесь. Всё хорошо. Ты не одна. Она не сопротивлялась. Не могла. Силы кончились, броня треснула, и под ней оказалась обычная женщина, которая боялась за своего ребёнка, которая не спала двое суток, которая потеряла любимого и так и не научилась отпускать. — Я не могу их потерять, — прошептала она, уткнувшись лицом ему в плечо. — Марьяшу. Я не переживу. — Не потеряешь, — он гладил её по спине, медленно, успокаивающе. — Я не дам. — Ты не можешь обещать. — Могу, — твёрдо сказал он. — Потому что я буду рядом. Всегда. Ты хочешь этого или нет. Она хотела возразить, но вместо этого разрыдалась. Громко, навзрыд, как не плакала со смерти Брагина. А он сидел, обнимал её и ждал, пока слёзы не иссякнут. Прошло много времени. Она не знала, сколько — может, полчаса, может, час. Когда слёзы кончились, она почувствовала, что её тело расслабилось, будто кто-то выключил внутренний мотор. Усталость навалилась такой тяжестью, что веки закрывались сами. — Ир, — тихо позвал Лазарев. — Ты не уснула? — Нет, — пробормотала она, хотя дрема уже накрывала её тёплой волной. — Иди спать. Я на диване. — Я не могу, — прошептала она. — Я не хочу быть одна. Он помолчал. Потом сказал: — Тогда спи здесь. Я посижу с тобой. Она не ответила — только кивнула. Он осторожно уложил её на диван, накрыл пледом, сел рядом, на полу, прислонившись спиной к дивану. — Не уходи, — попросила она, уже проваливаясь в сон. — Не уйду, — пообещал он. И сдержал слово. *** Она проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Нежно, медленно, как мама в детстве, когда она болела. — Мам? — прошептала она спросонья. — Нет, — тихо ответил голос. — Это я. Костя. Она открыла глаза. Светило утро, солнце пробивалось сквозь занавески. Лазарев сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и его рука лежала на её голове. Он, видимо, тоже задремал, и рука просто соскользнула. Она не отодвинулась. — Сколько времени? — спросила хрипло. — Полвосьмого. Дети ещё спят. — Мне нужно на работу. — Можешь не идти? — спросил он, и в его голосе было что-то, чего она раньше не слышала. — Не могу, — ответила она. — Но могу опоздать. Она села, поправила волосы. Посмотрела на него. Он выглядел усталым — под глазами круги, щетина за ночь стала гуще. Но в его взгляде было что-то новое, тёплое, от чего у неё внутри что-то дрогнуло. — Спасибо, — сказала она. — За всё. — Не за что, — он улыбнулся. — Ты как? — Лучше. Намного лучше. — Может, поговорим? Не сейчас. Потом. — Потом, — согласилась она. — Когда-нибудь. Она встала, прошла в ванную, умылась. Нашла запасную зубную щётку (у Лазарева, похоже, был запас на случай апокалипсиса). Привела себя в порядок насколько это было возможно в чужой квартире. Когда вышла, Марьяша уже проснулась и сидела на кухне с Ильёй, уплетая оладьи. — Мама! — закричала она, увидев Павлову. — А мы с Ильёй вчера космический корабль построили! И дядя Костя читал сказку! А потом я уснула! А ты пришла? — Пришла, Шунь, — Павлова обняла дочь, прижала к себе, вдохнула её запах. — Пришла. И больше я тебя одну не оставлю. Обещаю. — А дядя Костя сказал, что ты устала. Что тебе нужно отдыхать. — Дядя Костя прав, — она взглянула на Лазарева, который стоял в дверях, прислонившись к косяку. — Он часто бывает прав. Даже когда я не хочу это признавать. — Я запишу эту фразу и повешу на видном месте, — усмехнулся он. — Попробуй только, — пригрозила она, но без обычной язвительности. — Ладно, собирайся, Шуня. Нам в садик. — А можно я ещё с Ильёй поиграю? — Марьяша сделала щенячьи глаза. — Можно, — ответила Павлова. — Сегодня вечером. А сейчас — садик. — Ура! — девочка спрыгнула со стула, чмокнула маму в щёку, потом подбежала к Лазареву, обняла его за ноги. — Спасибо, дядя Костя! Вы самый лучший! Она убежала одеваться. Лазарев посмотрел на Павлову: — Она у тебя молодец. — Знаю, — Павлова подошла к нему, остановилась в шаге. — Кость, я… — Не надо, — он покачал головой. — Ты уже сказала спасибо. Всё остальное — потом. — Хорошо, — она кивнула. — Потом. Она вышла, забрала Марьяшу, перешла в свою квартиру. Через час они уже были в Склифе — Павлова на планерке, Марьяша в садике. День шёл своим чередом. Операции, обходы, отчёты. Лазарев на планерке был подчёркнуто корректен, не спорил, не заводился. Павлова заметила это, но ничего не сказала. Только один раз, когда он проходил мимо в коридоре, она чуть задержала на нём взгляд. Он ответил тем же. Нина, наблюдавшая эту сцену, шепнула Марине: — Что-то между ними произошло. — Что? — спросила Марина. — Не знаю, но что-то. Она сегодня другая. Мягче. — Дай угадаю: Лазарев забрал вчера Марьяшу к себе, они поругались, а потом помирились? — Откуда ты знаешь? — Нина округлила глаза. — Я работаю в нейрохирургии, — усмехнулась Марина. — Там учат логике. *** Вечером Павлова забрала Марьяшу из сада, они поехали домой. Девочка всю дорогу рассказывала, как они с Ильёй будут строить новый космический корабль, потому что старый разобрали, чтобы сделать из него робота. — Мам, а можно мы сегодня к дяде Косте пойдём? — спросила Марьяша, когда они заходили в подъезд. — Можно, — ответила Павлова. — Но сначала ужин дома. А потом в гости. — Ура! — Марьяша запрыгала у лифта. — Я ему рисунок подарю! Я нарисую ракету! И нас всех! Маму, дядю Костю, Илью и меня! — А зайца? — усмехнулась Павлова. — Зайца тоже! Он будет космонавтом! Они вошли в квартиру. Павлова поставила сумку, прошла на кухню, открыла холодильник. Внутри, как всегда, было пусто — только яйца, молоко и половина вчерашнего супа. — Шунь, а давай мы пиццу закажем? — предложила она. — С ананасом! — закричала Марьяша. — И с колбасой! — Договорились. Она заказала пиццу, поставила разогреваться суп для первого. Потом написала Лазареву сообщение: «Мы дома. Марьяша хочет прийти в гости. Если не занят, заходите к нам. У нас пицца. Или мы к вам». Ответ пришёл через минуту: «Мы к вам. Через час. Илья тоже хочет. Пирог с яблоками будет?» «Будет», — ответила она и улыбнулась. Улыбнулась, потому что поняла: сегодня она не будет одна. И, может быть, это не так страшно.