Глазами других

Кабинет Чеда Рэйлера выглядел так, будто здесь взорвалась папка с документами, а потом кто-то попытался собрать её с закрытыми глазами. Листы с расстановками валялись на полу, перемешанные с непроверенными контрольными по экономике спорта. На стенах — пожелтевшие схемы игр, выцветшие фотографии команд прошлых лет и огромный плакат с надписью «ИСТИНА ГДЕ-ТО РЯДОМ» и летающей тарелкой в центре. Плакат перекосило уже третий год, потому что Чед никак не находил времени его поправить. Достался ему плакат от предыдущего тренера, который передал Чеду кабинет вместе со всем содержимым — старыми журналами, сломанной клюшкой в углу и этим дурацким плакатом. Чед тогда хотел его снять, но рука не поднялась. Так и оставил. Уже и привык. На подоконнике — стопки старых журналов о хоккее, в углу — клюшка, сломанная ещё в бытность его игроком. Обычный рабочий бардак человека, который живёт на льду и в перерывах между тренировками проверяет контрольные. Сам Чед выглядел под стать своему кабинету — ничего лишнего. Крепкий, жилистый мужчина за пятьдесят, с широкими плечами бывшего игрока и цепким взглядом, который всё замечает. Волосы — седые, коротко стриженные, чтобы не мешались. Одевается просто: треники, толстовка с логотипом UQAM, удобная и не жалко. Никакой эксцентричности — только практичность. Он не из тех, кто тратит время на причёски и глажку. Он из тех, кто выходит на лёд в шесть утра и уходит с него в одиннадцать вечера. Чед ненавидел хоккей. И любил его. Любил до зубного скрежета, до бессонницы, был повёрнут на нём — как наркоман на дозе. Когда-то, в другой жизни, он сам выходил на лёд. Не в НХЛ — куда ему, с его-то характером. Играл в каких-то второразрядных лигах, за клуб, о котором теперь никто не помнит. Но он был неплох. Чёрт, он был даже хорош. Не звезда, не гений, но упорный, злой, с характером — такой, что соперники боялись с ним связываться. Он забивал шайбы, получал травмы, дрался, ломая клюшки об соперников и в порывах ярости — о борта. Был задор, азарт. Но хоккей — игра для молодых. Он своё время упустил. Когда нужно было делать выбор — не сделал. И как итог — ушёл на тренерскую скамейку. И вот уже двадцать лет он здесь. В Университете Квебека в Монреале — UQAM. Преподаёт экономику спорта и тренирует команду. Университет как университет — старые стены, вечно скрипящие полы в коридорах, запах пота и амбиций. Чед вписался в эту атмосферу как клюшка в перчатку — грубовато, но точно. В своей манере, конечно: может заорать, поругать, иногда приправить всё крепкими словами. Но не потому, что злой — потому что хочет, чтобы они стали лучше. У него была харизма. Та самая, которую не купишь и не наиграешь — либо есть, либо нет. У Чеда была. И упорство, граничащее с безумием. Он не умел проигрывать. И своих учил. И он благодарил всех хоккейных богов — старых, новых, всех — за то, что четыре года назад ему послали Илью Розанова, Шейна Холландера и Троя Баррета. Эти пацаны вытащили его команду из дерьма. С ними он завоевал студенческий кубок. Именно благодаря им команда «UQAM Citadins» — выскочка, которую никто не воспринимал всерьёз, — впервые за много лет поднялась на пьедестал. Третье место в студенческой лиге Квебека. Для университета, который никогда не считался хоккейной кузницей, это было событие. Газеты писали. Местные болельщики, которых раньше можно было пересчитать по пальцам, вдруг начали приходить на трибуны. Даже дирекция UQAM, вечно занятая своими бюджетами и рейтингами, заметила успех. Чед помнил тот финал. Они проигрывали — безнадёжно, казалось, всё кончено. Но во втором периоде Розанов и Холландер сделали невозможное, сравняв счёт. А потом Трой забил. Дважды. Последний — за две минуты до конца. Когда прозвучала сирена, Чед кричал и радовался так, как не радовался даже когда сам играл. Даже когда забивал свои лучшие голы. В груди что-то хрустнуло, разжалось, и вместо воздуха туда хлынула такая волна гордости, что у него перехватило горло. Третье место. Не золото. Не серебро. Но для команды, которую раньше называли выскочками и аутсайдерами, для кучки пацанов, в которых никто не верил, — это было золото. Настоящее. Их собственное. Он смотрел на них — потных, красных, счастливых, облепленных друг другом, — и чувствовал, что может лопнуть от гордости. За каждого. Он тогда чуть не разревелся. Сдержался — не при пацанах своих. А через год, когда они сыгрались и научились понимать друг друга с полувзгляда, пришли первые места. И кубок. «UQAM Citadins» перестали быть выскочкой. Стали грозой лиги. И всё благодаря этим троим. И другим, конечно, но эти трое были стержнем. Костяком. Тем, вокруг чего строилась вся команда. Последний раз кубок вручали двое. Скотт Хантер — обладатель Кубка Стэнли, капитан сборной США. И Ли Арчер — капитан сборной Канады, тоже с кубком в кармане. Хрен его знает, почему организаторы позвали именно американца и канадца вручать студенческий трофей в Монреале. Может, пиар-ход. Может, просто повезло. Чед не знал. И знать не особо хотел. Главное, что церемония вышла — будь здоров. Он пожал им руки. Крепко, по-мужски. Скотт оказался выше него на полголовы, но Чед не смутился — он привык смотреть на всех снизу вверх, даже когда побеждал. Ли улыбнулся, поблагодарил за игру, сказал что-то про «великолепную команду». Чед кивнул, буркнул что-то невнятное и отошёл. Ему было плевать на звёзд. Он сам в своё время мог бы стать звездой. Не стал. И теперь не ныл. И ему было абсолютно плевать, что один из них — гей. А Хантер, кажется, был женат на мужчине. Ну и что? Гей и гей. Что теперь, не жить что ли? Чед повидал всякого за свою жизнь. Игроков, которые ломали карьеры из-за страха признаться. Тренеров, которые выживали таланты из-за предрассудков. Он таким не был. Ему нужны были победы. А в чью постель кто прыгает — его не касалось. Он посмотрел на свои руки. Крепкие, жилистые, в старых мозолях от клюшки. Всю жизнь в них была только работа и хоккей. А женщины приходили и уходили. Так никто и не задержалась. Жалко, конечно. Не встретил хорошую женщину. Не создал семью. Не пришёл с работы домой, чтобы там кто-то ждал. Вечера в пустой квартире, телевизор, доставка на ужин. Но он не ныл. Это его выбор. Точнее, череда выборов, которые он сделал. Или не сделал. *** Дверь распахнулась без стука. Блять, ну как тут работать в таких условиях? — Рэйлер! — Роджер Кроуэлл, школьный уборщик, стоял на пороге с лицом человека, который только что наступил в лужу дерьма. — Я тебе в последний раз говорю! — Роджер, заткнись и свали нахер, — рявкнул Чед, не поднимая головы от бумаг. — Я занят. — Освободишься. Я, блять, каждый день выгребаю это дерьмо! — Роджер шагнул внутрь и швырнул на стол Чеда мокрый полиэтиленовый пакет. Слава богу, из него ничего не выпало. А то бывало. Выпадало. — В женской раздевалке, Рэйлер! В мужской! В тренерской! В подсобке! Везде, блять! Чед посмотрел на пакет, потом на Роджера. Глаз дёрнулся. — И в твоей башке не нашлось ничего лучше, чем притащить эту дрянь в мой кабинет? — Это улики! Я к ректору с этим пойду. — Давай, Роджер, удачи. С удовольствием посмотрю, как он тебя вместе с этим дерьмом вышвырнет в окно. Ты сам не заебался? — Я, блять, каждый день нахожу это. Упаковки от презервативов, сами презервативы, причём, блять, использованные. — Да откуда ты знаешь, что использованные? Рассматривал, что ли? Или на память забрал? Какого хуя? Ты извращенец! — Рэйлер! — Да блять, один использованный! ОДИН! Или ты ещё нашёл? Ты мне всю плешь с ним проел. Упаковки от смазки и презервативов — выкинь их все да забудь. — Он в сливе застрял! — Ну а мне-то зачем ты его носишь? У тебя других дел нет? Ты кто, уборщик? Так иди и убирай! Убери и забудь. Не завидуй пацанам. — Ты меня заебал?! — Роджер ткнул пальцем в грудь Чеда. Чед медленно поднял голову. Посмотрел на палец, упирающийся ему в грудь. Потом на лицо Роджера. Улыбнулся — той самой улыбкой, злой, маньячной, от которой у игроков коленки тряслись. — Руку убрал, — тихо сказал он. — А то я тебе её в задницу засуну. Вместе с пакетом. Роджер отдёрнул руку. Сделал шаг назад. Не потому, что испугался — потому что знал Чеда. Этот старый хрыч мог всё, что сказал. — Ты... ты покрываешь своих недоумков, — выдавил уборщик. — Я их тренирую. А ты пошёл на хрен из моего кабинета и дерьмо это прихвати. У тебя доказательств ноль! А это в жопу себе засунь. Мне всё равно. Только дверь закрой. Роджер побагровел, схватил пакет, развернулся и вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что с полки свалилась стопка контрольных. Чед смотрел на закрывшуюся дверь. Вздохнул. Почесал затылок. — Блять, — выдохнул он. Он взял кружку с остывшим кофе, сделал глоток, скривился и поставил обратно. — Придурки, — буркнул он себе под нос. Кто из его придурков мог так лохануться? Всяко Пайк. Этот точно мог. Ну или Клифф — тот ни одну юбку раньше не пропускал, хотя вроде сейчас с кем-то встречается. А может, и те, кого не жалко. В любом случае, Кроуэлл его уже заебал до чёртиков. Он посмотрел в окно, где на льду уже разминались его игроки. Розанов толкнул Холландера плечом, тот что-то ответил — и оба засмеялись. Беззаботно. По-молодому. Чед покачал головой. Ладно. Он как хороший тренер обязан найти этих раздолбаев и призвать к ответственности. Убирать за собой мусор — святое дело. Да раздевалки и душевые их университета — это не место для такого! Есть куча других мест. Пусть там и трахаются. А здесь — лёд, работа и победы. Ну и Кроуэлл, конечно, его заебал. Но по-своему он прав. Чед это признавал, где-то очень глубоко внутри. Только никогда не сказал бы вслух. *** Конечно, можно было разозлиться и купить камеру. Но её нужно было установить незаметно. Да ещё, блин, в раздевалках и душевых? Блять, нет. Кто найдёт и узнает — подумают, что он старый извращенец. И поди потом докажи, что он ради благих намерений. История не терпит сослагательного наклонения, а репутация — тем более. Поэтому тренер начал следить по старинке — глазами, ногами и чуйкой, которая его ещё ни разу не подводила. Первым, естественно, попал под его чуткий взор Хейден Пайк со своей подружкой Джеки. Блин, азарт, адреналин после игры, гормоны через край — тренер всё понимал. Сам молодой был. Тоже глупости творил. Тоже в раздевалках... ну, не будем о грустном. Чед припёр его к стенке после тренировки, когда все разошлись. — Пайк, вот смотрю я на тебя и думаю, что в тебе твоя девушка нашла? Но это не моё дело, конечно. Но, блять, есть два правила в отношениях. Первое — презервативы. Второе — убирать за собой. Упаковки от презервативов и пакетики от смазки не должны валяться в душевых. Это вам не твоя комната в общаге. Кроуэлл, местный уборщик, таскает твоё дерьмо мне. А я не хочу это видеть. Усёк? Пайк тогда покраснел так, что Чед подумал, что немного, самую малость, перегнул. Краснота поползла от шеи вверх, залила щёки, уши, даже шею. Парень замялся и начал переминаться с ноги на ногу, теребить край футболки. Взгляд бегал по полу, по стенам, по потолку — куда угодно, только не на тренера. — Тренер, я... мы... — выдавил он наконец. Голос сел, прозвучал тонко и жалко. — Нам с Джеки... смазка не нужна. Чед подавился воздухом. Буквально. Он стоял, открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, и не мог выдавить из себя ни звука. — Чего? — переспросил он, когда дар речи вернулся. — Ты сказал — не нужна? Пайк закивал. Часто, нервно, как болванчик. И выдавил из себя что-то про то, что у них всё натурально, что они справляются, что смазка — это для стариков и для тех, у кого проблемы. Чед смотрел на него и чувствовал, как умирает его вера в человечество. Часть его — та, которая надеялась на здравый смысл молодого поколения — испустила дух с тихим хрипом. — Пайк, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Завались, ладно? Мне вот это совсем не нужно было знать. Ты меня понял? — Но мы... — Ты меня понял? — повторил Чед, и в голосе его зазвенел металл. — Понял, — пискнул Пайк. — Свободен. Пайк вылетел из кабинета так, будто за ним гнались. Чед остался один. Посмотрел на закрывшуюся дверь. Потом на кружку с остывшим кофе. Потом в окно. — Блять, — сказал он пустоте. Он сделал глоток холодного кофе, поморщился и поставил кружку обратно. Это был провал. Эпический. Чед тогда понял — с этим говорить не о чем. Пайк остался в списке подозреваемых, но тренер переключился на других. Потому что Пайк просто лжёт, чтобы не выглядеть идиотом. Чед не знал, что хуже. И знать не хотел. Дальше он начал следить ещё усерднее. Потому что гетеро-пары отпали одна за другой. Клифф с девчонкой, Мэтт с кем-то. Он следил за ними. И к его удивлению, остались те, кто не вписывался в простую схему «парень плюс девушка». А таких в команде оказалось подозрительно много. Возможно, это были Трой и Харрис. Вечно прилипшие друг к другу. Вечно шёпотом, вечно вместе, вечно на одной скамейке. Чед уже готов был поймать их с поличным, обойти все подозрительные углы, как наткнулся на совсем другую картину. Илья и Шейн. В раздевалке. Одни. После тренировки. Будто задержались специально. Будто ждали, когда все уйдут. Чед зашёл без стука — и замер как вкопанный. Они целовались. Не по-дружески. Не «случайно задели губами, ой, извините». Не «спасибо за хорошую игру, похлопаем друг друга по плечу». А по-настоящему. По-взрослому. Жадно, глубоко. Они стояли, прижавшись друг к другу так, что между ними не то что воздуха — иголки не просунуть. Шейн одной рукой держался за шею Ильи, а второй... лучше не думать, куда она делась. Илья же — этот пацан, который на льду грызёт соперников заживо — одной рукой сжимал задницу Шейна, а другой запутался в его волосах. Волосы были мокрыми после душа, и они противно хлюпали под пальцами. Они даже не слышали, как открылась дверь. Не заметили сквозняка. Не почувствовали, как в комнату ворвался холодный воздух и запах хлорки из коридора. Им было плевать. Они были в своём мире. В мире, где есть только их языки, их руки, их горячее дыхание и полное отсутствие совести. Чед стоял, смотрел и чувствовал, как степень его "охуизма" зашкаливает внутри. Он видел языки. Он, блять, видел языки! И то, как пальцы двигались там, где не должны были двигаться. Руки — о боги, его бедные глаза, которые никогда больше не смогут смотреть на эти руки без содрогания — были не где-нибудь, а в трусах друг друга. Не сверху. Не рядом. Внутри, блять. Пальцы там, где им, по мнению Чеда, не место в раздевалке после тренировки. Эти двое стояли в одних боксерах. У Розанова они были чёрные, у Холландера — серые, и это почему-то запомнилось Чеду на всю жизнь. Ненужная, бесполезная деталь, которая теперь будет всплывать в самые неподходящие моменты. Например, во время важных переговоров. Или за завтраком. — Твою мать, — прошептал он, но они не услышали. — Твою мать! Голос отказал первые секунды три. Чед открыл рот — ни звука. Только воздух со свистом выходил из лёгких. Он стоял, красный как рак, с выпученными глазами, и не мог выдавить из себя ни слова. А они всё целовались. Не слышали. Не замечали. Твою мать, они даже не дышали, кажется. А потом прорвало. — РОЗАНОВ! ХОЛЛАНДЕР! ВЫ ОХРЕНЕЛИ?! ЧТО ЗА ПОЕБЕНЬ, БЛЯТЬ?! Крик ударил по стенам, заметался по раздевалке, отскочил от кафеля и вернулся эхом, многократно усиленным. Чеду показалось, что лопнуло стекло в душевой. А может, это у него в голове что-то лопнуло. Парни отреагировали. Шейн дернулся первым — инстинктивно. К его чести, он попытался отдёрнуть руки, отстраниться, сделать хоть что-то, чтобы не выглядеть так провокационно. Но Розанов — этот хитрый, расчётливый, всегда думающий на два шага вперёд сукин сын — не отпустил. Он только крепче сжал пальцы на талии Шейна и притянул его обратно. Плотнее. Ближе. Шейн замер. Илья чуть развернул их, чтобы стоять не лицом к тренеру, а чуть боком. Чтобы скрыть то, что скрывать было жизненно необходимо. Потому что если бы они разлепились — всё. Конец. Чед бы увидел всё. Каждую деталь. Каждый, блять, выпуклый контур в их трусах. А так — они просто стояли. Прижатые друг к другу. Молчали. Илья опустил подбородок на плечо Шейна и смотрел на Чеда поверх его головы. Взгляд — спокойный, наглый, невозмутимый. Как будто не они только что сжирали друг друга заживо. Чед всё понял. Он не был дураком. Он видел, что они прижимаются бёдрами так плотно, что между ними не то что воздуха — света не просочится. Он понял, почему они не разбежались в разные стороны, а остались стоять, слипшись как сиамские близнецы. Умно, блять. Тактично. По-спортивному. В этот раз голос его не подвёл, он орал так, что, наверное, в соседнем городе услышали. Или хотя бы в соседнем корпусе. Орал на чём свет стоял — голос срывался, но он не мог остановиться. — Вы что, охренели совсем?! В раздевалке! В моей раздевалке! Я тут работаю, блять! Вы... вы... совсем охерели! Я взрослый человек! Мне такое видеть не обязательно! Он развернулся к шкафчикам, будто они были в чём-то виноваты, потом обратно к парням. Илья и Шейн молчали. Стояли, прижавшись бёдрами — не разлеплялись, чёрт бы их побрал. И молчали. Только дышали тяжело. Груди ходили ходуном, плечи вздымались, ноздри раздувались. Чед видел, как капельки пота скатываются по виску Шейна — после тренировки не высохли, или это от поцелуев? Он не хотел знать. Не хотел, блять, думать об этом. Пот смешался с водой после душа, волосы слиплись сосульками. Илья стоял, чуть ссутулившись, и смотрел на Чеда исподлобья. Шейн — в пол, уставившись в какую-то точку на кафеле. Губы у обоих припухшие, красные, чуть приоткрытые. У Шейна ещё и след от укуса на шее — маленький, но Чед его увидел. О боги, он увидел след от укуса. Теперь он это не забудет никогда. Он перевёл дыхание. Красный, взмокший, с выпученными глазами. Руки тряслись. — Вы совсем!? — рявкнул Чед. — Я слов уже не нахожу! Шейн провёл рукой по лицу, смахивая пот, и выдохнул. Илья чуть отстранился — на сантиметр, не больше. Всё равно стояли почти вплотную. Чед покачал головой. — Идиоты, — сказал он уже тише. — Блять, какими же нужно быть идиотами. Вы бы хоть закрывались. О нет. Даже думать об этом не нужно. Он махнул рукой, отвернулся к стене. Потому что если бы он продолжал на них смотреть — он бы точно их прибил. Или у него лопнуло бы что-нибудь в голове. Или в груди. — Одевайтесь, — бросил он через плечо. — Быстро. Я сказал — быстро! Он закрыл глаза. Открыл. Уставился на царапину на стене. Сосредоточился на ней, как на спасательном круге. Царапина была старая, глубокая, оставленная ещё тем тренером, который передал ему кабинет. Чед вдруг подумал, что надо бы её зашпаклевать. Но руки не доходят уже который год. А за спиной шуршала одежда. Торопливо, нервно. Слышно было, как натягивают штаны, как молния на толстовке заела и кто-то выругался шёпотом. Кажется, Шейн. Илья молчал. Илья вообще умел молчать так, что это было громче крика. Чед начал считать. Про себя. Он не знал зачем. Может, чтобы успокоиться. Может, чтобы не обернуться и не увидеть чего-нибудь ещё. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Если я досчитаю до десяти, а они всё ещё будут здесь, я их убью. Не знаю как, но убью. Клюшкой. Или голыми руками. Блять. Шесть. Семь. Восемь. — Мы оделись, — сказал голос Ильи. Спокойно. Невозмутимо. Как будто не они только что были пойманы с языками во ртах и руками в трусах. Чед медленно повернулся. Они стояли у двери. Оба одетые. Красные, взъерошенные, но одетые. Шейн смотрел в пол. Илья — на Чеда. Взгляд у него был... Чед не мог его прочитать. Ни капли раскаяния. Ни капли стыда. Только какая-то странная, спокойная уверенность. — Ещё раз увижу — убью, — сказал Чед. Без крика. Тихо. От этого было страшнее. — Поняли? — Поняли, — ответили они хором. — Вон. Они вышли. Дверь закрылась без стука. Впервые за долгое время. Чед остался один. Посмотрел на пустую раздевалку. На место, где они только что стояли. На свои руки — они дрожали. — Блять, — сказал он пустоте. — Ну почему, блять, я не стал филологом? Он прислонился спиной к стене, закрыл глаза и простоял так минуту. Может, две. Потом глубоко выдохнул, почесал затылок, поправил сползшую толстовку. В раздевалке пахло потом, дешёвым шампунем и чем-то ещё. Чед старался не думать, чем именно. *** Спустя три дня Кроуэлл опять нашёл упаковку от презерватива. В его кабинете. В кабинете тренера. Твою мать, они что, совсем бесстрашные? Чед уже собрался идти разъёбывать Холландера и Розанова — он был уверен на сто процентов, что это они. Уже придумывал им прощальную речь. Руки уже чесались. А в голове были приятные картинки скорой расправы. Но на полпути налетел на Троя. Тот шёл по коридору, что-то увлечённо обсуждая с Харрисом, и не заметил тренера. А когда отшатнулся — у него выпал рюкзак. Старый, потрёпанный, который вечно болтался у него за спиной. Тот самый, который Чед видел сто раз и никогда не придавал значения. Рюкзак шлёпнулся на пол — глухо, тяжело, будто внутри лежали кирпичи. Молния не выдержала этого позора и разошлась, выплёвывая содержимое, как больной желудок. Конспекты. Тетради. Пачка чипсов. И — блять, нет, только не это — такой же квадратик. Знакомый до боли. До скрежета зубовного. До того, что Чед мог узнать его среди тысячи других. Упаковка от презерватива. И рядышком — пакетик со смазкой. Ярко зеленого цвета, такие же, из-за которых Кроуэлл выносил ему мозг каждую неделю. Чед узнал их сразу. Время остановилось. Трой побледнел. Харрис замер. Чед смотрел на квадратик, потом на Троя, потом на Харриса. Кровь ударила в голову. Кулаки сжались сами собой. В груди что-то щёлкнуло — то ли сердце, то ли последний нерв. — Трой, мать твою, Баррет! — заорал Чед так, что в коридоре зазвенели стёкла. Эхо разнеслось по этажу, наверное, до самого ректората. — Тащи свою задницу, и задницу своего драгоценного парня, в мой кабинет! Быстро! Бегом, я сказал! Ногами перебирай, мать твою! Придурки. Вы совсем уже охренели! В моём кабинете! При живом-то мне! Чед пнул дверь ногой, она распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену. Парни влетели внутрь — Трой с виноватым лицом и Харрис за ним, красный, как помидор. Харрис вообще выглядел так, будто вот-вот рассмеётся. Чед заметил это и зарычал. — Ещё раз увижу улыбку — лично прибью, так что мало не покажется! Он метался по кабинету, размахивая руками. Чед ещё долго вещал. О морали. О дисциплине. О том, что он старый человек и ему такого счастья не надо. О том, что если ещё раз найдёт хоть одну упаковку — он всех вышвырнет из команды. К чёртовой матери. Без права вернуться. И плевать ему на заслуги Троя. Он орал так, что, наверное, в коридорах эхо до сих пор не затихло. Парни слушали. Молча. Только переглядывались. Трой пару раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но Чед жестом затыкал его. — Вы! — рявкнул Чед. — Вы понимаете, что я сейчас... Но он не договорил. Сдержался. Скривил лицо в злой гримасе и махнул рукой. — Вон отсюда. Пока я вас не прибил. Парни не заставили себя ждать. Выскользнули в коридор. Чед остался один. Посмотрел на дверь, за которой стихали шаги. — Блять, — сказал он пустоте. Он опустился на стул, закрыл лицо руками и просидел так несколько минут, а потом его прорвало на смех. Он смеялся долго и сильно. Единственным, кому было не до смеха, оказался Кроуэлл. Он пришёл через полчаса с ведром и шваброй, потому что Чед вызвал его убрать кабинет, не объясняя причин. Уборщик как обычно начал что-то бубнить, а Чед махнул рукой и ушёл на лёд. Кроуэлл остался отмывать кабинет. Он возился там долго. Возился и матерился. Очень долго.