Глазами других

Во всём виноват матрас. Да. Шейн был в этом уверен на сто процентов. Всё пошло по наклонной, когда они купили третий матрас. Третий, блять. По одному на каждую кровать — их было две, узкие, студенческие, жутко неудобные. И конечно не предназначенные для двоих взрослых крепких парней. Совсем не предназначенные. Но… Спать на одной из кроватей вместе было проблематично. Вдвоём они просто не помещались. Их плечи не влезали, ноги свисали, локти тыкались в бока, и каждое утро кто-то обязательно жаловался на затекшую шею или сведённую спину. Но даже мысли спать раздельно не было. Никогда. Как-то само собой получилось, что они засыпали рядом. Илья говорил, что с Шейном высыпается лучше. А Шейн знал что без Ильи кровать была холодной, пустой, неправильной. Даже дома. И теперь когда они гостили в Оттаве, у родителей Шейна, в его старой детской комнате, где стены помнили его подростковые сны. Они всё равно спали вместе. Тесно прижимались на узкой кровати, потому что по-другому уже не могли. Это стало привычкой. Ритуалом. Когда они вернулись в общагу, Илья, плюнув на все просто сдвинул их кровати на середину комнаты. Кровать к кровати. Край к краю. Взял и сдвинул, даже не спросив. Просто сделал. Сделал так, как должно быть. А Шейн посмотрел на него, на эти сдвинутые кровати, и принялся заделывать появившийся зазор между ними. Потому что щель была неправильной. А они — правильными. И всё было отлично. Почти. До тех пор, пока в середине ночи кровати не разъехались в стороны — скользкие ножки на старом линолеуме не держались. Плед, который они накидывали сверху, чтобы скрыть стык, забился куда-то в щель между ними, и к утру Шейн обнаружил себя на самом краю, свесившим одну ногу почти до пола, а Илью — рядом. Тесно прижавшимся. Их тела соприкасались от плеч до колен, и даже в этой неудобной позе, даже на краю пропасти, Шейн чувствовал его тепло. Илья был здесь. Он всегда был здесь. Тогда они переместили кровати к стене, чтобы был упор хотя бы с одной стороны. Стало лучше. Но щель никуда не делась, как бы они её ни заделывали — пледами, полотенцами. Щель оставалась. Она чувствовалась. Она жрала их сон. Она вгрызалась в спины, в бока, в настроение. Поэтому и появился третий матрас. Новомодный, гибкий, в вакуумной упаковке. И он — просто мечта — взял и перекрыл эту дурацкую пропасть между их кроватями. Ах, какой это был кайф — словами не описать. В первую ночь они выспались так, как не высыпались никогда. Новый матрас лежал поверх старых, скрепляя их воедино, стирая границу. Тесно прижавшись друг к другу — потому что на новом матрасе места стало больше, но они всё равно жались. Привыкли. Им было так удобно. Так правильно. Шейн просыпался и чувствовал, что Илья рядом. Тепло. Спокойно. Хорошо. Пока организм Шейна не дал сбой. Вернее, не так. Разве утренний стояк — это сбой? Нет. Это физиология. Естественный процесс. Ничего постыдного. Но в то утро всё пошло не по плану. Шейн плавал где-то на границе между сном и явью — в той тёплой, липкой полудрёме, где время течёт медленно, а тело слушается только самых глубинных желаний. Тело расслабилось, размякло, потеряло все границы. Ему было хорошо. Настоящее, безотчётное, первобытное удовольствие охватило его — тёплое, тягучее, как мёд, как расплавленный янтарь. Кажется, он видел что-то эротическое — сон, полуявь, неважно. Или просто чувствовал. Он тёрся о тёплое, крепкое тело рядом — медленно, неосознанно, как делают это только во сне, когда совесть не успевает вставить свои пять копеек. Распалял желание. Вдыхал жар его кожи. Оплетал руками, уткнувшись лицом в шею. Шею Ильи. Чёрт. Шейн распахнул глаза. Илья. Рядом. Илья. Не во сне. Наяву. И он всё ещё трётся о него, всё ещё прижат, всё ещё… Он даже не мог отсрочить неизбежное. Не успел. Не смог. Крепкие руки прижали его к тёплому боку ещё сильнее, будто чувствуя, что он пытается отстраниться, будто не хотели отпускать. И Шейн с глухим, сдавленным стоном — горловым, почти болезненным — кончил. Тело содрогнулось мелкой, судорожной дрожью, выгибаясь, подрагивая, не слушаясь. А он стонал, не в силах ничего сделать, прижимаясь к телу Ильи, вжимаясь, прячась, умирая от стыда, который накрывал его горячей, липкой волной. — Блять, — выдохнул он. Хрипло, с надрывом, голос сорвался. — Шейн? — голос Ильи был сонным, хриплым, он ещё не понял, что, блять, произошло. В нём было удивление, но не отвращение. Пока. Шейн знал — оно придёт. Сейчас. Через секунду. Он всё испортил. Испортил их дружбу. Он только что потерял своего лучшего друга. Единственного человека, которому доверял больше, чем кому-либо. Он попытался вырваться — резко, отчаянно, как зверь, попавший в капкан. Отдёрнуться, сбежать — куда угодно, хоть сквозь стену, лишь бы не видеть лица Ильи, когда тот поймёт. Но руки Ильи держали его — не больно, но крепко, уверенно, не давая сбежать. — Илья… — прошептал он, всё же вырываясь. Отполз к краю кровати, свернулся в комок, спиной к Илье, поджал колени к груди, стараясь стать маленьким, незаметным, несуществующим. Когда тепло тела Шейна покинуло его — резко, как обрывок нити, — Илья нахмурился во сне. Потянулся, ища ушедшее тепло. Его рука коснулась собственного бедра. Оно было влажным. Липким. Тёплым. От спермы Шейна. Илья открыл глаза. Посмотрел на свою руку. На бедро. Намокшая ткань боксеров прилипла к коже. Потом перевёл взгляд на Шейна — сжавшегося в комок на краю кровати, дрожащего, красного, с веснушками, проступившими ярче обычного. Шейн смотрел на это всё широко открытыми глазами. Не моргал. Не дышал. Боже, ему так жаль. На том месте, где он лежал, на простыне, на пледе, на всём — расплывалось влажное позорное пятно. Оно увеличивалось прямо на глазах, впитываясь в ткань, напоминая о том, что случилось. Что он сделал. — Шейн, детка, — позвал его Илья, ловя его взгляд. Голос мягкий, спокойный — как всегда, как будто ничего не случилось. Как будто его бедро не было мокрым от спермы лучшего друга. — Я… — Шейн посмотрел на свои боксеры. Илья тоже туда посмотрел. Позорное влажное пятно расплывалось по светлой ткани. Опадающий член. Всё это было так отвратительно, так неправильно, так стыдно, что Шейн хотел провалиться сквозь землю. Блять. Шейна обуял стыд. Липкий, горячий, невыносимый. Он покрылся красными пятнами позора, отчего веснушки проступили ещё ярче — рыжие пятна на бледной коже, как следы ожога. Щёки горели, уши горели, шея горела. Казалось, он горел заживо, и никто не мог его потушить. Илья попытался подняться за ним, протягивая руку — спокойно, без резких движений, как к раненому зверю, которого нельзя спугнуть. Его пальцы почти коснулись плеча Шейна. А Шейн сбежал. Слетел с кровати, путаясь в простынях, наступил на край пледа, поскользнулся, но удержался на ногах. И метнулся в ванную, не оглядываясь, боясь увидеть в глазах Ильи то, что его убьёт. *** Он был таким грязным. Боже. Таким… человеком, который портит всё, к чему прикасается. Он только что потерял Илью. Потерял навсегда. Какой ужас. Илья больше не захочет дружить с ним. Не захочет спать в одной кровати. Не захочет даже смотреть в его сторону. Шейн был готов расплакаться — по-настоящему, по-детски, взахлёб. В горле стоял тугой, болезненный ком, глаза щипало, дыхание перехватывало, и каждую секунду казалось, что он вот-вот развалится на части. Он посмотрел на себя в зеркало. Бледный, как полотно. Красные пятна на щеках — неровные, воспалённые, позорные. Глаза блестят — то ли от паники, то ли от слёз, то ли от того и другого сразу. Он выглядел как жалкое, никчёмное подобие человека. И готов был разбить отражение. Просто взять и разбить — кулаком, лбом, чем угодно, — чтобы не видеть. Он стащил с себя трусы — дрожащими, непослушными пальцами, путаясь в резинке, дёргая ткань так, что она чуть не порвалась, — и с силой швырнул их в мусорную корзину. Как несмываемое пятно позора. Как доказательство его падения. Прямо в корзину, не глядя. И залез под душ. Включил воду на полную — ледяную, обжигающую холодом, чтобы прийти в себя, чтобы смыть эту грязь, этот стыд, эту ошибку. Он не мог быть таким грязным. Не мог. Вода хлестала по голове, по плечам, по спине, смывая пот, смывая следы, смывая его самого. Он стоял, прижавшись лбом к холодному кафелю, и чувствовал, как дрожь сотрясает тело. Не от холода. От унижения. За всеми этими переживаниями — паника, стыд, желание провалиться сквозь землю — он не закрыл дверь. Не запер её на замок. Даже не подумал об этом. Не услышал шагов. Не заметил, как скрипнула дверь. И Илья, который не мог оставить его одного в таком состоянии — просто шагнул внутрь. Без стука. Без разрешения. Потому что он знал — если спросит, Шейн скажет «нет». А Шейну сейчас нельзя было оставаться одному. Душевая кабина явно не была предназначена для двоих. Тесная, узкая, пластиковая, с вечно забивающимся сливом и дверцей, которую вечно заедало. Но Илья вошёл. Обнажённый. Спокойный. Как будто имел на это полное право. Видя, как Шейн паникует и готов сбежать куда угодно — хоть в окно, хоть сквозь стену, хоть в самое пекло, лишь бы не видеть лица Ильи, — Илья перекрыл ему все пути к отступлению. Просто встал между ним и дверью. Широкие плечи, расслабленная поза. Взгляд спокойный, почти скучающий. Как будто они не в душе, как будто Шейн не кончил на него только что во сне, как будто ничего особенного не произошло. — Не так быстро, детка. Шейн отвернулся. Не мог смотреть. Прижался лбом к холодному кафелю — мокрому, скользкому, с мелкими трещинками в затирке. Позволил воде смыть остатки его позора. Смыть эту липкую, горячую волну стыда, которая накрывала его с головой. У него что-то горячо сжалось внутри — там, в груди, в горле, в солнечном сплетении, — не давая вдохнуть, не давая выдохнуть, не давая думать. — Шейн… — Я не могу. Я готов провалиться сквозь землю. Мне так жаль… Илья, так жаль… — простонал Шейн, чувствуя, как краска заливает лицо. Голос дрожал, срывался, ломался. Он готов был разрыдаться — прямо здесь, под струями воды, как маленький, как тот пятилетний мальчишка, который разбил коленку и не знал, куда деть боль. — Солнышко… — Илья шагнул ближе. Вода окатывала их обоих, но он, кажется, не замечал ни холода, ни жара. — Всё хорошо. Посмотри на меня, малыш. Тело Холландера застыло от напряжения. Каждая мышца — камень. Каждый сустав — на замке. Сердце — бешеный барабан, отбивающий сумасшедший ритм где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Детка, тише… — мягко продолжил Розанов, подходя ещё ближе, хотя куда уже. В тесной душевой кабине и так не развернуться — их плечи соприкасались, бёдра почти соприкасались, каждое движение отзывалось эхом по кафелю. Вода хлещет сверху, а воздух такой, что нечем дышать. Шейн больше не мог смотреть. Он зажмурился — крепко, до белых точек перед глазами, — когда рука Ильи прикоснулась к его шее. Лёгкая. Осторожная. Горячая. Тело стало непослушным, мышцы отказались подчиняться, а сердце забилось так, что, казалось, рёбра треснут. — Почему же ты решил, что должен просить прощения за это? — голос Ильи — низкий, спокойный, без тени осуждения. — Ты мог бы просто попросить, и я позаботился бы об этом. Другая рука погладила его по щеке. Большой палец очертил контур губ — медленно, чувственно, спрашивая разрешения. Шейн задрожал. Всем телом. Мелко, крупно, как в лихорадке. Он пытался вспомнить, как нужно дышать, но лёгкие отказывались, лёгкие забыли свою работу. Он открыл рот — и всхлипнул. Ощутил призрачный вкус кожи Ильи на губах. Солоноватый. Живой. Теплый. Это было неправильно. Они были друзьями. Лучшими друзьями. Шейн понимал, насколько это неправильно — хотеть парня, которого он долгое время называет лучшим другом. Понимал, насколько неправильно каждую ночь закрывать глаза, прикасаться к своему члену и представлять, что его ласкают руки Ильи. Или его рот. Потому что он представлял. Илья пробрался в его голову — да так и остался там, въелся в сознание, как заноза, которую невозможно вытащить. Когда Шейн дрочил, и образы мелькали в голове — случайные парни, девушки, лица без имён, — Илья всегда появлялся. Всегда. Вытеснял других. Затмевал их. Оставался единственным. Единственным, кто имел значение. Понимал, насколько неправильно желать опуститься на колени между ног друга и ощутить во рту его вкус. Его запах. Его тяжесть на языке. Желать этого так сильно, что сводило зубы, что руки дрожали, что член твердел от одной только мысли. Шейн открыл глаза. Смотрел на губы Ильи. Не мог оторваться. Ни на миллиметр. Ни на секунду. Эти губы — чуть приоткрытые, розовые, с едва заметной трещинкой посередине, которую хотелось зализать. Эти губы, которые говорили его имя так, как никто другой. — Я мог бы помочь, — промолвил вкрадчиво Илья, глядя на розовые, приоткрытые губы Шейна. Голос — низкий, тягучий, обволакивающий. — Губами. Или руками. Как ты захочешь. Их взгляды встретились. Вода стекала по лицам, по шеям, по сплетённым телам, смывая страх, смывая стыд, смывая всё, что было между ними неправильным. Шейн смотрел в глаза Ильи — тёмные, спокойные, без тени насмешки, без капли отвращения, — и не мог вымолвить ни слова. Горло сжалось, язык прилип к нёбу. А потом он прошептал. Тихо. Почти беззвучно. Одними губами. — Пожалуйста. И в голосе его не было сомнений. Ни капли. Только утверждение, которое ждало подтверждения. Только отчаянная, почти болезненная надежда. Шейн откинул голову ему на плечо — полностью, безвольно, доверчиво, — и другого разрешения Илье не требовалось. Он ждал этого, хотел этого, боялся этого. Илья не стал медлить. Он начал посасывать и покусывать шею — жадно, но не грубо, оставляя влажные следы, затем зализывал помеченное место языком, успокаивая, заботясь. Его тёплое влажное дыхание смешивалось с паром, обжигало кожу, заставляло мурашки бежать по спине. Под струями воды стало чертовски жарко — не от температуры, от него. Илья был таким горячим, таким живым, а тело — твёрдым. Шейну хотелось, чтобы он двигался быстрее. Жестче. Глубже. Чтобы стёр эту грань между «друзьями» и «чем-то большим». Поэтому он запустил пальцы в его густые волосы — влажные, спутанные, пахнущие их общим шампунем, — сжал их в кулак, давая понять, что готов ко всему. Ко всему, что бы Илья ни захотел. Ко всему, что бы ни случилось. Шейн опустил глаза — не от стыда, нет, уже не от стыда, а от полноты чувств, от того, что происходящее было слишком ярким, чтобы смотреть прямо. Он целиком положился на Илью. Отдал себя. Доверился. Похоже, Илье очень нравилась его кожа — он пробовал её на вкус снова и снова, прихватывал губами, кусал за шею, за плечи, за ключицы, ставя отметины. Шейн чувствовал их. Видел. Светлая голова прижималась к его бледной коже, грубый, широкий рот оставлял лиловые засосы — как клейма, как подписи, как обещания. Шейн шумно вздохнул, когда зубы Ильи царапнули его подбородок — не больно, а щекотно, остро, возбуждающе, — и Илья потёрся об него своим твёрдым, набухшим членом. Скользнул бедром между его ног, прижался так, что Шейн почувствовал каждую линию, каждый изгиб, каждый миллиметр. — Тебе нравится? — спросил Илья. Голос низкий, хриплый, почти прожжённый желанием. — Да… — выдохнул Шейн. Это «да» вырвалось из самого нутра, из того места, где не было ни стыда, ни сомнений. Ему нравилось. Всё. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Его глаза сами собой закрылись, когда Илья впился в местечко, где шея переходила в плечо — то самое уязвимое место, которое Шейн всегда инстинктивно прикрывал рукой. Сейчас он не прикрывал. Сейчас он подставлялся. И Шейн издал странный звук — что-то среднее между стоном, вздохом и «да». Возбуждающий, эротичный звук, от которого у самого Шейна закружилась голова. Он издал его снова, когда его напряжённый член возбуждённо запульсировал в такт сердцу, а губы, зубы и язык Ильи продолжали ласкать чувствительную кожу на его горле — мучительно медленно, сладко, бесконечно. Шейн потёрся об Илью задом, и на этот раз застонал уже сам Илья. Глухо, гортанно, срываясь на рык. Крепкие бёдра притиснули Шейна к стене душевой — кафель холодный, но Шейну было всё равно. Внутри горело. Илья был твёрдым, осторожным и таким, черт возьми, идеальным — именно тем, что было нужно Шейну. Тем, о чём он боялся даже мечтать. Ему хотелось узнать, каково будет почувствовать его внутри. Не руками. Не губами. А так — глубоко, полно, до хруста в костях. Он хотел Илью. Всего. Без остатка. И это желание было таким сильным, что у него темнело перед глазами. Губы Ильи скользнули выше. Он поцеловал Шейна в подбородок — коротко, почти невесомо, — задержался, приоткрыв рот, будто пробуя его кожу на вкус. Потом скользнул рукой по груди Шейна, провёл по соску, ущипнул — не больно, а чувственно, заставляя Шейна выгнуться навстречу. Ладонь с шеи исчезла, и Илья погладил Шейна по щеке, по подбородку, по нижней губе — и нежно надавил пальцем на его губы. Не спрашивая. Не сомневаясь. — Открой рот, — тихо приказал Илья. Голос низкий, вкрадчивый, не терпящий возражений. О да. Шейн подчинился. Ему хотелось этого. Пальцы. Члены. Губы. Язык. Хотелось почувствовать тяжесть, тепло, вкус. Хотелось отдать контроль. Хотелось, чтобы им управляли. И сейчас он глубоко втянул шершавый большой палец Ильи, посасывая его, облизывая, жалея только о том, что это не член. Его член. Который он так хотел почувствовать во рту. Этот звук — глухой, гортанный рык Ильи — прошёл по телу Шейна электрическим разрядом, заставил каждый нерв отозваться, каждую мышцу сжаться. Илья опустил вторую руку, сомкнул пальцы вокруг члена Шейна и начал гладить — ритмично, с силой, сжимая в такт своим движениям. Шейн не останавливался. Его рот был занят — он ласкал палец Ильи языком, губами, нёбом, посасывал, втягивал в себя, снова и снова, будто это был не палец, а то, чего он так жаждал. Он мог бы делать это вечно. Мог бы опуститься на колени прямо здесь, под струями воды, взять в рот член Ильи, чувствовать, как тот пульсирует на языке, как наполняет рот. Глотать. Не останавливаться. Никогда. Ладонь Ильи сомкнулась вокруг его члена — крепко, уверенно, и по телу Шейна тут же пробежала дрожь. От позвоночника к пальцам ног, от затылка к пяткам. Внутри всё закричало от нетерпения — хотелось упасть на колени прямо здесь, под струями воды, и взять Илью в рот. Самому. Сделать это. Не ждать. Но губы Ильи оторвались от него. Он оставил рот Шейна — медленно вытащил палец, неохотно, будто тоже не хотел останавливаться. И — к разочарованию Шейна, почти к боли — разжал пальцы на его члене. — Илья, — выдохнул Шейн. Голос сорвался, прозвучал жалко, умоляюще, как у ребёнка, который боится, что у него отнимут самое дорогое. Он решил — Илья передумал. Сейчас начнутся извинения. Сейчас он скажет, что это была ошибка. Что они просто друзья. Что так нельзя. Шейн приготовился к отказу — стиснул зубы, сжался внутренне, ожидая удара. Ну давай. Скажи что-нибудь. Что угодно. Только не молчи. Вместо этого Илья резко, властно развернул его к себе — даже не спросив, даже не дав времени опомниться. Сжал подбородок пальцами, заставил смотреть в глаза. Не больно, но крепко — так, что Шейн не мог отвернуться. Он с трудом устоял на ногах — кафель был скользким, голова кружилась, в ушах шумело. Но он стоял. Потому что Илья держал его. И смотрел. Своими спокойными, тёмными, всезнающими глазами. В которых не было ни капли сомнения. Шейн не мог вымолвить ни слова. Только смотрел на Илью, только дышал — тяжело, прерывисто, — и чувствовал, как внутри всё переворачивается от одного только звука его голоса. От того, как спокойно, как уверенно он говорит эти слова. Будто знает о Шейне всё. Будто читает его мысли. Будто уже видел его на коленях. — Не торопись, — тихо сказал Илья, поглаживая большим пальцем его нижнюю губу. — Ты получишь всё, что хочешь. Я обещаю. Но сначала, я собираюсь тебя поцеловать. Это был вовсе не вопрос. Не просьба. Не мольба. Утверждение. Факт. Шейн знал — Илья в любом случае это сделает. Сейчас. Здесь. Под струями воды, которые смывали с них всё лишнее — стыд, страх, сомнения. И плевать, что они в душе. — Да, и чего ты ждёшь? — выдохнул Шейн. Голос дрожал, срывался, но в нём не было страха. Только жадное, нетерпеливое «скорее». Губы Ильи дрогнули в усмешке — той самой, от которой у Шейна подкашивались колени, — а потом его рот накрыл рот Шейна. Не нежно. Не бережно. А так, как будто он ждал этого годами. Илья снова превратился в агрессора — того самого, который брал, а не просил. Он обхватил лицо Шейна ладонями, прижал большие пальцы к скулам, удерживая на месте, не давая отстраниться, не давая сбежать. Его язык лизнул губы Шейна — медленно, дразняще, уговаривая рот открыться, чтобы он мог попробовать его на вкус. Чтобы наконец-то узнать, каков Шейн изнутри. Шейн приоткрыл рот. И Илья ворвался внутрь. Их зубы клацнули — небрежно, по-живому, — но никто из них не обратил на это внимания. Шейн обеими руками вцепился в его твёрдые ягодицы — он был возбуждён до предела, но понимал, что нужно за что-нибудь держаться, пока Илья зацеловывает его до головокружения. До потери сознания. До того, что мир перестанет существовать. Это был их первый поцелуй. Настоящий. Не в щёку. Не «спасибо за игру». Не дружеский. А тот, от которого ноги становятся ватными, а в голове — звонкая, ослепительная пустота, заполненная только одним именем. Илья. Илья. Илья. Поощряя Илью собственными движениями — языком, губами, тихими стонами, — Шейн был вознаграждён, когда тот снова застонал. Глухо, гортанно, отчаянно. Его язык проник глубже в рот Шейна — уверенно, властно, трахая его рот так, как будто это был не поцелуй, а обещание. Пальцы зарылись в волосы Шейна — потянули, сжали, зафиксировали голову в нужном положении, — пока Илья с неприкрытым, почти звериным отчаянием целовал его. Он прижал Шейна к стене душевой — холодный кафель обжёг спину, но Шейн не почувствовал ничего, кроме жара. Илья раскидал его ноги в стороны бедром и стал тереться своим членом о его. Шейн исступлённо толкался навстречу, тяжело дыша, задыхаясь, почти теряя контроль. Он не мог думать. Не мог дышать. Мог только чувствовать — как язык Ильи двигается в его рту, как его бёдра прижимаются к его бёдрам, как его сердце бьётся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Илья был полностью возбуждён, Шейн чувствовал, как твердеет член Ильи, как он пульсирует в такт его собственному. Но ему хотелось большего. Сжать в руке. Попробовать на вкус — не пальцы, не шею, а его член. Хотелось опуститься на колени и взять его в рот. Хотелось, чтобы Илья вошёл в него — глубоко, полностью, до крика. И до безумия хотелось кончить. Прямо сейчас. Прямо здесь. В его руках. Под его губами. Илья оторвался от его губ на секунду — только чтобы выдохнуть, только чтобы посмотреть в глаза Шейна, только чтобы прошептать, касаясь губами его губ: — Ты такой сладкий, малыш. Шейн просунул руку между ними — сквозь потоки воды, сквозь пар, сквозь это безумие, — и нащупал его. Толстого. Твёрдого. Пульсирующего в такт его собственному сердцу. Боже, он так хотел, чтобы Илья кончил на него. Хотел чувствовать его горячую сперму на своей коже, смешанную с водой, хотел знать, что сделал это сам. Илья выругался — коротко, смачно, по-русски, — отстранился на секунду, позволяя Шейну ласкать его. Его глаза потемнели, зрачки расширились, дыхание сбилось. Шейн крепко сжал его член — точь-в-точь, как нравилось ему самому, — и начал размеренно двигать рукой, чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая плоть. Рот Ильи снова был на его губах — жадный, голодный, забирающий дыхание, — и Шейн знал, что нужно ещё совсем немного. Знакомое приятное покалывающее ощущение родилось где-то внизу живота, в яичках, и поползло по позвоночнику вверх, к затылку, к вискам. Тяжело дыша, он оторвался от Ильи и, черт, умоляюще застонал: — Пожалуйста… Илья поцеловал его снова — на этот раз так, что перехватило дыхание. Его пальцы скользнули вниз, обхватили член Шейна, и он начал быстро и ритмично двигать рукой — в такт движениям Шейна, в такт их дыханию, в такт воде, которая лилась сверху. Илья оторвался от губ Шейна, давая вдохнуть, и хриплым, низким, почти прожжённым голосом сказал: — Ну давай, малыш. Давай. Ты можешь. Его рука ласкала Шейна — уверенно, сильно, без нежности, но с такой заботой, что у Шейна перехватывало горло. Вода стекала по их сплетённым телам, по животам, по бёдрам, и в голове Шейна стало пусто — ни одной мысли, только ощущения. Илья прошептал: — Боже, какой ты… — прежде чем снова прижаться губами к его губам. Нежно. Шейн, должно быть, дышал слишком часто — лёгкие горели, в груди теснило, — потому что от разрядки в ушах зазвенело, а голова закружилась так, что мир поплыл перед глазами. Ему не хватало воздуха, не хватало места, не хватало Ильи. Его тело содрогалось мелкой, судорожной дрожью, а Илья ловил губами его стоны — каждый, не пропуская ни одного. Шейн кончил первым — прямо в руку Илье: дрожа, пачкая его ладонь, выгибаясь под струями воды, теряя себя на несколько бесконечных секунд. Илья не остановился. Продолжал двигать рукой, медленнее, мягче, выдавливая из него последние капли, не давая опомниться, не давая прийти в себя. А потом Илья прижался к нему вплотную — горячий, твёрдый, весь напряжённый, — и Шейн почувствовал, как горячие капли спермы ударили ему в живот, смешиваясь с водой, стекая по коже, смываясь, исчезая. Они стояли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Вода всё лилась, смывая следы, смывая доказательства, смывая границы между «можно» и «нельзя». Илья отстранился первым. Посмотрел на Шейна — мокрого, раскрасневшегося, с припухшими губами и слипшимися ресницами. Улыбнулся. Нежно. Тепло. По-своему. Той улыбкой, которую Шейн видел только когда он смотрел на него. — Как ты? — спросил Илья. Голос хриплый, но спокойный. — Я… — Шейн сглотнул. Голос сел, прозвучал тонко, почти по-детски. — Я не знаю. — Шейн? — Выдохнул Розанов, и взял его лицо в ладони, заглянув в глаза — внимательно, ища признаки паники, страха, сожаления. Шейн подумал. Секунду. Другую. Выдохнул. Кивнул. — Да. Кажется. В порядке. Илья кивнул, поцеловал его в лоб и взял мочалку, намылил её. И это было так просто. Так естественно. Как будто они делали это всегда. Как будто ничего другого между ними и не было. Провёл по плечам Холландера — широким, крепким, покрытым каплями воды. По груди — по твёрдым мышцам. По животу — плоскому, напряжённому. И Шейн почувствовал, как внутри разливается тепло — не то, от которого хочется плакать, а то, от которого хочется жить. Быть рядом. Не отпускать. Он мыл его, молча. Без лишних слов. Просто забота. Просто «я рядом». Когда вода стала холодной, Илья выключил душ. Вытер Шейна полотенцем — сначала плечи, потом спину, потом грудь. Шейн стоял, не двигаясь, позволяя себя вытирать, как ребёнка. Илья не торопился. Протирал каждую складку, каждый сантиметр кожи. Потом накинул полотенце ему на плечи и вытерся сам — быстро, не глядя. — Давай, детка, — сказал он, беря Шейна за руку. И повёл в комнату. В комнате было полутемно — утренний свет пробивался сквозь шторы, падал на разобранную кровать, на сбитые простыни, на позорное пятно, которое Шейн оставил на простыне. Илья не дал ему застыдиться. Он наспех бросил полотенце на мокрое место — не глядя, как попало, просто чтобы скрыть. Подтолкнул Шейна к кровати. Шейн лёг. На спину. Смотрел в потолок. Илья рухнул на него сверху — тяжело, всем телом, не боясь раздавить. Уткнулся носом в шею, вдохнул, выдохнул. Шейн чувствовал его дыхание — горячее, ровное, живое. Илья поднял голову. Посмотрел на Шейна. — Привет, — сказал он. Просто. Тихо. Как будто они встретились после долгой разлуки. Как будто это утро было началом чего-то нового. Шейн смотрел на него. На его мокрые волосы, на капли воды, стекающие по виску, на губы, которые только что целовали его, шептали его имя. И улыбнулся. — Привет, — ответил он. А потом они лежали в тишине. Влажные, расслабленные, прижатые друг к другу. Илья перебирал волосы Шейна — медленно, рассеянно, как делал всегда, когда думал о чём-то важном. Шейн чувствовал его пальцы на затылке, чувствовал, как тепло разливается по телу, как страх отступает, уступая место чему-то новому, тёплому, пугающему и желанному одновременно. — Шейн, — тихо позвал Илья. — М? — Что ты хочешь попробовать? Шейн замер. Сердце пропустило удар. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, честный, без обходных путей. Что он хочет? Он хотел всего. Хотел Илью. Хотел его руки, его губы, его тело. Хотел узнать, каково это — чувствовать его внутри. Хотел опуститься на колени и попробовать его на вкус. Но сказать это вслух? Сейчас? Когда в голове ещё шумело после того, что случилось в душе? — Я не знаю, — прошептал Шейн. Честно. Потому что врать Илье он не умел. Илья не настаивал. Не спрашивал «как это — не знаешь?». Не давил. Он просто наклонился и поцеловал Шейна. Поцелуй был медленным. Тягучим. Сочным. Илья целовал не торопясь, смакуя, пробуя на вкус. Его губы двигались по губам Шейна мягко, но уверенно, языки встречались, скользили, дразнили. Шейн забыл, как дышать. Забыл, как думать. Забыл, что они только что делали это в душе, что простыня под ними всё ещё влажная, что за окном уже утро. Он чувствовал только Илью. Его вкус. Его тепло. Его дыхание на своей коже. И понял, что опять заводится. Тело отреагировало мгновенно — член начал твердеть, прижимаясь к бедру Ильи, низ живота скрутило знакомым, сладким напряжением. Шейн застонал в поцелуй — тихо, почти неслышно, но Илья почувствовал. Илья всегда всё чувствовал. Шейн не думал. Не анализировал. Не боялся. Он просто перевернул их — резко, неожиданно даже для себя. Илья оказался на спине, с расширенными зрачками, с приоткрытыми влажными губами. — Шейн? — выдохнул он. Шейн не ответил. Его руки сами скользнули вниз — по груди Ильи, по животу, по твёрдым мышцам, напрягшимся под пальцами. Дальше. Ниже. К члену, который уже был твёрдым и горячим. Он обхватил его пальцами. Сжал. Провёл большим пальцем по головке, собирая выступившую каплю смазки. Илья выдохнул — резко, шумно, зажмурился на секунду, а потом открыл глаза и посмотрел на Шейна. Взгляд тяжёлый, тёмный, полный желания и удивления. — Ты уверен? Шейн кивнул. Не мог говорить. Горло сжалось. Он начал двигать рукой — медленно, неуверенно, изучая. Чувствовал, как член Ильи пульсирует в его ладони, как напрягаются мышцы живота, как дыхание становится чаще. Илья не торопил. Не направлял. Лежал, смотрел на Шейна и позволял ему делать то, что он хотел. Шейн смотрел на его лицо — на то, как Илья прикусывает губу, как закатываются глаза, как по шее катится капелька пота, оставшаяся после душа. И чувствовал, как внутри разгорается огонь. — Илья, — прошептал он. — Да, детка? — Я хочу… — Шейн сглотнул. — Я хочу попробовать. — Что именно? Шейн посмотрел на свои пальцы, сжимающие член Ильи. Потом на его глаза. — Твой член. Шейн не думал. Не анализировал. Не боялся. Он просто опустился ниже — скользнул по телу Ильи, чувствуя под пальцами горячую, влажную кожу, напряжённые мышцы, частые удары сердца. Илья смотрел на него сверху вниз — тёмные глаза, расширенные зрачки, приоткрытые губы. В них не было насмешки. Только удивление. Только желание. Только что-то такое, от чего у Шейна внутри всё переворачивалось. — Шейн? — голос Ильи сорвался, прозвучал хрипло. Шейн не ответил. Он смотрел на член Ильи — твёрдый, напряжённый, пульсирующий в такт сердцу. Вкус. Он хотел узнать его вкус. Пальцы дрожали, когда он обхватил основание, провёл языком по губам и наклонился. Первый раз. Впервые в жизни он делал это. С Ильёй. Он лизнул головку — робко, неуверенно, пробуя на вкус. Солоноватый, чуть сладковатый, живой. Илья выдохнул — резко, шумно, закрыл глаза, будто с мыслями собираясь, а потом открыл глаза и посмотрел на Шейна. Взгляд тяжёлый, тёмный, полный желания. — Давай, оближи его, детка, — произнёс Илья, направляя свой член к его губам. Голос низкий, хриплый, прожжённый желанием. Шейн подчинился. Провёл языком по всей длине — снизу вверх, чувствуя каждый миллиметр, каждую вену, каждый толчок пульса. Потом снова. И снова. Вкус становился знакомым, почти родным. Он открыл рот шире и взял головку в губы — мокро, жадно, постанывая от того, как это было правильно. Он начал сосать. Неумело, торопливо, захлёбываясь слюной, кружа языком вокруг головки, пытаясь захватить глубже. Каждый раз, когда член касался нёба, Шейн вздрагивал и издавал этот звук — влажный, жадный, откровенный. — Легче, — Илья придержал его голову, направляя. Пальцы запутались в мокрых волосах, сжались, но не больно — чувственно, контролируя. — Не торопись, ты ещё научишься. Расслышав в его словах обещание, Шейн застонал. Представил, как Илья будет входить в его горло своим большим твёрдым членом — глубоко, ритмично, до слёз, до хрипа. Доставляя себе удовольствие. Используя его рот так, как захочет. И от этой картинки у Шейна перехватило дыхание, член дёрнулся, прижавшись к бедру. Илья вздрогнул. Отстранился — всего на секунду, — и провёл членом по губам Шейна, размазывая слюну и капли смазки, выделившиеся на головке. Медленно. Смакуя. Глядя на то, как блестят его губы, как дрожат ресницы, как щёки горят румянцем. — Ты такой красивый, малыш, — произнёс он хриплым, почти простреленным голосом. По-русски. — Прекрасный. Шейн смотрел на него снизу вверх — мокрый, раскрасневшийся, с припухшими губами и бешено колотящимся сердцем. И знал — он хочет делать это снова. И снова. И всегда. Он снова взял член в рот — глубже, увереннее, чувствуя, как Илья выдыхает его имя, как пальцы сжимают волосы, как тело напрягается в предвкушении. Шейн сосал, облизывал, втягивал щёки, создавая вакуум. Постанывал, захлёбываясь, давился, но не останавливался. Илья гладил его по голове, по щеке, по шее. Шептал: — Так хорошо… Да, детка… Вот так… Каждое слово вплавлялось в кожу, заставляя Шейна стараться ещё больше, ещё усерднее. Он хотел быть хорошим. Хотел, чтобы Илья гордился им. Хотел, чтобы Илья кончил ему в рот. И когда Илья напрягся, выдохнул его имя срывающимся шёпотом и толкнулся бёдрами навстречу, Шейн был готов. Он принял его горячую сперму на язык, на нёбо, проглотил, не моргнув, не поморщившись. Илья откинулся на подушку, тяжело дыша. Грудь вздымалась, глаза были закрыты, пальцы всё ещё гладили волосы Шейна — рассеянно, нежно, будто не могли остановиться. Шейн лежал рядом, прижавшись к его плечу, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание, как уходит напряжение, как мир возвращается на свои места. — Молодец, — прошептал Илья. Голос хриплый, тёплый, почти сонный. А потом он открыл глаза, посмотрел на Шейна — и сказал: — Окей. Ну что ж… С этими словами Розанов поднялся с кровати. Просто взял и встал. Как будто ничего не случилось. Как будто они не занимались только что тем, чем занимались. Как будто Шейн не отсасывал ему мгновения назад. У Шейна отвисла челюсть. Он готов был его прибить. Серьёзно. Схватить подушку и задушить. Или клюшкой — благо, клюшка стояла в углу. Но потом он увидел, как Илья мягко улыбается. Той самой улыбкой — тёплой, чуть виноватой, той, от которой у Шейна внутри всё переворачивалось. — Мудак, — выдохнул Шейн. — Да. Ты только узнал? Тебе нужно что-то ещё? Холландер улыбнулся. Протянул руку, и потянул Илью обратно. Уткнулся носом в его шею, вдохнул знакомый запах — влажную кожу, их общий шампунь и закрыл глаза. — Я хочу ещё, — сказал он. Тихо. — Я знаю, — ответил Илья, поглаживая его по спине. — Будет тебе ещё. Я бы тебя не бросил. Как ты меня утром. Шейн замер. Отстранился, посмотрел в глаза Илье. — Ты придурок, — сказал он. — Мне было страшно. — Мне тоже, — тихо ответил Илья и улыбнулся. Без тени насмешки. Просто — факт. Коснулся пальцами его щеки, провёл по скуле, по веснушкам. — Давай я покажу тебе, что хотел сделать утром, — сказал он. Голос низкий, вкрадчивый. — Пока ты не сбежал. Шейн сглотнул. Горло пересохло. Внизу живота снова затянуло приятным, знакомым напряжением. Илья наклонился. Поцеловал его в уголок губ — коротко. И прошептал: — Ложись удобнее. И доверься мне. Хорошо? — Хорошо, — ответил Шейн. Сердце колотилось где-то в горле. Но страха не было. Совсем. Потому что Илья был рядом. Илья держал его за руку. Илья не отпускал. А это было важнее всего. Илья не стал ждать. Не стал спрашивать, не стал проверять, готов ли Шейн. Он просто знал. Как знал, когда нужно отдать пас на льду, не глядя. Он скользнул вниз. Медленно. Не отрывая глаз от лица Шейна. Губы замерли на животе — чуть ниже пупка, там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Поцеловал. Провёл языком. Шейн выдохнул — резко, шумно, пальцы вцепились в простыню. — Илья… — Тш-ш-ш, — Илья поцеловал его в бедро. Внутреннюю сторону, там, где кожа мягче. — Лежи. Не двигайся. Он целовал его бёдра — сначала одно, потом другое. Покусывал, зализывал, оставлял влажные следы. Шейн извивался, не в силах оставаться неподвижным. Его член уже был твёрдым, напряжённым, пульсировал в такт сердцу. Капелька смазки выступила на головке, блеснула в утреннем свете. Илья посмотрел на это. Улыбнулся. Наклонился. Он лизнул головку — сначала кончиком языка, едва касаясь. Шейн вздрогнул, закусил губу, сжал простыню так, что костяшки побелели. Илья облизал член по всей длине — медленно, смакуя, собирая языком каждую капельку влаги. Потом взял в рот. Не спеша. Нежно. Наслаждаясь каждым движением. — А-а-ах… — Шейн выгнулся, голова упала на подушку, глаза закрылись. — Боже… Илья… Илья сосал. Глубоко, ритмично, работая языком и губами. Не торопился. Играл с головкой, кружа вокруг неё языком, потом опускался ниже, брал глубже, чувствуя, как член упирается в нёбо. Шейн стонал — громко, не стесняясь, не сдерживаясь. Каждый звук вырывался из груди, влажный, хриплый, почти отчаянный. — Не могу… — прошептал Шейн. — Илья, я сейчас… Илья не остановился. Наоборот — ускорился. Заглотил глубже, работая горлом. Шейн закричал — по-настоящему, не сдерживаясь, не стесняясь соседей по общаге, ничего. Его тело выгнулось, пальцы вцепились в волосы Ильи, не отталкивая, а притягивая ближе, ещё ближе. Илья чувствовал, как член пульсирует у него во рту, как Шейн дрожит, как его стоны становятся чаще, выше, отчаяннее. Он сосал, не останавливаясь, пока Шейн не кончил — горячо, густо, прямо ему в горло. Илья проглотил. Не поморщился. Не отстранился. Продолжал ласкать языком, пока Шейн не обмяк. Он поднял голову. Посмотрел на Шейна — растрёпанного, красного, с припухшими губами и бешено колотящимся сердцем. Шейн не мог говорить. Только дышал. Только смотрел на Илью широко открытыми глазами. — Ты громкий, — улыбнулся Илья. — Мне понравилось. — Придурок, — прошептал Шейн без злости и уткнулся носом в его шею. Вдохнул. Выдохнул. Закрыл глаза. Илья рядом. Илья держит его. Илья никуда не уйдёт. И это было важнее всего. *** Со временем это стало ритуалом. Не так, как в первый раз — отчаянно, жадно, на грани паники и стыда. Нет. Теперь это было по-другому. Теперь это стало частью их быта, их дыхания, их жарких ночей, и ленивых рассветов. Близость просто была. Как кофе по утрам. Как их матрас, скрепляющий две кровати в одну. Их жизнь в кампусе была расписана по часам. Тренировки, лекции, дедлайны, игры. Вечно недосып, вечная спешка, вечные «быстрее, мы опаздываем». Но даже в этом бесконечном водовороте они находили свои минуты. Те самые, которые никто не отнимет. У них появился свой особый язык — не из слов, а из маленьких жестов. Со стороны это было почти незаметно. Клифф мог проорать что-то в раздевалке, Трой и Харрис — о чём-то спорить, тренер Рэйлер — гневно размахивать руками у борта. А Илья и Шейн просто переглядывались. И этого было достаточно. Они читали желание, настроение, состояние — без единого звука. Когда они шли по коридору университета — мимо аудиторий, мимо доски объявлений, мимо вечно спешащих студентов, — он мог вдруг приобнять Шейна за пояс. Быстро, почти незаметно. Секунда — и рука уже убрана. Шейн не вздрагивал. Если Шейн засиживался в библиотеке над конспектами — лекции по анатомии, по экономике спорта, по психологии команды, — Илья мог подойти сзади, уткнуться носом в его шею, обнять, провести руками по плечам. Не говорил ни слова. Просто стоял так несколько секунд — и отходил. Это было «просто хочу быть рядом». И Шейн научился отличать. Потому что между «просто хочу обнять тебя» и «давай займёмся любовью прямо сейчас» была тонкая разница. Почти невидимая. Второе всегда сопровождалось движением бёдер — лёгким, почти незаметным, но Шейн чувствовал. Или тем, как один поцелуй в шею перерастал в два, в три, в бесконечность. Или тем, как дыхание Ильи становилось глубже, горячее, тяжелее. И если это случалось прямо в библиотеке — Илья мог просто коснуться его челюсти, провести большим пальцем по скуле и задержать взгляд на его губах. Шейн знал: это значит «Можно?.. Сейчас?» — и он учился читать этот вопрос до того, как Илья успевал его задать. А если Илья просто останавливался посреди комнаты в общежитии — после тренировки, после душа, когда они оба валились с ног от усталости, — и смотрел на Шейна тем самым долгим, томным взглядом сверху вниз, а Шейн, хоть на йоту, выдавал свой «влажный » взгляд в ответ — всё, конец. В такие моменты конспекты могли подождать. И тренировки — тоже. У Шейна язык был чуть более тонкий. Поначалу — не такой очевидный. Он стеснялся, боялся показаться навязчивым, не умел просить прямо. Но со временем Илья научился его читать. Как книгу, которую перечитывал сотню раз и каждый раз находил что-то новое. Бывали моменты, когда они только-только возвращались с тренировки — Шейн ещё не успел снять форму, — а Илья уже подпирал стенку спиной, потому что Шейну «вот прям щас надо». Оказывается. Иногда это было настолько очевидно, что Илья просто смеялся и говорил: «Смелее, Холландер». Иногда, на брифингах, когда тренер бубнил что-то про тактику и прочее, Шейн касался предплечья Ильи кончиками пальцев. Не открытой ладонью — а так, чуть-чуть, едва ощутимо. Илья знал: это не «я здесь», а «я хочу тебя». Потому что обычное «я здесь» было другим — открытой ладонью, теплее, дольше, с лёгким сжатием. Или когда они возвращались в комнату после занятий, и Шейн задерживался в дверях, уже сказав, что идёт в душ. Не уходил. Стоял секунду, другую, третью. Илья поднимал голову от телефона или книги, встречался с ним взглядом — и Шейн улыбался краешком губ, прежде чем исчезнуть за дверью. Это означало: «Я буду там. Если хочешь — заходи». Илья заходил. Почти всегда. Или когда они сидели в столовой с Троем и Харрисом, и Шейн снимал худи — медленно, задирая ткань, так, что на секунду открывался живот. Илья перехватывал его взгляд через стол, и Шейн уже знал — вечером они не будут делать домашку. Или будут. Но позже, намного позже. Иногда они держались за руки на людях — по дороге на тренировку, в коридоре кампуса, на трибунах во время игры, — и кто-то из них слегка нажимал большим пальцем в центр ладони другого, это значило: «Давай уйдём. Как только появится шанс». Не обязательно для секса. Иногда просто чтобы оказаться в тишине их комнаты. Вдвоём. Подальше от всего этого шума. И если на утро после тяжёлой игры Илья просыпался раньше него, и смотрел, как тот спит, растрёпанный, с приоткрытыми губами, — и целовал его плечо, тянулся ближе, прижимаясь бёдрами, а Шейн — ещё сонный, ещё не до конца проснувшийся — пододвигался, прижимался ягодицами к его паху. Это тихое «да». Без слов. Без сомнений. Даже сквозь усталость. Они и так уже невероятно хорошо понимали друг друга телом — с первого дня, с первого взгляда, с первого случайного прикосновения. А со временем у них сформировался целый язык. Тихий. Невидимый для посторонних. Громкий для них двоих. Язык жестов. Взглядов. Дыхания. Язык, на котором они говорили каждый день — между лекциями, между тренировками, между тихими вечерами в их комнате. Каждый день они жили так, будто впереди вечность. Будто время — бесконечная река, в которой можно плескаться сколько угодно, не боясь, что она иссякнет. Шейн думал об этом часто — о том, что у них есть всё время мира. Что они успеют. Но когда ты молод, ты не понимаешь. Не понимаешь, что время может кончиться. Что оно не резиновое. Что оно не ждёт, пока ты будешь готов. Всегда кажется, что оно есть. Что будет. Что впереди — целая жизнь. Долгие годы. Десятки лет. Бесконечные утра, когда можно проснуться в обнимку и никуда не спешить. Бесконечные вечера, когда можно лежать, прижавшись друг к другу, и молчать. Или говорить. Или просто дышать в такт. Кажется, что всё успеется. Что можно откладывать. Ждать. Готовиться. Что самое важное всегда можно сказать завтра. Или послезавтра. Или через месяц. Кажется. Но один миг всё перевернулось. Не в миг — в один телефонный звонок. Обычный звонок. В субботу ночью, когда они уже спали, и Илья потянулся к телефону, поморщившись от яркого света экрана. Шейн не придал этому значения. Просто откинулся на подушку, думая о том, что завтра можно не вставать рано. А потом он увидел лицо Ильи, когда он ответил на звонок. Шейн не знал русского, не понимал ни слова. Но слышал, как голос Ильи становится всё тише. Всё тяжелее. Как будто кто-то вынимает из него воздух. Отрывистые фразы. Долгие паузы. Какое-то слово, которое прозвучало как удар — короткое, глухое, бесповоротное. Шейн превратился в одно сплошное внимание. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Потому что он уже знал. Ещё до того, как Илья положил трубку. Знал по тому, как напряглись его плечи — будто приняли удар. Как изменилось дыхание — стало прерывистым, слишком частым, почти паническим. Илья положил телефон. Посидел секунду, глядя в стену. Пустым, невидящим взглядом. Как будто смотрел сквозь неё, куда-то очень далеко, туда, куда Шейн не мог за ним последовать. Шейн смотрел на него и чувствовал, как внутри всё обрывается. Всё, что было тёплым и спокойным, рухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту. — Наш отец умер, — голос Ильи был пустым. Безжизненным. Чужим. Не его. — Час назад. Сердце остановилось. И Шейн не думал. Не анализировал. Не прикидывал, что правильно, а что нет. Его тело знало раньше, чем мозг. Он просто залез на него сверху — обхватил всеми конечностями, ногами, руками, всем телом, прижался так сильно, как только мог. Как будто мог защитить его от этой боли. Он чувствовал, как Илья дрожит. Как ему тяжело. Как он сдерживает слёзы — сжимает челюсти так, что желваки ходят ходуном, закусывает губу, дышит прерывисто, чтобы не разрыдаться. Шейн гладил его по спине — медленно, бесконечно. Их мгновение разорвало уведомление на телефоне Ильи. Короткая вибрация, яркая вспышка экрана в полутьме. Брат написал: билет уже забронирован. Вылет — через несколько часов. Шейн готов был себя убить. Какой же он эгоист, боже. У Ильи горе, отец умер, а он… а он не может представить, как отпустит его. Не может. Не умеет. Не хочет. В голове лишь эта единственная мысль, мерзкая, липкая, позорная. Как будто это было важно. Как будто это имело хоть какое-то значение. Он законченный эгоист, который думает только о себе. Даже сейчас. Слёзы текли по щекам — у обоих, без остановки, без стеснения, без попытки казаться сильными. Шейн вытирал их — свои, Ильи, снова свои, снова Ильи. Ладони были мокрыми, лицо горело, в груди теснило. А Илья иногда целовал его — в лоб, в щёку, в уголок губ. Коротко, почти невесомо, будто боялся, что если не сделает этого сейчас, то не сделает никогда. Будто каждое прикосновение могло стать последним. Они сидели, сплетённые, мокрые, дрожащие, и время текло сквозь них, не задерживаясь. Илья вжался в него ещё крепче — так, что захрустели кости, так, что стало трудно дышать. А когда чуть отстранился — всего на несколько сантиметров, — посмотрел своими невозможными глазами. Красными, влажными, опухшими. Полными такой боли, что у Шейна сердце разрывалось на мелкие, острые осколки. И поцеловал. Нежно. Отчаянно. Как будто это был их последний поцелуй. Как будто прощался. *** Когда наступил рассвет, они всё ещё лежали в кровати. Близко-близко. Сплетённые, неразделимые, будто их тела забыли, как существовать по отдельности. За окном серело небо — тоскливое, осеннее, под стать тому, что творилось у них внутри. Шейн смотрел на полосу света, которая медленно ползла по стене, и думал, что этот рассвет — самый тяжёлый в его жизни. Телефон Ильи оживал снова и снова. Вибрация, вспышка экрана, короткий звук уведомления. Сообщения от родственников, от друзей, от знакомых, от тех, о ком Илья даже не вспоминал годами. Соболезнования. Пустые слова, которые ничего не меняли. Вопросы — «Когда прилетишь?», «Чем помочь?», «Держись». Илья иногда отвечал — коротко, односложно, сухо. Чаще просто игнорировал. Откладывал телефон в сторону и снова прижимался к Шейну, прятал лицо в его шее, дышал тяжело и прерывисто. Шейн гладил его по спине. По волосам. По напряжённым плечам. И чувствовал, как время утекает сквозь пальцы — как вода, как песок, как что-то, что нельзя удержать. «Ещё есть время, — думал он. — Ещё много. Мы успеем. Ещё можно побыть вот так, вдвоём, никуда не спешить». Но времени не было. Никогда не бывает, когда оно нужно больше всего. Илья заставил себя встать. Пошёл в деканат — серый, неулыбчивый, с глазами, которые смотрели сквозь мир. Написал заявление на выходные. Декан — мудак редкостный, каких поискать, — сказал, что отпустит, но с отработками. Иначе отчислят. Илья кивнул. Даже не спорил. Шейн знал, как тяжело ему далось это молчание. Обычно он рвал глотку за каждую несправедливость. Но сейчас просто кивнул. Потому что сил не было. Потому что это не имело значения. Шейн в это время звонил родителям. Честно он даже не запомнил, что тогда им говорил, сидя в машине, когда короткие сборы закончились быстро. Рюкзак, паспорт, билет. Всё. Они выехали в аэропорт. По дороге они обсуждали мудака декана и его идиотские условия. Обычно Илья ругался бы — громко, смачно, с русскими словами, которые Шейн уже выучил и даже начал использовать в разговорах с Клиффом, к не удовольствию последнего. Но сейчас они просто говорили. Устало. Равнодушно. Как будто это не имело значения. Как будто ничего уже не имело значения. Шейн всю дорогу держал его за руку и смотрел на отражение Ильи в стекле — бледное, уставшее, чужое. Как Илья смотрел в окно на город, который оставался за стеклом — на дома, на огни, на людей, которые жили своей обычной жизнью. Город, в котором остается Шейн. Холландер чувствовал, как дрожит его собственная рука. Крупно, неостановимо, от плеча до кончиков пальцев. Он не убирал. Не мог. Потому что если бы убрал — потерял бы последнюю нить, которая их связывала. В аэропорту было шумно. Люди бежали, торопились, обнимались, прощались, будто вся жизнь умещалась в эти несколько минут у стоек регистрации. Голоса сливались в один сплошной гул — сотни языков, сотни историй, сотни расставаний. А они стояли у стены, прижавшись плечами, и Шейн смотрел на Илью. На его бледное, осунувшееся лицо. На красные, опухшие глаза. На сжатые челюсти, которые он не мог расслабить даже сейчас. Илья смотрел куда-то сквозь него — в пустоту, в небо, в ту самую Россию, которая ждала его впереди. — Я не знаю, что сказать, — голос Ильи сел, прозвучал чужим, незнакомым, будто не его. — Я постараюсь вернуться быстро… Он не договорил. Шейн понял. Илья не знал, как всё обернётся. Вернётся ли вообще. Похороны, семья, Россия — всё это было так далеко от них, от их комнаты в общаге, от их мира. Шейн чувствовал, как земля уходит из-под ног. Трескается, рассыпается, исчезает. Он теряет его. Прямо сейчас. В этом шумном, холодном аэропорту, который видел больше историй любви, чем весь кинематограф. Честных и страшных. Грустных и несчастливых. — Я люблю тебя, — выдохнул Шейн. Просто он больше не силах держать это в себе. Даже сейчас, когда они прощались. Сказал. Громко. Сквозь шум, сквозь ком в горле, который душил его, сквозь слёзы, которые уже жгли глаза и катились по щекам. — Я люблю тебя, Илья. Я должен был сказать это раньше. Прости. Сейчас совсем не вовремя. Илья смотрел на него. В его глазах была боль. Бесконечная, тяжёлая, как зимнее небо. Усталость. Горе. И что-то ещё. Что-то тёплое, живое, то, что принадлежало только Шейну. — Я тоже люблю тебя, — сказал Илья. Хрипло, срываясь, почти шёпотом. — Так сильно люблю, что это меня пугает. Я, блять, так боюсь. Не могу оставить тебя. Он снял с шеи крестик. Тот самый, золотой, который носил не снимая — доставшийся от мамы. Тот, который Шейн так любил трогать его пальцами, когда они лежали в темноте. Любил чувствовать тепло металла, нагретого телом Ильи. Маленький кусочек его, который всегда был рядом. Металл блеснул под яркими лампами аэропорта, поймал свет, отразил его тысячью бликов. Илья протянул крестик Шейну. — Шейн, любовь моя, — последние слова он сказал по-русски. — Пусть он будет с тобой. Шейн кивнул. Не мог говорить. Горло сжалось так, что ни звука, ни вздоха. Он не помнил, как надел крестик. Помнил только, что металл был тёплым — ещё хранил тепло Ильи. Что пальцы дрожали, когда он застёгивал цепочку — мелко, противно. Что слёзы текли по щекам, и он не мог их остановить. Он плакал. Господи боже, у него были красные глаза, распухший нос, лицо опухло от слёз, он выглядел ужасно. Но ему было всё равно ибо собственный вид не помешал ему, потянутся и поцеловать Илью. Прямо в аэропорту. При всех. Не прячась, не стесняясь, не боясь. Обхватил его лицо ладонями, прижался губами к его губам — нежно, отчаянно, жадно, будто хотел выпить его, забрать с собой, оставить частицу себя. Илья ответил. Коротко. Сдавленно. И отстранился первым, потому что если бы не отстранился — не улетел бы никогда. Так и стоял бы здесь, в этом аэропорту, целуя Шейна. Когда в последний раз сделали объявление, Илья отстранился и пошёл к выходу на посадку. Не оборачивался. Шейн смотрел ему в след, сжимая в кулаке крестик, и шептал его имя — тихо, почти беззвучно, одними губами. Люди обтекали его, как вода — камень. Кто-то задел плечом, кто-то сказал «простите», кто-то обернулся. Ему было всё равно. Он смотрел только на Илью. На его спину, на его светлые волосы, на то, как он идёт — тяжело, будто каждый шаг даётся с трудом. Он стоял и плакал. Не скрываясь. Не вытирая слёз. А потом его телефон завибрировал. Шейн достал его дрожащими пальцами, едва не выронил. На экране высветилось сообщение от Ильи. «Я взял с собой твоё сердце. Оно у меня внутри. Присмотрю за ним. Не переживай». Шейн прочитал. Перечитал. Ещё раз. Сквозь слёзы, которые застилали глаза, сквозь дрожь в руках, сквозь ком в горле. Улыбнулся — криво, мокро, по-дурацки. Написал, поставив несколько точек, потому что пальцы не слушались: «Тогда я возьму твоё, поношу немного» «Договорились, солнышко. Я люблю тебя» «Я тебя тоже. Возвращайся» «Обязательно». *** Когда они прилетели в Москву, и весь ужас разлуки, смерти отца Ильи и всего того, что обрушилось на них в последние дни, наконец-то отпустил — когда они просто упали друг в друга, нагляделись друг на друга, — в те ночи они ничего не делали. Просто лежали рядом. Слишком уставшие. Слишком оглушённые горем и облегчением. Слишком полные, чтобы говорить. Слишком пустые, чтобы делать что-то ещё. Они просто лежали на узкой кровати Ильи — в его детской комнате, среди старых постеров на стенах, среди книг и каких-то безделушек, которые помнили его подростком. Илья обнимал Шейна, прижимал к себе, гладил по спине — медленно, бесконечно, как делал всегда, когда мир вокруг рушился. — Ты в моей комнате, — прошептал Илья в тишине. Голос его был хриплым, тёплым, почти сонным. — В моей детской комнате. Я никогда не думал, что это случится. Что ты когда-нибудь увидишь это всё. Шейн слушал звук его голоса, впитывал каждое слово. И чувствовал, как становится ближе к Илье. Не телом — душой. Как будто все эти кусочки прошлого, которые Илья открывал ему, складывались в мозаику, и Шейн наконец-то видел её целиком. Понимал, почему Илья такой. Почему он упрямый, закрытый, иногда резкий. И почему при этом — самый нежный человек, которого Шейн когда-либо знал. *** Юна и Дэвид собрались обратно в Канаду на следующий день после похорон. Слишком плотные у них были графики, слишком дальнее расстояние. Шейн же остался — это даже не обсуждалось. Все просто знали: Шейн полетит обратно только с Ильёй. Только когда Илья будет готов. Только когда они оба будут готовы. Юна и Дэвид предложили забрать что-нибудь с собой. У них был маленький багаж, и лимит позволял взять немного — может, альбомы с фотографиями, что-то ценное для Ильи, что не хотелось бы доверять почте или долгой пересылке. Они уже знали, что Илья, как только вступит в наследство, продаст квартиру. Он не желал больше возвращаться в Россию. Не сейчас. Может, когда-нибудь потом, но не сейчас. Они обсуждали покупку квартиры в Монреале — для него. У Шейна внутри всё трепетало при мысли, что у Ильи будет свой угол в их городе. Решили, что вещи и мебель Андрей распродаст или отдаст нуждающимся. Также было оговорено, что юридическими вопросами займётся тоже он. Илья доверял брату. Всегда доверял. Они долго думали, что бы хотели забрать. Приехал Андрей с семьёй — на ужин, и заодно обсудить всё это. Сидели на кухне, пили чай, ели пирог, который принесла Марта. Разделили фотографии — старые, чёрно-белые, цветные, выцветшие, новые. Обговорили многие моменты — тихо, без надрыва, по-взрослому. Весь ужин Илья держал Шейна за руку под столом. Андрей только раз перевёл взгляд на их сцепленные пальцы, промолчал и через секунду спросил: — Думаю, дачу тоже нужно продать. Как думаешь? Илья кивнул. И разговор потек дальше. *** Утром они остались вдвоём — Шейн и Илья. Самолёт родителей уже взял курс на Париж, а оттуда — с пересадкой на Монреаль. Они стояли у выхода из аэропорта и смотрели на серое московское небо. — Остались только мы, — сказал Илья. — Только мы, — подтвердил Шейн. Он хотел обнять его. Хотел взять за руку. Но они были в России. В Москве. В городе, где Илья вырос, где его знали соседи, где на улице могли встретиться знакомые родителей. Шейн не знал, насколько здесь безопасно. Не знал, как к этому отнесутся. Не знал, готов ли Илья. Но он посмотрел на Илью — на его бледное, уставшее лицо, на красные глаза, на то, как он сжимает челюсти, пытаясь держаться, — и понял, что ему всё равно. На всё. На чужие взгляды, на возможные вопросы, на то, что кто-то может увидеть. Он просто взял Илью за руку. Сплел их пальцы. Сжал. На секунду. И отпустил. Илья посмотрел на него, улыбнулся — устало, но тепло. — Поехали домой, — сказал он. — Поехали, — ответил Шейн. *** В тот вечер они сидели в комнате Ильи. Смотрели старые фотографии — те, которые он оставит Андрею. На себя — маленького, смешного, с выбившимися передними зубами. На весёлого брата. На маму, что обнимала их. Было много фотографий. Илья много фотографировал на телефон, Шейн тоже, кидая их в общее облако. Они работали слаженно, почти не разговаривая, но понимая друг друга без слов. А потом Шейн просто взял его за руку. Илья поднял глаза. Посмотрел на него — долго, внимательно, как будто видел в первый раз. Их пальцы сплелись. Илья переплёл их, сжал. Не спрашивая. Не сомневаясь. — Я хочу, — прошептал Шейн. — Сегодня. Илья не ответил. Он наклонился и поцеловал его — нежно, медленно, без той отчаянности. Будто они никуда не торопились. Будто у них было всё время мира. Поцелуй перерос во что-то большее. Глубже. Отчаяннее. Шейн шептал в губы Илье, что хочет принадлежать ему. Полностью. Без остатка. И просил подождать его — совсем немного и ушёл в душ. Подготовиться. Закрыл за собой дверь. Прислонился к ней лбом — на секунду, на две, на три. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Руки дрожали. Он смотрел на свои ладони и не узнавал их — чужие, влажные. Шейн повернулся к зеркалу. Посмотрел на себя — бледного, с красными пятнами на щеках, с глазами, которые блестели то ли от слёз, то ли от того, что он наконец-то решился. Он выглядел напуганным. И счастливым. И совершенно не готовым. Но он был готов. Он знал это. Знал давно, просто боялся себе признаться. Он разделся. Медленно, снял футболку — аккуратно сложил её, разгладив складки, и положил на край раковины. Следом — джинсы, которые он повесил на крючок за дверью, расправив штанины. Носки отправились в корзину для белья, но и туда он положил их ровно, не комкая. Шейн всегда так делал. Это успокаивало. Давало ощущение контроля. Хоть над чем-то. Сейчас ему нужно было это больше, чем когда-либо. Он стоял перед зеркалом в одних боксерах и смотрел на своё отражение — на веснушки, которые почему-то стали ярче, на бледную кожу, которая никогда не видела солнца, на руки, которые всё ещё дрожали. Он залез под душ. Включил воду — тёплую, чтобы расслабиться. Стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как капли стекают по лицу, по шее, по груди. Пытался дышать ровно. Не получалось. Он думал об Илье. Он думал о том, как сильно любит его. И о том, как боится. Боится сделать больно. Боится, что будет не так. Боится, что Илья разочаруется. Боится, что сам не справится. Боится, что после этого что-то изменится — не в лучшую сторону. Но под страхом было что-то ещё. Тёплое, тягучее, как мёд. Желание. Нетерпение. Голод. Он сделал всё, что нужно. Всё, о чём читал. Всё, что представлял. Всё, что должен был сделать, чтобы потом не было больно, чтобы всё прошло правильно, чтобы Илья не волновался. Он делал это медленно, сосредоточенно, почти механически, потому что если бы думал о том, зачем он это делает, — сошёл бы с ума. Или передумал. Или расплакался. Или всё вместе. А потом снова встал под воду. Он намылил тело — медленно, тщательно, будто готовился к чему-то важному, нанес шампуни и закрыл глаза, а когда смыл пену, то трепет пронзил всё его тело. Каждый нерв завибрировал, когда он увидел Илью под струями воды — обнажённого, мокрого, с каплями воды, стекающими по широким плечам. Через мгновение Илья уже был рядом, обхватив лицо Шейна ладонями, подталкивая назад, пока не прижал к холодному кафелю. Шейн вздрогнул, поднял руки — не зная, схватить ли его в ответ, оттолкнуть или притянуть ближе. Шейн схватил Илью за бёдра. Его губы накрыли губы Шейна. Он целовал медленно, словно пробуя на вкус, нежно прикусывая и сминая губы, скользя языком. Обхватив руками лицо Шейна, крепко сжимал его в ладонях. Зубы впились в нижнюю губу. И Шейн застонал. Задрожал. Сжав бёдра Ильи, притянул ближе, скользнул языком по его губам в ответ. Они целовались, пока вода лилась на них, Илья прижался к Шейну бёдрами. Шейн почувствовал, как твёрдая выпуклость его члена соприкоснулась с его изнывающей эрекцией. Стоило непроизвольно застонать — и Илья ухмыльнулся, не переставая при этом посасывать его язык. Колени ослабли. Шейн едва не соскользнул вниз по кафельной стене. Усмехнувшись, Илья чуть отстранился, удерживая его на ногах, заключив в ладони его лицо. Шейн невольно облизнул губы. От частого дыхания они почти сразу же пересохли. Пришлось снова провести по ним языком. Илья наблюдал за ним, его взгляд метался от глаз Шейна к губам и обратно, пока он не переставая улыбался своей лёгкой улыбкой. Илья выключил воду. Вытер Шейна полотенцем — сначала плечи, потом спину, потом грудь. Шейн стоял, не двигаясь, позволяя себя вытирать, как ребёнка. Илья не торопился. Протирал каждую складку, каждый сантиметр кожи. Потом накинул полотенце ему на плечи и вытерся сам — быстро, не глядя. — Пойдём, — сказал он, беря Шейна за руку. Они вышли из ванной комнаты. Прошли по коридору квартиры родителей Ильи — мимо старых фотографий на стенах, мимо книжного шкафа, мимо двери в спальню, которая когда-то принадлежала его родителям. Илья открыл дверь в свою комнату. Шейн прошёл внутрь. Остановился у кровати — узкой, с простым деревянным изголовьем, застеленной свежим бельём. Илья подошёл сзади. Обнял его за талию, прижался грудью к спине, уткнулся носом в шею. А затем Илья развернул его к себе. Посмотрел в глаза — долго, внимательно, как будто искал что-то. Потом наклонился и поцеловал. Нежно. Медленно. Они опустились на кровать. Простыни были прохладными, пахли порошком. Илья навис над Шейном, опираясь на локти, и смотрел на него сверху вниз — голубые глаза, расширенные зрачки, приоткрытые губы. Шейн невольно прикрыл глаза. Выдохнул. Илья был воплощением жара и огня. Расплавленной чувственности, которая обжигала, даже когда он просто стоял рядом. Секса, принявшего человеческое обличье — такого, от которого перехватывало дыхание и подкашивались колени. Всё в нём пленяло Шейна. Линия челюсти — резкая, мужская, которую хотелось трогать пальцами. Запах кожи — тёплый, живой, с нотками пота и дешёвого геля для душа. То, как он двигался — плавно, хищно, будто каждое движение было продумано, но при этом казалось абсолютно естественным. То, как он молчал — в этой тишине было больше, чем в любых словах. От физического совершенства — широких плеч, узких бёдер, сильных рук — до этой пульсирующей ауры, грубой, почти звериной сексуальности, которая цеплялась за его желание, впивалась в него и не отпускала. Шейн хотел подчиниться ему. Не потому, что был слабым. А потому, что с Ильёй подчинение не было унижением. Оно было освобождением. Отдать ведущую роль. Позволить взять за руку и провести через всё — каждое решение, каждое действие, каждый вдох. А потом — дальше. В туманные уголки сознания, где фантазии ещё не обрели форму, но где жгучий порыв уже разжёг пламя. Он хотел позволить ему взять. Всё, что тот захочет. Всё, что тот захочет ему дать. Что же этот человек сделал с ним? Как ему удалось перевернуть всё, во что Шейн верил? Как он пробрался под кожу, в кровь, в мысли, во сны? Илья ждал. Не торопил. Просто ждал — обнажённый, спокойный, невозмутимый. Он наблюдал, как тяжело Шейн дышит. Прерывисто, сбивчиво, почти панически. Как вздымается его грудь — быстро, слишком быстро. Как дрожат руки — мелко, противно, неостановимо. Как пульсирует член, зажатый в ладони Ильи, — в такт сердцу, в такт каждому удару, в такт этому безумию. Их глаза встретились. И в этот момент Шейн понял — он пропал. Навсегда. И не хотел, чтобы его находили. Не хотел возвращаться в ту жизнь, где Ильи не было. Не хотел дышать воздухом, которым не дышал он. — Расслабься, Шейн. Всего два слова. Одна команда. Член Шейна дёрнулся — резко, почти болезненно, будто само тело отзывалось на голос Ильи быстрее, чем мозг успевал осознать. Блять. Он пытался оставаться спокойным, но тело не слушалось. Тело жило своей жизнью — подчинялось только Илье, только его тону, только его присутствию. Илья хотел его. Это читалось во всём — в том, как он смотрел, как дышал. Хотел его задницу, его губы, его стоны. А Шейн сгорал от желания, ожидая, когда тот возьмёт. Медлил, но не отступал. Дрожал, но не бежал. Его член вздрагивал так сильно, что стал почти фиолетовым, набухшим до боли — каждый удар пульса отдавался в головке, в яйцах, в низу живота. — Дыши, Шейн, — выдохнул Илья. Мягко приказывая. Не прося — требуя. Голос его стал ниже, тембр — глубже, шелковистее, как бархат, которым можно задушить. Каждый слог царапал кожу, оставлял невидимые следы. Напоминал ожог. Или клеймо. Или обещание. Его взгляд пропутешествовал по телу Шейна — медленно, тяжело, не спеша. Раздевая взглядом то, что и так уже было обнажено. Задерживаясь на ключицах, на сосках, на изгибе талии. Останавливаясь там, где член Шейна пульсировал в его ладони. Илья не торопился. Он смаковал. Он владел. А Шейн стоял и плавился. Под этим взглядом. Под этим голосом. Под этим человеком, который держал его в руках — буквально и фигурально. И не отпускал. — Ты великолепен, — выдохнул Илья, и в голосе его не было ни капли лести. Только правда. Такая, какой он её видел. — Ты просто само чертово совершенство. Шейн рассмеялся — лающим, нервным, почти истеричным смехом. Потому что был уж точно далёк от совершенства. Слишком обычный. Слишком нормальный. Слишком человеческий со всеми своими страхами, сомнениями. Но в глазах Ильи он видел что-то такое, от чего хотелось верить. Что-то тёплое, глубокое, неоспоримое. — И я так сильно тебя люблю, — произнёс Илья, и рука его сомкнулась вокруг члена Шейна. Смех мгновенно превратился в почти болезненное шипение. Воздух со свистом вышел из лёгких. Прикосновение — нежное, но уверенное, — казалось мучительной, сладчайшей пыткой для его набухшей плоти. Каждый миллиметр кожи под пальцами Ильи горел, плавился, кричал. Шейн мог бы кончить в мгновении ока, если бы отпустил себя. Если бы позволил этому случиться. Одна секунда — и он бы рассыпался на тысячу осколков прямо в руке Ильи. Но он не хотел. Не сейчас. Не так быстро. Потому что это было только начало. Потому что впереди было ещё столько всего — их губы, их языки, их рты, их руки, их бёдра. Всё, что они делали до этого — минеты в душе, ласки на их студенческой кровати, поцелуи, от которых темнело в глазах, — было долгой прелюдией. Сладкой, томительной, бесконечной. Тем, что разжигало огонь, но не давало ему сжечь всё дотла. Только его рука, сомкнутая вокруг члена. Только его губы — горячие, влажные, жадные. Только этот звук — откровенный, неприличный, от которого у Шейна темнело в глазах. Только стоны, которые он не мог сдерживать — они рвались из груди сами, без спроса, без разрешения. Только Илья, который знал, как довести его до грани и удержать там, не давая сорваться. Балансировать на лезвии, где боль смешивалась с удовольствием, а страх — с желанием. Больше, чем он смел представить в своих самых смелых фантазиях. И позволил себе просто чувствовать Илью, его дыхание возле низа живота. Медленно. Не отрывая глаз, и затаив дыхание — весь мир сузился до точки соприкосновения их тел, до того момента, когда губы Ильи сомкнулись на его члене, а влажный, горячий язык прижался к основанию. Илья посмотрел на него снизу вверх. Щёки его втянулись, запали — и в этом было что-то порочное, почти непристойное. Шейн видел это сотни раз, и всегда как новая грань, как первый раз. А после он заглотил на всю длину. До самого основания. Язык ласкал ствол, поглаживал, обвивал, дразнил. Илья сосал — глубоко, ритмично, не останавливаясь. Снова и снова. Одновременно он взял Шейна за задницу, сжал обеими ладонями — крепко, решительно, впиваясь пальцами в ягодицы. Шейн толкнулся бёдрами навстречу — не смог сдержаться. Илья застонал, его рот полностью заполнился членом, вибрация от стона прошла по всему телу Шейна, от позвоночника до кончиков пальцев. Илья массировал ягодицы, раздвигал их, оголяя чувствительную кожу между ними. Шейн ощутил, как воздух коснулся его. Холодный, чужой — и от этого ещё более возбуждающий. А после — касание пальцев. Шейн застонал. Запрокинул голову так, что хрустнуло в шее. Раздвинул ноги ещё шире — насколько позволяла тесная кровать. Илья снова прижал палец к его входу — не проникая, просто поглаживая. Очерчивал круги, дразнил, надавливал — совсем чуть-чуть, едва ощутимо. Шейн покачивал бёдрами взад-вперёд, двигаясь между всасыванием рта Ильи, изгибом его горла, ласками языка — и этим надавливанием пальца. — Сделай так ещё раз, — шептал он. — Не останавливайся. Пожалуйста. Ещё. Ещё. Ещё. Он оказался меж двух очагов удовольствия, которыми Илья накачивал его тело, как наркотиком. Как самой большой дозой, которую он когда-либо получал. Шейн не мог говорить — только мычать, стонать, выгибаться. Но его тело говорило за него. Язык, на котором не нужны слова. Тот самый язык, который они создавали вдвоём — жест за жестом, вздох за вздохом. И Илья понимал. Илья всегда понимал. Он балансировал на невидимой грани — там, где одно движение могло отправить его в пропасть или вернуть обратно. Сжимал и разжимал кулаки, впивался ногтями в ладони, сдерживался из последних сил. Отчаянно, почти панически пытался не кончить Илье в горло. Потому что не хотел, чтобы всё закончилось слишком быстро. Не хотел выглядеть таким возбуждённым. Таким голодным, что готов был выстрелить после нескольких посасываний и одного только ощущения пальца, прощупывающего его тугой, нетронутый вход. Но так оно и было. Он находился именно в таком отчаянии — на грани, на волоске, на последнем вздохе. Илья будто почувствовал это. Схватил его крепче — впился пальцами в ягодицы, сжал их так, что останутся синяки. Заглотил головку члена глубже, чем раньше. Горло его работало, сжималось вокруг самого чувствительного места. — Я сейчас… — всхлипнул Шейн. Голос сорвался, прозвучал тонко, жалко. — Не могу… Пожалуйста… я… Нос Ильи уткнулся ему в гладкий лобок — в твёрдые мышцы живота. Горло работало над головкой — ритмично, глубоко, неумолимо. Шейн вскрикнул — не сдержался, не смог. И в тот же миг палец Ильи скользнул в него, протолкнулся полностью. Легко, без сопротивления, будто тело Шейна только и ждало этого. Казалось, палец давил на основание его члена изнутри — щекотал яйца там, где они соприкасались с телом, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Шейн снова закричал — громко, хрипло, не стесняясь. Зарылся пальцами в волосы Ильи — вцепился в них, потянул, прижимая его лицо к своему паху. И взорвался. Сперма выстреливала в горло Ильи густыми, горячими всплесками — раз, другой, третий. Илья привычно сглатывал, не отрываясь, не останавливаясь. Продолжал сосать, пока Шейн не обмяк, не превратился в дрожащую, мокрую, опустошённую массу. Мир поплыл перед глазами. В ушах зашумело. Шейн чувствовал только руки Ильи — на своей заднице, на бёдрах, на спине. И его рот — всё ещё на его члене, всё ещё ласкающий, успокаивающий. И его палец — внутри, неподвижный, тёплый. Он не мог говорить. Только дышал. Только чувствовал. Только понимал — это только начало. Илья продолжал сосать, выдаивая из яиц Шейна всё до последней капли. Глаза Шейна невольно закатились, и он подался вперёд, склонившись над Ильёй. В ушах стоял рев, будто прямо на него нёсся товарный поезд. Жар и холод захлёстывали тело волнами, сбивая с ног, вынуждая колени подогнуться, а мир погрузиться во тьму. — Тише-тише… — Илья вытащил палец и обхватил его за талию. Мир вращался, но Шейн удержался в реальности. Задыхаясь, он ухватился за плечо Ильи. Ему нужно было держаться хоть за что-нибудь, чтобы убедиться, что он всё ещё в сознании. — Ты в порядке? — пристальный взгляд впился в него, напряжённый и сосредоточенный. Шейн поёжился — последние несколько секунд быстро догнали процессы сознания, проносясь по нему подобно торнадо. Его охватило смущение. Неужели он действительно чуть не отключился в объятиях Ильи? — В порядке, — попытался он взять себя в руки. Член всё ещё вздрагивал, обмякший, но слишком чувствительный. Шейн вздрогнул. Илья провёл руками по его груди и обхватил за плечи, подтянувшись. Двинув бёдрами, прижался пахом ближе к нему. Наклонившись, он поцеловал Шейна в грудь. Проложил дорожку поцелуев по груди к соску и втянул его в рот. Его бёдра продолжали двигаться, толкаясь членом в его. — Посмотри, что ты со мной сделал. Видишь, каким твёрдым я стал. — От того, что просто отсосал мне? — прошептал Шейн. — О да, — Илья медленно прикусил его грудь. Его руки скользнули вниз по спине к заднице, и ладони обхватили обе ягодицы. — Видеть, как ты взрываешься. Пробовать тебя на вкус. Мне с большим трудом удалось держать себя в руках. — Тебе тоже нужно кончить, — выдохнул Шейн, и в голосе его не было вопроса. Он начал тереться — вжиматься в стояк Ильи бедрами, животом, всем телом, чувствуя, как член Ильи скользит по его коже, горячий, твёрдый, пульсирующий в такт его собственному сердцу. — О, я кончу сегодня, — усмехнулся Илья. Усмешка вышла тёмной, обещающей, почти хищной. — И ты тоже, солнышко. И не раз. Шейн вздрогнул — всем телом, от затылка до пяток. Его член, несмотря на то, что разрядился всего минуту назад, снова дёрнулся. Илья заметил это — его хитрая улыбка стала шире, а пальцы снова сжали ягодицы Шейна, массируя, разминая, подготавливая. А затем он раздвинул их — широко, не оставляя сомнений в своих намерениях. Шейн ощутил, как прохладный воздух комнаты коснулся чувствительной кожи между ними — там, где никто никогда не касался. Где он сам боялся касаться. — Малыш, перевернись, — голос Ильи был мягким, но в нём звучал приказ. Шейн повиновался, развернулся, встал на четвереньки, задницей к Илье. Ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё горело — от стыда, от желания, от того, что он вообще на это согласился. — Наклонись ниже. Боже. Шейн закрыл глаза. Подчинился. Его зад сжался — непроизвольно, будто пытался защититься от того, что должно было случиться. Но внутри уже вспыхнуло желание. Он нагнулся, ухватился за края кровати перед собой, впился в него пальцами так, что побелели костяшки. Илья сдвинулся ближе. Выдохнул — горячо, тяжело. Шейн чувствовал его дыхание на своей коже. Его палец мягко скользнул по расселине Шейна — медленно, изучающе, будто читал по нему книгу, которую ждал годами. Шейн ощущал каждый миллиметр этого прикосновения — как палец щекотал волоски на чувствительной коже, как надавливал на вход, как задерживался там, дразня, не проникая. А затем скользнул ниже — по задней части яиц, опустошённых, но заново наливающихся, требующих внимания. Илья обхватил их, помассировал — нежно, умело, заставляя Шейна выгнуться ещё сильнее и застонать. — Хорошо, — прошептал Илья. — Так и держи. Шейн не мог говорить. Только дышал — тяжело, прерывисто, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Только ждал — каждой клеткой тела, каждым нервом, каждым вздохом. Только хотел — так сильно, что темнело в глазах. А потом он почувствовал щетину. Колючую, жёсткую — она царапала нежную кожу ягодиц, оставляя невидимые следы. Горячее дыхание коснулось тугого входа — обожгло, заставило сжаться и тут же расслабиться, будто тело само знало, что нужно делать. Язык лизнул расселину — медленно, влажно, оставляя обжигающую дорожку. Шейн застонал — не сдержался, не смог. Он наклонился ниже — насколько позволяли дрожащие руки. Толкнулся задницей в лицо Ильи — не стесняясь, не боясь, не сомневаясь. Ладони Ильи обхватили его ягодицы, раздвинули их широко, оголяя то, что должно было оставаться скрытым. Язык заплясал по чувствительной коже между ними — выписывал круги, спирали, восьмёрки. Шейн терял рассудок. Вдруг Илья замедлился. Кончик языка осторожно проник сквозь тугое колечко мышц — толкнулся, замер, давая привыкнуть. А потом скользнул глубже. Шейн чувствовал, как язык вылизывает его изнутри — влажный, горячий, живой. Он застонал громко — не стесняясь, не затыкаясь. Теснее прижался к лицу Ильи, к его языку, к его губам, к его щетине. Илья лакомился его задницей — казалось, прошла целая вечность. Язык проникал всё глубже, увереннее. Илья посасывал, прикусывал ягодицы, оставлял следы, зализывал их. А затем присоединился палец — скользнул внутрь вместе с языком. Сначала один — легко, почти без сопротивления. Затем два — удерживая вход открытым, растягивая, подготавливая. Илья причмокивал, ласкал, не переставая работать языком. Пальцы двигались будто ножницы — раздвигались, сжимались, массировали изнутри. Язык толкался вглубь, щёлкал по краям, дразнил, ласкал. Снова и снова. До тех пор, пока Шейн не почувствовал — его задница сдалась. Расслабилась. Приняла. Пальцы Ильи задвигались свободнее, и он протолкнул внутрь третий. Шейн держал свой вход открытым — не сжимался, не сопротивлялся, не пытался убежать. Прижавшись щекой к матрасу, он схватил себя за ягодицы, широко их раздвинул — сам, без приказа, без напоминания. И позволил Илье пировать. Всё это время из него вырывалась симфония наслаждения — стоны, вздохи, всхлипы, мольбы. А член яростно пульсировал между ног — твёрдый, набухший, готовый взорваться в любую секунду. — Молодец, — голос Ильи прозвучал низко, хрипло, и следом — лёгкий, почти невесомый шлепок по заднице Шейна. Не больно. Не стыдно. А так — по-хозяйски, по-своему. Колени дрожали, когда Шейн попытался встать и перевернуться. Бёдра дрожали. Квадрицепсы дрожали. Дрожало всё — каждая мышца, каждый сустав, каждая клетка. Задница была мокрой, пропитанной слюной Ильи, и это чувство — влажное, липкое, чужое — сводило с ума. Член подрагивал. Он снова был твёрдым, как камень, тёмно-красным, набухшим до боли, жаждущим кончить. Снова. Хотя казалось, что после того, невозможно даже шевелиться. Всё вокруг поблекло — стены с выцветшими обоями, зашторенное окно, мебель. Единственное, что видел Шейн, — бесконечную белизну хлопчатобумажных простыней. Кровать Ильи. Пространство, на котором его собирались трахнуть. В первый раз. По-настоящему. Не пальцами, не языком — а так, как он боялся и хотел одновременно. Он ждал этого. Стоя на дрожащих ногах, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Ждал. Илья обнял его за талию — крепко, уверенно, прижимаясь всем телом. Грудью к спине, бёдрами к ягодицам, пахом к пояснице. Опустил голову на плечо Шейна. Поцеловал — нежно, почти невесомо. Погладил грудь — широкими ладонями, медленно, изучающе. Оставил дорожку поцелуев — от плеча к шее, от шеи к основанию черепа. Нежно посасывал кожу, покусывал, зализывал. Поднялся губами до линии волос и запечатлел там ещё один поцелуй — долгий, тёплый, почти целомудренный. — Ты так дрожишь, — прошептал Илья ему в затылок. — Замерз? — Отвали, — еле слышно ответил Шейн. Илья усмехнулся — тепло, довольно. И прижал его крепче. — Уже поздно, детка, — шепнул Илья, и голос его был низким, хриплым, почти гипнотическим. Шейн сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он хотел спросить — уже давно хотел, но всё не решался. Мать твою. Шейн невольно вздрогнул — всем телом, от затылка до пяток. Его впервые трахнут в задницу. В первый раз в жизни. Он лег на спину и слышал, как рвётся обёртка — резкий, шелестящий звук. Мгновение спустя раздался щелчок открывшейся крышки. Смазка. Прохладная, густая, обильная. А потом влага проникла внутрь него — размазалась между ягодиц, потекла по чувствительной коже, собралась каплями на входе. Пальцы Ильи скользнули в задницу следом — легко, беспрепятственно, будто тело Шейна только и ждало этого. Сфинктер, ещё минуту назад тугой и сжатый, расслабился, пропуская их без сопротивления. Шейн застонал — глухо, гортанно. Он чувствовал его дыхание — горячее, ровное — на своей щеке. Чувствовал, как пальцы двигаются внутри него — медленно, уверенно, изучающе. — Ты невероятный просто, — выдохнул Илья. Голос его стал ниже, твёрже. Палец разрабатывал Шейна — толкался глубже, находил нужный угол, надавливал на переднюю стенку изнутри. Шейн чуть не согнулся пополам и ухватился за край матраса, чтобы не рухнуть на пол. — Твою ж мать! — вырвалось у него. Схватившись за матрас, он невольно скомкал простыни в кулаках, побелевшие костяшки хрустнули. Ноги тряслись так сильно, что казалось — ещё секунда, и он осядет на пол. Илья укусил его за плечо — не больно, а чувственно, оставляя след. И тихо рассмеялся — довольно, довольно, завораживающе. Его палец продолжал массировать то самое место — простату. Шейн полагал, что всё это сказки. Что «мужская точка G» — выдумка порноиндустрии и журналов для взрослых. Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Некая волшебная кнопка, которая превращает обычный секс в нечто запредельное. Ну да, конечно. Теперь он знал — это правда. Каждое прикосновение Ильи к этой точке отзывалось во всём теле — искрами, разрядами, вспышками. Шейн не мог дышать. Не мог думать. Мог только чувствовать — и хотеть большего. Илья завёл его — плавно, уверенно, не вынимая пальца из его тела. Используя его как направляющую, как якорь, как единственную точку опоры в этом кружащемся мире. Шейн послушно двигался туда, куда его вели. Схватил подушку, прижал к груди, вцепился в неё, оставив перед лицом лишь пухлый уголок — чтобы было чем дышать, во что уткнуться, где спрятать стоны. Смазка вновь щедро потекла по заднице — прохладная, густая, обильная. Илья протолкнул в него уже два пальца. Шейн сжался вокруг них — непроизвольно, инстинктивно, будто тело пыталось защититься от этого вторжения. Но пальцы были настойчивыми, нежными, умелыми. Смазка хлюпнула, и комнату заполнил звук скольжения — влажный, откровенный, неприличный. — О боже, — прошептал Шейн. Голос дрожал, срывался. — Ты невероятно горячий, Шейн, — произнёс Илья. Голос его был низким, хриплым, почти прожжённым. — Такой, как сейчас. Весь дрожишь, сжимаешься вокруг моих пальцев, стонешь. Ты хоть представляешь, насколько ты сексуален? Шейн заскулил — тонко, жалобно, не в силах сдержаться. Покачал головой. Не мог говорить. Не мог думать. — О таком, как ты, можно только мечтать, — Илья разрабатывал его уже тремя пальцами. Растягивал, массировал, подготавливал. Смазка стекала по заднице, капала на простыни с яиц, оставляла тёмные влажные пятна на белоснежной ткани. — Люблю тебя, Шейн. Шейн сжался — не от страха, а от этих слов. От того, как они прозвучали. От того, что в них было — и обещание, и вызов, и что-то тёмное, запретное, от чего внутри всё переворачивалось. Он был Шейном. Тем, кого Илья любил. Тем, кому доверял. И Шейн сделал бы всё — чего бы Илья ни попросил. Лишь бы ощущать, как он заполняет собой его тело. Пальцами. Или членом. Или чем угодно. Уже без разницы. Лишь бы не останавливался. Лишь бы не уходил. — Пожалуйста, — прошептал Шейн. — Ещё. Не останавливайся. Я хочу… я хочу тебя. Всего. Сейчас. Пожалуйста. Задница его вновь напряглась — инстинктивно, панически, — сжимая три пальца. Нет, уже четыре. Почти вся рука Ильи была в нём. Широкие пальцы, сбитые костяшки — всё это чувствовалось изнутри, растягивало, заполняло, подготавливало. При каждом проникновении Илья поглаживал то самое место. То, о котором Шейн читал в интернете и думал — сказки. Не может быть. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но сейчас он знал — может. Перед глазами плясали звёзды — цветные пятна, вспышки, искры. Словно от нехватки кислорода. Возможно, так оно и было. Шейн не мог дышать нормально — только короткими, рваными вдохами, в промежутках между глубокими толчками в его зад. Каждый толчок отзывался в простате, в позвоночнике, в кончиках пальцев. — Трахни меня, — взмолился он. Голос дрожал, срывался. И он продолжал повторять это — снова и снова, едва слышным шёпотом, как молитву, как заклинание, как единственное, что имело значение. — Трахни меня, Илья. Трахни меня. Пожалуйста. Я готов. Я хочу. Трахни меня. Илья отстранился. Медленно, неохотно, вынимая пальцы — один за другим. Вход Шейна остался раскрытым — влажным, тёплым, жаждущим. Пустым. Голодным. Шейн застонал — от пустоты, от потери, от того, что его оставили. Он подался задницей назад, к Илье, отчаянно ища его возвращения. Ожидая большего. Прося молча. А потом колени Ильи упёрлись в матрас между ног Шейна. Широко, уверенно, раздвигая его бёдра ещё сильнее, раскрывая для того, что должно было случиться. Илья прижался сзади — всем телом, от груди до паха. Волоски на его ногах щекотали внутреннюю сторону бёдер Шейна, вызывая мурашки. Он чувствовал жар его паха — обжигающий, почти нестерпимый. Тяжесть яиц, касающихся его ягодиц. Илья обхватил одной рукой его бедро, другой — ягодицу. Сжал. Раздвинул. Что-то толстое погладило его по расселине. Что-то толстое, горячее и твёрдое. Шейн замер. Сердце пропустило удар. — Ш-ш-ш, — прошептал Илья ему в затылок. — Всё хорошо. Я здесь. Я не сделаю тебе больно. Доверься мне. Шейн кивнул. Судорожно, часто, как болванчик. И зажмурился. Потому что боялся. Боялся до чёртиков. Но хотел ещё сильнее. — Ты ни за что не поместишься, — выдохнул Шейн, и голос его сорвался на хрип. Он попытался отодвинуться — инстинктивно, панически, — но тело не слушалось. А через секунду сам же упёрся в него задницей, насаживаясь на член, снова и снова. Просто охереть, насколько сильно он хотел его. Как наркоман, который готов на всё ради дозы. И при этом был так дико напуган, что зубы стучали, а по спине тек холодный пот. — Ты же огромный. Как… как чёртово бревно. — Потужься, когда я войду, — голос Ильи был низким, спокойным, почти гипнотическим. — Он пройдёт. Обещаю. Твоё тело создано для этого. Ты создан для меня. Шейн застонал — не то от страха, не то от возбуждения. Его охватило нечто среднее, молниеносное и обжигающее, как удар током. Всё тело затрясло — крупно, неостановимо, от затылка до пяток. Член вновь стал болезненно твёрдым, естественная смазка сочилась на простыни под ним, оставляя влажные разводы. Стояк Ильи двигался вдоль расселины — вверх-вниз, вверх-вниз, дразня, подготавливая, сводя с ума. Затем задержался у входа. Шейн непроизвольно подался назад — тело само решило за него. Задница, наполненная смазкой, стала скользкой, податливой. Илья дёрнул его к себе — резко, властно, — крепко стискивая бёдра обеими руками. Пальцы впились в кожу, оставляя следы. Он великолепно расслабил Шейна. Хорошенько смазал — буквально влил в него чуть ли не тонну смазки, не жалея, не экономя. Четыре пальца входили легко, без сопротивления. Но они оба толкнулись друг к другу одновременно. Илья проскользнул в его задницу — всего на пару дюймов, но этого хватило, чтобы Шейн выгнул спину дугой и закричал. Не стонал — кричал. Он не понимал своих чувств — хорошо ему или плохо, хочет он продолжать или хочет свалить отсюда. Шейн снова закричал, дрожащие руки ослабли, и он уткнулся лицом в подушку, заглушая собственный крик. В подушку, чтобы не слышать себя. Илья не переставая гладил его по спине — широкими, успокаивающими движениями. Шептал что-то неразборчивое, тёплое, русское. Ненадолго замер — его мощный член находился внутри зада Шейна, растягивая до неприличия широко. Шейн чувствовал каждый миллиметр, каждую вену, каждый толчок пульса. Дотянувшись, он нащупал покрытый презервативом ствол в месте, где тот пронзил его. Пальцы коснулись мышц входа, растянутых до предела, и Шейн вздрогнул — от прикосновения, от осознания, от того, что это реально. Илья целовал его руку — пальцы, костяшки, ладонь. Потом плечо — нежно, почти невесомо. Покачивал бёдрами — мелкими, едва уловимыми импульсами, которые помогали ему проникать всё глубже. С каждым движением — на сантиметр, на миллиметр, на волосок. — Тш-ш-ш, — шептал Илья. — Всё хорошо. Ты справляешься. Я здесь. Шейн кивнул в подушку. Плакал. И не знал — от боли или от счастья. Наверное, от всего сразу. Казалось, член Ильи не имел конца. Бесконечный, живой, пульсирующий — он погружался в Шейна сантиметр за сантиметром, и каждый новый миллиметр открывал что-то новое. Шейн думал — это будет длиться часами. Что Илья будет входить в него вечно, и он умрёт от этого, не дойдя до конца. Но толчки оставались плавными, нежными, почти гипнотическими. Никакой спешки. Никакой грубости. Только Илья, только его дыхание, только его руки на бёдрах Шейна. Потихоньку Шейн начал принимать его. С каждым толчком — глубже, легче, правильнее. И чем больше вбирал в себя, тем лучше это ощущалось. Страх уходил, уступая место чему-то тёплому, тягучему, похожему на расплавленный мёд. Наконец, бёдра Ильи прижались к его заднице вплотную. Шейн почувствовал, как покачиваются его налитые яйца — тёплые, тяжёлые, касающиеся его кожи. Услышал, как Илья вздохнул — глубоко, шумно. А потом он лёг грудью на Шейна — горячий, мокрый от пота, тяжелый. Целовал — нежно, почти невесомо. Водил руками по мокрым от пота волосам — путал их, гладил, запускал пальцы в затылок. — Чёрт, Шейн, — выдохнул Илья ему в ухо. Голос хриплый, срывающийся, полный боли и облегчения. — Ты сделал это. Принял меня полностью. Шейн оказался не в силах говорить. Он едва мог думать. Все мысли сводились к одному — его задница, член Ильи внутри. Ощущение его длины, его ширины, его пульсации. Его собственный член на грани взрыва — твёрдый, набухший, истекающий смазкой на простыни. Его зад конвульсивно трепетал, растянутый вокруг основания Ильи до предела. Шейн осмелился проверить — каково это, ощущать его внутри себя? Стиснул проход так сильно, как только мог. Сжал его до отказа. Илья застонал — глухо, гортанно, почти зверино. Прикусил его за плечо — не больно, а чувственно, оставляя след. Медленно вращал бёдрами, отчего его член тёрся о стенки внутри, массировал, ласкал, сводил с ума. Глубокие покачивания и едва уловимые движения дарили ощущение невероятной наполненности. Пульсирующий ствол касался простаты с каждым толчком, с каждым движением, с каждым вздохом. Шейн задыхался — от каждого крошечного движения, от каждой вибрации. Заглушал подушкой тяжёлые стоны, которые Илья выколачивал из него. Илья прижался теснее всем телом. Давлением бёдер побуждал Шейна медленно опуститься на матрас, пока полностью не растянулся на нём. Обхватив одной рукой его грудь и плечи, второй запутался у Шейна в волосах. Повернул голову, чтобы неряшливо поцеловать — с языком и зубами, жадно, отчаянно. Имя Ильи вырвалось из Шейна на выдохе — не стон, не крик, а что-то среднее, молящее, благодарное. Илья подался бёдрами назад, вытаскивая из скользкого и растянутого входа всю длину. Медленно, мучительно, нехотя. Шейн закричал ему в рот. Забился, выгнулся, вцепился ногтями в простыни. Пустота, которая образовалась внутри, была невыносимой — холодной, чужой, неправильной. — Не уходи, — прошептал он, когда смог говорить. — Пожалуйста. Не уходи. Илья не ушёл. Он снова вошёл. Медленно, глубоко, полностью. И Шейн выдохнул — как выдыхают после долгой задержки дыхания. Илья снова врезался в него — глубоко, мощно, до основания. Шейн опять вскрикнул — не сдержался, не смог. Раскалённое до бела удовольствие пронеслось по позвоночнику, ударило в затылок, разлилось по ногам, отдалось в кончиках пальцев. В члене, в яйцах, в заднице — везде, куда только могло дотянуться. Илья повторял это снова и снова — ритмично, неумолимо, как прибой, как сердцебиение, как судьбу. Шейн закричал ещё раз. Но уже не от боли. Не от страха. Не от того, что было слишком много. А от того, что было слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком много для одного тела, для одного сознания, для одного маленького человека, который не был готов к такому счастью. — Чёрт! — выдохнул он, пуская слюни в подушку. — Ты такой огромный! — Ты справишься, — выдохнул Илья ему в затылок. Голос хриплый, срывающийся, но уверенный. — Ты такой большой, — повторил Шейн, уже не контролируя себя. Перед глазами вспыхивали звёзды — белые, жёлтые, красные, — целый фейерверк за закрытыми веками. Каждым толчком Илья заставлял его стонать и кричать, выбивая звуки, о существовании которых Шейн не подозревал. — Я больше не могу… Это слишком… Я сейчас… — Можешь, — промурлыкал Илья. И в этом «можешь» было всё — и обещание, и приказ, и нежность, и сила. — Ты можешь. Ты справишься. Я знаю. Шейн застонал — глухо, гортанно, почти по-звериному. Выгнул спину, подаваясь назад при следующем толчке, насаживаясь на член Ильи ещё глубже. — Ебать, — проскулил он. Голос сорвался на писк. — Вот так? — Илья слегка изменил угол. Член скользнул внутрь до предела — туда, где, казалось, уже некуда было двигаться. Замер на секунду. Вышел почти полностью. И вновь вонзился — резко, сильно, по самое основание. — Мать твою, да! Так! — закричал Шейн. — Не останавливайся. Вот так. Трахни меня. Трахни меня, Илья! Толчки ускорились. Илья трахал его глубоко, резко, с оттяжкой — каждый раз выходя почти до конца и снова вонзаясь, растягивая, наполняя, сводя с ума. Когда толстый член выходил наружу, вход Шейна растягивался, цепляясь за головку, не желая отпускать. Влажное хлюпанье заполняло тишину комнаты — громкое, откровенное, неприличное. И жадное чавканье его задницы, которую имели. Которую брали. Которой наслаждались. При каждом ударе Шейн подавался навстречу — не просто принимал, а хотел, требовал, умолял. Глаза закатились так, что остались только белки. Челюсть безвольно отвисла, слюна текла по подбородку, капала на подушку. Он громко стонал — не слова, не звуки, а просто один нескончаемый стон экстаза. Словно безумец в бреду. Боже, до чего же потрясающе это было. Зад покалывало — словно от тысячи маленьких разрядов электричества, пробегающих по коже, по нервам, по каждому миллиметру тела. Он чувствовал себя цельным. Впервые в жизни. Заполненным до отказа — не только физически, но и как-то иначе, глубже, там, где слова бессильны. Откуда ему было знать, насколько неполноценным он являлся до этого? Откуда ему было знать, что единственное, чего ему не хватало все эти годы, — это члена Ильи в заднице? Внутри него. Он задыхался — жадно хватал ртом воздух, но лёгкие отказывались наполняться. Дыхание перехватывало, сбивалось, терялось в стонах. Но он продолжал стонать — не мог остановиться, не хотел. Всё тело стало сверхчувствительным — каждый нерв оголился, каждый миллиметр кожи кровоточил от прикосновений, от воздуха, от одного только присутствия Ильи рядом. Илья держал его на шаткой грани. Натянутым как струна, как тетива лука перед выстрелом. Волны удовольствия неумолимо пульсировали в нём — накатывали, отступали, снова накатывали, накрывая одна за другой. И когда Шейн находился уже в шаге от оргазма, когда мир начал расплываться перед глазами, а в ушах зашумело, Илья вдруг резко сменил позу. Член внутри него чуть сместился — и Шейн снова смог дышать. Выдохнул — шумно, облегчённо, почти испуганно. Затем вибрации вернулись — и его скулёж сквозь стиснутые зубы вновь перерос в крик. Илья замедлился. Почти остановился. Вонзился зубами ему в плечо — не больно, оставляя след, который будет ныть ещё несколько дней. Слёзы потекли по лицу Шейна. Не от боли — от полноты чувств. От того, что это было слишком. Слишком много. Слишком хорошо. Он умолял его — бессвязно, сбивчиво, бормоча в подушку: «пожалуйста, Илья», «не останавливайся», «трахни меня», «я сейчас», «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Отчаявшись, он потянулся между ног. Нащупал свой член — твёрдый, набухший, истекающий. Сжал его — и непроизвольно вскрикнул от этого прикосновения. Потому что был в полусекунде от того, чтобы кончить. Потому что одно только прикосновение собственной руки могло отправить его за край. — Руку, Холландер, — вдруг сказал Илья. Твёрдо. Спокойно. И убрал его руку. И Шейн послушался. Сжал простыни. И ждал. Ждал, когда Илья решит, что пора. Ждал, когда тот позволит ему упасть. Илья не дал ему опомниться. Схватил за запястье — резко, властно — и заломил руку за спину. То же самое проделал и со второй, удерживая оба запястья одной широкой ладонью. Шейн беспомощный, открытый, был полностью во власти Ильи. А член Ильи всё так же глубоко пронзал его задницу, не выходя, не ослабляя напора. — Я заставлю тебя кончить, — прорычал Илья прямо в ухо. Голос низкий, хриплый, почти звериный. — Твоя сперма — моя. Каждая капля. Ты слышишь? Моя. После этого Шейн словно провалился в бред. Лихорадочно двигал задницей — не просто принимал, а насаживался, яростно, отчаянно, пытаясь взять глубже, ещё глубже, до самого основания. Илья перехватил запястья одной рукой — крепко, надёжно, не давая вырваться. Другой рукой слегка сжал его шею — не больно, а чувственно, контролируя, давая понять, кто здесь главный. И увеличил темп. Он врезался в него так сильно и глубоко, что начало казаться — вот-вот втрахает в задницу Шейна свои яйца. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Илья навалился на него всем весом — тяжёлый, горячий, потный, — вдавливая в матрас, лишая возможности двигаться, дышать, думать. Шейн сильнее уткнулся лицом в подушку — нос, рот, глаза — всё горело, слезилось, мокло. Он то ли закричал, то ли завыл, когда оргазм наконец настиг его. Разрывая на части. Член пульсировал, проливаясь горячими толчками между животом и кроватью, пачкая простыни, бельё, кожу. Казалось, он кончал часы напролёт — бесконечно, мучительно, сладко. Мир вокруг поплыл, потерял очертания. Звуки ревели и затихали, как радиоволны. Глаза застлала тёмная пелена — Шейн не видел белые простыни, даже собственных рук, заломленных за спину. Его зад трепетал — сжимался, подрагивал, пульсировал вокруг члена Ильи. Словно не знал, что делать. Словно впервые в жизни чувствовал себя живым. Илья оставался внутри. Не выходил. Продолжал медленно, глубоко проникать в него — сквозь оргазм, сквозь спазмы, сквозь стоны. Не давая опомниться, прийти в себя, сбежать. — Так горячо, — прошептал он, целуя Шейна за ухом. Губы горячие, влажные, шепот — как угли, как пепел, как обещание. — Твой первый анальный оргазм. Я запомню его навсегда. Ты запомнишь? Шейн кивнул. Не мог говорить. Втянул носом воздух — солёный от слёз, пахнущий простынями, потом, сексом. Что-то в нём изменилось. Что-то необратимое. Не только в теле — в голове, в душе, в том, как он теперь видел себя. Член в заднице сам по себе должен был оставить след. Но это было нечто более глубокое. Что-то щёлкнуло — будто замкнуло контакты, которые всю жизнь были разомкнуты. Будто все его сексуальные желания встали с ног на голову. И внезапно он начал думать не только о своём члене. Хотелось, чтобы задница была наполнена тоже. Не время от времени — всегда. Он хотел, чтобы его зад был заполнен всё время. Хотел, чтобы Илья делал это сегодня, завтра, послезавтра. Каждый день. Каждую ночь. Каждое утро. Он хотел принадлежать ему. Полностью. Без остатка. И это желание было сильнее страха, сильнее стыда, сильнее всего, что он когда-либо чувствовал. Он ни за что не хотел останавливаться. Никогда. Даже если бы мир рухнул, даже если бы за окном начался апокалипсис — он бы всё равно остался здесь, на этой кровати, насаженный на член Ильи. Сжав сфинктер вокруг его члена, Шейн попытался удержать его в себе — изо всех сил, будто от этого зависела его жизнь. Илья зарычал — глухо, гортанно, почти по-звериному — и укусил его за шею. — Иди сюда, — позвал он, отодвигаясь и выходя. Медленно, мучительно, нехотя. Шейн чуть не потерял сознание, когда он это сделал. Пустота, казалось, поглотила его — холодная, неправильная, враждебная. Он чувствовал эту пустоту внутри. Зияющую. Голодную. Жаждущую. — Нет, — заскулил он. Голос сорвался, прозвучал тонко, жалко, почти по-детски. — Не уходи. Трахни меня ещё. Ты ведь не кончил. Я чувствую — ты ещё не кончил. Пожалуйста. — Я буду трахать тебя всю ночь напролёт, — пообещал Илья. Он лёг рядом — расслабленный, потный, счастливый. Его член гордо возвышался, блестя от смазки, мокрый, твёрдый, пульсирующий. Чёрт, как Шейн смог принять в себя этого монстра? Как это вообще поместилось? Как его тело не разорвалось на части? Как он теперь сможет жить без него? Без этого чувства наполненности, без этой близости, без этого человека? — Забирайся наверх, — голос Ильи был низким, хриплым, почти гипнотическим. Боже, он чувствовал себя невероятно открытым. И скользким. Каждое движение — влажное, лёгкое, без трения. Края его входа стали припухшими и чувствительными — каждое прикосновение отзывалось во всём теле, заставляло вздрагивать и стонать. Илья погубил его. Шейн опустился на член Ильи — медленно, чувствуя, как тот входит в него, заполняет, растягивает. Зажмурился. Выдохнул. И начал двигаться. Вверх-вниз, вверх-вниз — как в единственном движении, которое имело значение. — Ты так красиво скачешь на мне, — прошептал Илья. Шейн не ответил. Не мог. Только двигался. Только чувствовал. Только был. Здесь. Сейчас. С Ильёй. Внутри него. На нём. Вокруг него. Единое целое, которого он так боялся и так ждал. Шейн опустился на него одним махом — не дыша, не думая, не сомневаясь. Член Ильи вошёл так глубоко, что, казалось, проник в него по самую глотку. Шейн чувствовал его где-то в горле, в груди, в самом центре своего существа. Он глянул вниз — представил, как увидит очертания члена, выпирающего из живота. Конечно, этого не было, не бывает так в реальной жизни. Зато он увидел другое — свой член, который только что был опустошён, вновь начал подниматься. Медленно, но верно. Будто у него была своя воля, своя жизнь. Шейн застонал, наблюдая, как его член набухает — снова, опять, после всего, что было. После того, как он кончил Илье в рот, после того, как кончил между их телами, после того, как его трахали так, что он видел звёзды. После ещё одного оргазма у него, пожалуй, случится аневризма. Или инфаркт. Или он просто умрёт от счастья. Илья направлял его бёдра — сильными, уверенными руками, ведя его, показывая, как ездить на нём верхом. Шейн подражал тому, что раньше делали с ним девушки, но с поправкой на член Ильи — массивного, толстого, нереально огромного. Вверх-вниз, вверх-вниз, внутрь-наружу. А затем, стиснув зубы, он начал раскачиваться взад-вперёд — принимая его так глубоко и развратно, как только мог. Движения стали быстрее, откровеннее, отчаяннее. Илья тяжело дышал. Глаза его остекленели, рот приоткрылся. Он не отрывал взгляда от Шейна — смотрел на него, как будто тот был чем-то удивительным. Неожиданным. Чудом. Будто не верил, что это происходит на самом деле. Яйца Шейна начало покалывать — знакомое, приятное, тревожное ощущение. Член снова стоял по стойке смирно — твёрдый, набухший, тёмно-красный, истекающий смазкой. Он заскулил — от удовольствия, от отчаяния, от того, что не мог остановиться. Он к такому не привык. Не привык, чтобы его считали потрясающим. Сексуальным. Желанным. Не привык видеть в чужих глазах себя как причину и источник оргазма. А сейчас — сейчас он был причиной. И это пугало больше, чем член Ильи внутри него. Он был причиной. Ради него Илья тяжело дышал. Ради него его глаза остекленели. Ради него он смотрел так, будто Шейн был чем-то удивительным. И Шейн продолжал двигаться. Вверх-вниз. Внутрь-наружу. Илья смотрел так, словно пытался впитать в память всё в Шейне. Каждую веснушку, каждую мурашку, каждый вздох. Будто любое движение его задницы на его члене. Руки Ильи прошлись по бёдрам Шейна — широкие, тёплые ладони скользнули вверх, к прессу, задержались на напряжённых мышцах живота, а затем двинулись выше, к грудным мышцам. Он ущипнул его за соски — не больно, а чувствительно, дразняще, — и Шейн содрогнулся всем телом. Сбился с ритма, потерял счёт движениям. Опустил руки на грудь Ильи — широкую, твёрдую. Шейн скакал на нём, пока не выбился из сил. Пока ноги не подкосились, превратившись в желейную массу дрожащих мышц. Движения стали рваными, неуверенными, почти беспомощными. Илья заметил это. Поцеловал его — нежно, почти невесомо, — снова подмял под себя, уложил на спину. Не прерывая поцелуя, подложил под бёдра Шейна подушку — выше, удобнее, глубже. Поднял его ноги и закинул лодыжки себе на плечи. — О, чёрт, — прохрипел Шейн. Голос сел, прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Он обнял Илью за шею — вцепился в него, как утопающий в спасательный круг. Илья вновь подарил ему поцелуй — долгий, глубокий, влажный. Прижался потным лбом к его лбу. Провёл членом по расселине — медленно, дразняще, ища вход, который уже был мокрым и готовым. Шейн чувствовал каждое движение головки — как она скользит по его коже, задевает чувствительные места, замирает у входа. И ждал. Затаив дыхание. Сжимая простыни. Молясь всем богам, в которых не верил. — Пожалуйста, — прошептал он. — Не мучай. Войди. Я готов. В этом положении Илья вошёл глубже. Член задел что-то внутри, и Шейн дёрнулся, выгнулся, задохнулся от неожиданности. Но Илья крепко держал его в объятиях — не отпускал, не давал сбежать. Ноги Шейна сомкнулись на его плечах, пальцы вцепились в его спину, оставляя красные полосы. Их губы сливались вновь и вновь — жадно, отчаянно, не в силах насытиться. Они делили слюну и дыхание, становились одним целым — настолько, насколько это вообще возможно. Бёдра Ильи ритмично врезались в него — мощно, глубоко, безжалостно. Член надавливал на то самое место внутри — на простату, которая превратилась в источник чистого, неразбавленного блаженства. Шейн ахнул, запрокинул голову, открывая шею для поцелуев, для укусов, для всего, что Илья захочет ей подарить. Илья коснулся губами его челюсти — нежно, почти невесомо, контрастируя с тем, как его член врезался в тело Шейна. — Ещё немного, Шейн, — прошептал он, и голос его был полон обещания. — Уже близко. Не останавливайся. Дыши со мной. Больше толчков. Больше ударов по простате. Каждый раз — как выстрел, как вспышка, как маленькая смерть. Шейн извивался под Ильёй, находясь почти на грани. Слишком много. Слишком хорошо. Боли он не испытывал — это было что-то другое. Какой-то предостерегающий об опасности маркер. Сигнал, что тело не выдержит ещё немного. Что оно разорвётся на части от переизбытка чувств. Он не мог дышать. Стиснул зубы, скуля и царапая спину Ильи — до крови, до боли, до хруста. Но Илья не останавливался. Не мог. Не хотел. Ещё один толчок. И ещё. И ещё. Тело Шейна изменилось. Буквально. Физически. Член Ильи скользнул мимо внутренней стенки, сместив её словно тектоническую плиту, трансформируя всё в нём, перестраивая органы, чтобы позволить ему проникнуть так глубоко, насколько это вообще было возможно. Шейн почувствовал это — как что-то внутри сдвинулось, уступая место, подстраиваясь, принимая. И с этим сдвигом на него накатила волна удовольствия. Не волна — цунами. Настоящий тайфун. Он закричал, снова выгибая спину, и начал извергаться. Сперма выстреливала между ними — густыми, горячими струями, покрывая их груди, животы, бёдра. Его сперма стала смазкой, в которой нуждался отлаженный механизм из их тел. Сперма и пот смешались, превратившись в единую субстанцию, которая скользила по коже, капала на простыни, пахла сексом и свободой. Они до одури крепко прижались друг к другу — член Ильи всё ещё был глубоко внутри, пульсировал в такт сердцу Шейна. Экстаз и эйфория разгорелись в его спазмирующей заднице — каждый спазм, каждое сокращение отдавалось во всём теле, заставляло вздрагивать и стонать. Шейн выкрикивал имя Ильи — громко, не стесняясь, не затыкаясь. Бесконечно повторял как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое имело значение. Обхватил его руками и ногами — прижался всем телом, вцепился, как будто боялся, что Илья исчезнет, растворится в воздухе, оставит его одного. Но Илья не исчезал. Он продолжал двигаться — дико, отчаянно, неистово. Кровать тряслась, скрипела, ударялась изголовьем о стену. Илья наверное собирался протрахать Шейна через матрас в пол. Он собирался уничтожить его — разобрать на части, а потом собрать заново, по-своему. И Шейн был согласен. Он был согласен на всё. Лишь бы не останавливаться. Лишь бы этот момент не заканчивался. Лишь бы Илья был рядом. Всегда. Навсегда. Толчки Ильи ускорились — настолько, что тело его перед глазами превратилось в размытое пятно. Ни лица, ни рук, ни груди — только ритм, только сила, только он, входящий в Шейна снова и снова. Ощущения не прекращались — они накатывали волнами, унося Шейна на новый пик блаженства, выше, чем он мог себе представить. Он прижался к Илье ещё ближе — вжался в него, приподнимаясь мостиком, выгибаясь, отдаваясь полностью. Его вялый член истекал крошечным количеством спермы — прозрачной, тягучей, почти невесомой. Илья трахал его задницу, которая спазмировала ещё одним анальным оргазмом — судорожно, ритмично, бесконечно. Ноги адски дрожали вокруг его бёдер — Шейн не мог их удержать, не мог контролировать, не мог ничего, кроме как чувствовать. Он царапал короткими ногтями спину Ильи — оставлял красные полосы, следы, доказательства того, что это происходило на самом деле. — Шейн, — простонал Илья. Голос его сорвался, прозвучал хрипло. — Шейн… Это всё, что ему удалось произнести. Больше не было слов — только звуки, только дыхание, только их тела, сплетённые в единое целое. Илья снова поймал губы Шейна — жадно, отчаянно, целуя, проникая языком в рот, вылизывая изнутри, как будто хотел забрать его всего, без остатка. Заключив в ладони его лицо, Шейн целовал в ответ — не менее страстно, не менее голодно. Их бёдра ударились друг о друга, и Илья застонал в поцелуй — глухо, гортанно, почти болезненно. Шейн чувствовал, как член Ильи набухает и вздрагивает внутри него. Чувствовал, как поджалась его мошонка, как напряглись мышцы живота. Знал — сейчас. Ещё секунда. Илья начал извергаться. Прямо в презерватив. Галлоны спермы — так показалось Шейну — наполняли резину, растягивали её, грели изнутри. Казалось, этому не будет конца. Наверное, они целовались несколько часов. Или минут. Или секунд. Шейн потерял счёт времени. Их тела слились воедино — пот, слюна, сперма, смазка, всё смешалось в один большой, мокрый, горячий комок. Шейн не мог пошевелиться — ни рукой, ни ногой, ни пальцем. Да ему и не хотелось. Зачем двигаться, если ты уже там, где нужно быть? Когда Илья отстранился, Шейн увидел презерватив и чуть не лишился рассудка. Казалось, там уместилась целая чашка спермы — столько, что её часть даже чуть вытекла через край резинового ободка у основания его члена. Белесые струйки размазались по его бёдрам, по животу Шейна, по простыням. Илья ухмыльнулся — довольно, сыто — завязал презерватив узлом и бросил на пол. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые, опустошённые и одновременно наполненные до краёв. Шейн прижался к Илье — всем телом, от груди до колен. Уткнулся носом в его шею, вдохнул знакомый запах — пот, смазку, их общий шампунь. — Я люблю тебя, — прошептал Шейн. Голос его сел, прозвучал хрипло, почти неслышно. Но Илья услышал. — Я тебя тоже, — ответил Илья. И поцеловал его в макушку — нежно, долго, бережно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Шейн закрыл глаза. Улыбнулся. И провалился в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Потому что все его сны были здесь, рядом, в этом человеке, который обнимал его и не отпускал. *** Вечером следующего дня Шейн лежал на спине, глядя в потолок с мутным, опустошённым, абсолютно счастливым взглядом. Илья держал его за лодыжки — широко разведённые, безвольные, дрожащие. Он связал Шейну запястья его собственным школьным галстуком — шёлковым, тёмно-синим — и приказал держать их над головой. Шейн подчинился. Конечно, подчинился. Он уже не умел не подчиняться. Он оказался слишком громким — стоны вырывались из груди сами, без спроса, без разрешения. Поэтому Илье пришлось засунуть ему в рот кончик той самой подушки — хлопковой, белой, пахнущей ими. Слегка приглушив крики восторженной радости. Но не до конца. Илья хотел слышать. Хотел знать, что делает с ним. Лужица спермы от второго оргазма скопилась на животе Шейна — тёплая, липкая, медленно стекающая к пупку. Илья работал над третьим — не спеша, методично, как часовщик, который знает каждую шестерёнку своего механизма. А до этого, в пять утра, когда город за окном только начинал просыпаться, Шейн уже лежал на животе, целуя Илью через плечо — сонно, нежно, бесконечно. Илья двигался внутри него — томно, глубоко, почти лениво. Выходил почти полностью, замирал, давая Шейну почувствовать пустоту, а затем снова погружался — медленно, сладко, до основания. Шейн невольно сжимался вокруг головки, моля вернуться обратно. Илья возвращался. Всегда возвращался. Они отказались от презервативов ещё прошлой ночью. Шейн хотел чувствовать сперму Ильи внутри — горячую, густую, живую. Хотел, чтобы она оставалась в нём, стекала по бёдрам, пахла, напоминала о том, что он принадлежит этому человеку. Полностью. Без остатка. За окном шумела Москва. Незнакомая, огромная, чужая, равнодушная. Где-то сигналили машины, кто-то кричал, играла музыка. А здесь, в этой маленькой комнате, среди старых постеров с хоккеистами и рок-группами, среди книг, которые никто не открывал годами, среди пыльных штор и скрипучего паркета — Шейн был в безопасности. Потому что Илья был рядом. Дышал в такт, обнимал, не отпускал. И это было главное. Единственное, что имело значение в этом огромном, холодном, чужом городе.