Любовь в тишине

Съёмки возобновились в понедельник. Кэмерон вернулся из Лос-Анджелеса в воскресенье вечером и сразу устроил собрание в павильоне. Раздал новые правки к сценарию, объявил график на неделю, сказал, что мы отстаём от плана и будем работать по пятнадцать часов, а может, и больше, если не уложимся в сроки. Он был в своём обычном состоянии — взвинченный, сосредоточенный, требовательный. Говорил быстро, отрывисто, показывал на раскадровки, чертил что-то маркером на белой доске. Мы сидели в первом ряду, слушали, кивали, делали вид, что всё понимаем. Я почти не слушала. Я смотрела на Бритена. Он сидел через два кресла от меня, листал сценарий, делал пометки на полях. Иногда поднимал голову, ловил мой взгляд, и я тут же отводила глаза. Мы делали это уже восемь лет — смотрели друг на друга, когда никто не видит, и отворачивались, когда кто-то замечал. Это стало привычкой. Ритуалом. Способом быть рядом, не приближаясь. После собрания я зашла в гримёрку. Карла уже ждала меня — раскладывала датчики и костюмы, проверяла оборудование, что-то бормотала про освещение и про то, что «Кэмерон снова всех загоняет до смерти». Я села в кресло, закрыла глаза, и она начала наносить на моё лицо точки захвата движения. Я чувствовала, как её пальцы касаются моей кожи, как она поправляет каждый датчик, добиваясь идеальной симметрии. — Ты сегодня какая-то бледная, — сказала Карла, поправляя датчик на моей скуле. — Выспалась, — соврала я. — Я спросила, бледная, а не выспалась ли. — Она посмотрела на меня в зеркало. — Не спала ночами? — Нормально спала. — Врёшь. Синяки под глазами. И лицо какое-то… застывшее. — Я всегда такая перед сложными сценами. — Не перед сложными сценами, детка. Перед ним. Я промолчала. Карла вздохнула, нарисовала последний датчик и похлопала меня по плечу. — Иди работай. Все ждут. Я вышла из гримёрки и направилась в павильон. В кармане завибрировал телефон. Я достала его, думая, что Тринити опять что-то забыла. «Доброе утро. Как спалось?» Сообщение было от Бритена. Я остановилась посреди коридора, уставилась на экран. Мы не спали в одной комнате уже два дня. После того утра, когда он сказал, что Вивьен приезжает, он не писал мне ничего личного. Только рабочие вопросы. График съёмок. Уточнения по сценарию. Я набрала ответ: «Нормально. А ты?» «Не очень. Думал много». «О чём?» «О тебе». Я смотрела на экран, не зная, что ответить. Он не писал так с тех трёх дней. С тех пор, как мы проснулись в одной кровати. «Я скучаю по нашим разговорам», — написал он. «Мы же разговариваем». «Нет. Я имею в виду — по-настоящему. По ночам. Когда никто не слышит». «Она здесь, Бритен». «Я знаю». Он замолчал. Я смотрела на экран, видела, как три точки мигают, потом исчезают, потом снова появляются. Наконец пришло сообщение: «Удачного дня. Береги себя». Я убрала телефон в карман и пошла дальше, считая плитки. Семьдесят три плитки от гримёрки до поворота. Потом ещё сорок до дверей павильона. Я считала их каждый день, чтобы занять голову чем-то, кроме мыслей о нём. Это не помогало. На полпути я столкнулась с Тринити. Она вылетела из-за угла с телефоном в руке, растрёпанная, с наспех наклеенными датчиками, которые уже начали отклеиваться на висках. — Стасси! — закричала она, чуть не врезавшись в меня. — Ты не представляешь! — Что случилось? — Она приехала! Я только что видела её в лобби! С чемоданами, с сумками, вся из себя такая… — Тринити закатила глаза и изобразила что-то руками, пытаясь показать, какая Вивьен «вся из себя». — Спрашивала у портье, где номер Бритена. Представляешь? У портье! Будто она не могла ему позвонить. Будто ей нужно было, чтобы все знали. Я остановилась. — Приехала? — Только что. Я сама видела. Чёрные волосы, карие глаза, платье белое, каблуки такие, что она почти с Бритена ростом. — Тринити посмотрела на меня. — Ты как? — Нормально, — сказала я. — Я знала, что она приезжает. — Знала? — Он сказал. Тринити замолчала. Смотрела на меня. Я чувствовала её взгляд — обеспокоенный, выжидающий. Она хотела спросить что-то ещё, я знала. Хотела спросить, что было между нами в эти три дня. Но не спрашивала. Она ждала, когда я сама расскажу. — Пойдём, — сказала я. — Кэмерон ждёт. Я пошла дальше, считая плитки. Тринити догнала меня, взяла под руку. — Ты сильная, — сказала она. — Ты справишься. — Я знаю. — Но если захочешь поговорить — я здесь. — Спасибо. Мы вошли в павильон. Павильон гудел как растревоженный улей. Техники проверяли камеры, осветители настраивали софиты, ассистенты бегали с планшетами и рациями. Кто-то кричал про зарядку для батарей, кто-то спорил о том, где должна стоять отметка для актёров. В центре всего этого хаоса сидел Кэмерон в своём режиссёрском кресле, пил кофе и смотрел в монитор. Он выглядел так, будто всё происходящее было частью его плана. Наверное, так оно и было. Я сразу увидела Бритена. Он стоял у края бассейна, разминался — делал круговые движения плечами, наклонялся, тянул руки вверх. Костюм захвата движения облегал его фигуру, точки на лице уже были наклеены. Он выглядел сосредоточенным, как всегда перед сложными сценами. Но когда он увидел меня, его лицо изменилось. Стало мягче. Он улыбнулся — той улыбкой, которую я знала восемь лет. Тёплой, открытой, той, которой хотелось верить. Я улыбнулась в ответ. И тут же отвела глаза. Я не могла смотреть на него. Не после тех трёх дней. Не после того, как мы проснулись в одной кровати. Не после того, как он сказал: «Ты — самая важная часть моей жизни». Не после его сообщения: «Я скучаю по нашим разговорам». Я не могла смотреть на него и делать вид, что ничего не случилось. А он смотрел и делал вид. Я отошла к столику с водой, взяла бутылку, сделала глоток. Вода была тёплой, почти горячей. Я поморщилась, поставила бутылку обратно. В кармане снова завибрировал телефон. Я достала его, думая, что Тринити опять что-то забыла. «Ты сегодня красивая». Сообщение было от Бритена. Я подняла голову, посмотрела на него. Он стоял у бассейна, смотрел на меня. В руке у него был телефон. Я посмотрела на экран, потом на него. Он улыбнулся и набрал что-то ещё. «Не смотри на меня так. Я не могу работать, когда ты так смотришь». Я засмеялась, сама не заметив как. Тринити, которая стояла рядом, посмотрела на меня с удивлением. — Чему ты смеёшься? — Ничему, — сказала я, пряча телефон. Я набрала ответ: «Как я смотрю?» «Как на то, что я хочу, но не могу иметь». Моё сердце пропустило удар. Я смотрела на экран, не зная, что ответить. Он писал это мне? Прямо сейчас? Когда она уже в отеле? Когда через минуту она войдёт в этот павильон? Я подняла голову. Он всё ещё смотрел на меня. — Стасси, — раздался голос. Я обернулась. Это был Сэм. Он стоял в костюме захвата, с точками на лице, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. — Привет, — сказала я. — Как прошли выходные? — Хорошо, — он пожал плечами. — А у тебя? — Нормально. — Врёшь, — сказал он. — Я вижу. Я не знала, что ответить. Сэм всегда видел больше, чем я хотела показывать. Он был старше, мудрее, он знал нас восемь лет. Он знал, что между нами происходит. Или думал, что знает. — Она приехала, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Да, — ответила я. — И как ты? — Нормально. — Стасси, — он положил руку мне на плечо. — Я не буду давать тебе советов. Ты сама знаешь, что делать. Но если тебе нужна будет поддержка — я здесь. — Спасибо, — сказала я. Он кивнул и отошёл. Я осталась стоять у столика, сжимая в руке телефон с его сообщением. А потом я увидела её. Она стояла в дверях павильона. Чёрные волосы собраны в высокий пучок, открывающий длинную шею. Карие глаза, идеальная кожа. Белое облегающее платье, туфли на высоких каблуках, сумочка на тонкой цепочке. Она была высокой — почти одного роста с Бритеном, если считать каблуки. Идеальной. Холодной. Она смотрела по сторонам, изучала павильон, камеры, осветительные приборы. Её взгляд скользил по технике, по ассистентам, по актёрам. А потом остановился на мне. Она смотрела на меня. Я смотрела на неё. Вивьен. Она улыбнулась. Такая же улыбка, как на мероприятии — не доходящая до глаз. Вежливая, холодная, оценивающая. Она посмотрела на меня с ног до головы — костюм захвата движения, точки на лице, растрёпанные волосы, которые я не успела уложить. Я чувствовала себя маленькой. Незначительной. Неаккуратной. — Стасси, — сказала она, подходя ближе. Её голос был мягким, почти ласковым. — Рада тебя видеть. — Взаимно, — соврала я. Она остановилась в двух шагах от меня. Я чувствовала её запах — дорогой парфюм, что-то цветочное, сладкое. Она пахла так, будто только что вышла из салона. Я пахла пластиком и потом. — Как съёмки? — спросила она. — Нормально. — Бритен говорит, вы много работаете. Поздно возвращаетесь. — Да, график плотный. — Я приехала его поддержать, — сказала она. — Он в последнее время такой уставший. Всё из-за съёмок, наверное. Она посмотрела на Бритена. Он стоял у бассейна, смотрел на нас. Напряжённый, бледный. Я видела, как он сжимает кулаки. Его телефон был всё ещё в руке. Он смотрел на меня. Потом на неё. Потом снова на меня. — Милый, — позвала она. — Иди сюда. Он подошёл. Она взяла его под руку, прижалась к нему. Провела рукой по его плечу, поправила несуществующую складку на его костюме захвата. — Я соскучилась, — сказала она. — Я тоже, — сказал он. Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, что я не могла прочитать. Извинение? Боль? Надежду? Я не знала. — Увидимся на съёмках, — сказала я и отошла. Я чувствовала её взгляд на своей спине. И его взгляд. Оба.

***

Весь день она была рядом. Она стояла за камерой, когда мы снимали. Сидела в режиссёрском кресле, когда Кэмерон давал указания. Подходила к Бритену между дублями, поправляла его воротник, целовала в щёку, что-то шептала на ухо. Он кивал, улыбался, иногда обнимал её в ответ. Я смотрела на это и делала вид, что мне всё равно. Смотрела в сценарий, на камеру, в пол, в потолок. Куда угодно, только не на них. В перерывах я доставала телефон. В папке «Непрочитанное» было три сообщения от него. «Ты злишься?» «Я не хотел, чтобы она приезжала». «Я хочу, чтобы ты знала. Ты нужна мне. Я не знаю, что бы я без тебя делал. Люблю тебя. Как друга. Конечно». Я перечитала последнее сообщение три раза. «Люблю тебя. Как друга. Конечно». Я не знала, что это значит. Он любит меня как друга? Или он хотел написать «люблю тебя», испугался и добавил «как друга»? Или он просто шутит? Я набрала ответ: «Я не злюсь. Я работаю». «Ты врёшь». «Может быть. Но я работаю». «Люблю тебя. Не злись». Я смотрела на экран. Сердце колотилось где-то в горле. Он писал это. Он писал «люблю тебя». Он писал это трижды за день. И каждый раз добавлял что-то, что делало это менее опасным. «Как друг». «Не злись». Но он писал. Он не мог не писать. И я не могла не читать. Я убрала телефон в карман и пошла на площадку.

***

Во второй половине дня случилось то, чего я не ожидала. Мы закончили сцену раньше, и я вышла в коридор, чтобы выпить воды. Джек тоже вышел на перерыв — он стоял у кофейного автомата, возился с кнопками, ругался себе под нос. — Не работает? — спросила я, подходя. — Третий раз жму на капучино, а он выдаёт американо, — Джек усмехнулся. — Я начинаю думать, что у него есть чувство юмора. — Дай я попробую. Я подошла ближе, нажала кнопку. Автомат зажужжал, зашипел и выдал идеальный капучино — с пенкой, с ароматом, с правильной температурой. — Ты волшебница, — сказал Джек, принимая стаканчик. — Просто знаю, с какой стороны подойти. — Научишь? — Это секрет. Он засмеялся. Я засмеялась тоже. Мы разговаривали несколько минут — о съёмках, о том, как Кэмерон опять всех загоняет, о том, что вечером надо будет переснимать сцену с илорангами, потому что свет вчера был неправильный. Джек был лёгким, спокойным, с ним было легко. Он не смотрел на меня так, будто я была загадкой, которую нужно разгадать. Он просто разговаривал. Как с другом. Как с коллегой. Я чувствовала, как напряжение отпускает. Я не заметила, как в коридоре появился Бритен. Он стоял в дверях, смотрел на нас. На меня. На Джека. На то, как мы смеёмся. На то, как я стою близко к нему. На то, как он протягивает мне стаканчик, и наши пальцы почти касаются. Его лицо было напряжённым. Челюсть сжата. Глаза потемнели. — Стасси, — сказал он. — Можно тебя на минуту? — Конечно. Я отошла от Джека. Он посмотрел на Бритена, потом на меня, пожал плечами и ушёл в павильон. — Что случилось? — спросила я. — Ничего. Просто хочу поговорить. — О чём? — Зайдём в гримёрку. Он взял меня за руку. Не спросил. Просто взял. Его пальцы сжали моё запястье, и я почувствовала, как он дрожит. Или мне показалось. Он повёл меня по коридору. Я не сопротивлялась. Мы зашли в гримёрку, он закрыл дверь. Мы остались вдвоём в маленькой комнате, где пахло гримом, лаком для волос и чем-то ещё, чем-то его. Цитрусом. Свежестью. Тем, что я знала лучше всего на свете. — Бритен, что происходит? Он молчал. Стоял, смотрел на меня. Я чувствовала, как воздух между нами становится тяжёлым. Густым. Почти осязаемым. — Ты весь день с ней, — сказал он. — Я весь день работаю. Она здесь. Я не могу её прогнать. — Ты смеялась с ним. — С Джеком? Мы просто разговаривали. — Ты смеялась, — повторил он. — Улыбалась ему. Стояла близко. — Бритен, ты что, ревнуешь? — Нет, — сказал он слишком быстро. — Я просто… я не хочу, чтобы тебе сделали больно. — Джек не сделает мне больно. — Откуда ты знаешь? — Потому что он хороший человек. Потому что он мой друг. — Друг, — повторил он. — У тебя много друзей. — У тебя тоже есть друзья. У тебя есть она. Он замолчал. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В комнате было тихо — только гул кондиционера и моё сердце, которое колотилось где-то в горле. — Стасси, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты была с ним. — С Джеком? — С кем-то. С любым. Я не хочу. — Это не твоё решение, — сказала я. — Ты не имеешь права. — Знаю, — сказал он. — Но я не могу. — Что ты не можешь? Он шагнул ко мне. Я не отступила. — Я не могу смотреть, как ты с кем-то другим, — сказал он. — Я не могу думать о том, что кто-то другой будет рядом с тобой. Смеяться с тобой. Держать тебя за руку. Смотреть на тебя так, как я смотрю. — Бритен… — Я знаю, что у меня есть она, — сказал он. — Я знаю, что я не имею права. Я знаю, что я не могу это контролировать. Но я не могу. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила я. — Перестала разговаривать с людьми? Перестала улыбаться? Перестала жить? — Нет, — он провёл рукой по волосам, взъерошил их. — Я просто… я просто хочу, чтобы ты знала. Я не могу на это смотреть. — Тогда не смотри, — сказала я. — Отвернись. Уйди. Иди к ней. Она ждёт. — Я не хочу идти к ней. — Но ты идёшь. Всегда идёшь. Он смотрел на меня. В его глазах была боль. Настоящая. Такая же, как у меня. — Стасси, — сказал он. — Ты не понимашь. — Что я не понимаю? Он не ответил. Он шагнул ко мне ещё ближе. Я чувствовала тепло его тела. Чувствовала, как его дыхание сбивается. — Я не могу, — прошептал он. И поцеловал меня. Это было не так, как в его номере. Не нежно, не осторожно. Отчаянно. Словно он боялся, что если не сделает этого сейчас, то никогда больше не сможет. Словно он хотел сказать мне всё, что не мог сказать словами. Я ответила. Не думая о Вивьен. Не думая о том, правильно это или нет. Только о нём. О его губах. О его руках. О том, как он дрожит. Он целовал меня, прижимал к себе, его руки скользили по моей спине, по моим волосам. Я чувствовала, как он тяжело дышит, как его сердце колотится. Он был везде — его запах, его вкус, его тепло. Он отстранился первым. Тяжело дышал. Смотрел на меня. — Я же говорил, — сказал он тихо. — Я не могу обещать, что это не повторится. Я смотрела на него. Моё сердце колотилось где-то в горле. — Бритен… — Знаю, — сказал он. — У меня есть она. Я знаю. — Тогда зачем ты это делаешь? — Потому что я не могу не делать, — сказал он. — Потому что я смотрю на тебя и забываю, кто я. Потому что я смотрю на тебя и понимаю, что всё остальное не имеет значения. — Это нечестно, — сказала я. — По отношению к ней. По отношению ко мне. — Знаю, — сказал он. — Я знаю. — Тогда что ты будешь делать? Он молчал. Смотрел на меня. В его глазах была боль. — Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю. Я хотела сказать ему, что люблю его. Хотела сказать, что ждала восемь лет. Что устала. Что не могу больше. Что каждый раз, когда он уходит к ней, я умираю немного. Что я читала его сообщения. Что я знаю, что он писал «люблю тебя» не как друг. Но не сказала. Не сейчас. Не когда она здесь. Не когда он сам не знает, чего хочет. — Иди, — сказала я. — Она ждёт. — Стасси… — Иди, Бритен. Он вышел. Я осталась одна. Я стояла в пустой гримёрке, чувствуя вкус его губ на своих губах. Смотрела в зеркало. Мои белые волосы, зелёные глаза, родинка на щеке. И слёзы, которые текли по щекам. Я не заметила, когда начала плакать. Достала телефон. Его сообщения всё ещё были там. «Люблю тебя. Как друга. Конечно». Я смотрела на них и не знала, что думать. Я поступила правильно? Или нет? Я не знала. Я ничего не знала. Я села на стул, закрыла лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы. Я думала о его словах: «Я не могу обещать, что это не повторится». Я думала о его глазах, когда он смотрел на меня. Я думала о её глазах, когда она сказала: «Как на то, что он хочет, но не может иметь». Я думала о его сообщениях. «Люблю тебя». Он писал это. Не раз. Не два. Трижды. Что это значит? Что я для него? Друг? Коллега? Или что-то большее, что он боится признать? Я не знала. Я устала гадать. Я устала ждать. Я устала быть сильной. В коридоре меня ждала Тринити. — Ты как? — спросила она. — Нормально. — Врёшь. — Да, вру. Но я справлюсь. Она обняла меня. Крепко, по-настоящему. — Ты слишком много справляешься, — сказала она. — Позволь кому-то другому. — Кому? — Ему. Позволь ему. — Он не может. У него есть она. — Тогда пусть решает, — сказала Тринити. — Ты не должна ждать вечно. — Я и не жду, — сказала я. — Я просто живу. — Врёшь. — Знаю. Мы пошли к выходу. Я чувствовала, как в груди что-то болит. Но я не могла сказать ему правду. Не сейчас. Не когда она здесь. Я должна была ждать. Или не ждать. Я не знала. Но я знала одно: он писал «люблю тебя». Трижды. И каждый раз я сохраняла эти сообщения, чтобы перечитывать ночью, когда никто не видит. Чтобы знать, что это было. Что это правда. Что он сказал это. Даже если добавил «как друга». Даже если испугался. Он сказал. И я помнила.