Любовь в тишине

Он уехал утром. Я вернулась в дом, который вдруг стал пустым и чужим. Его футболка осталась на спинке стула. Я взяла её, прижала к лицу, вдохнула запах — цитрус, свежесть, что-то ещё, что я знала лучше всего на свете. Я хотела спрятать её в шкаф, но не смогла. Оставила на кровати. Свернулась калачиком, обняв её, и пролежала так до вечера. На следующий день мама улетела в Лондон. Чемпионат по танцам, её ученицы выступали, она должна была быть с ними. Я осталась одна. — Ты справишься? — спросила она, стоя у двери с чемоданом. — Справлюсь, — сказала я. — Если что — звони. — Позвоню. Она уехала. Дом опустел окончательно. Через час после её отъезда я сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно. Телефон завибрировал. Я взяла его, думая, что это Бритен. Сообщение было от неизвестного номера. «Привет, Стасси. Это Вивьен. Думаю, ты должна знать — я беременна. От Бритена. Так что твои игры с ним закончены. Он нужен мне и нашему ребёнку. Не лезь в нашу семью. Надеюсь, ты сделаешь правильные выводы». Я смотрела на экран. Пальцы дрожали. Я перечитала сообщение три раза. Потом ещё раз. «Я беременна. От Бритена». «Не лезь в нашу семью». «Сделай правильные выводы». Я положила телефон на стол. Обхватила чашку руками, чувствуя, как кофе остывает. Я не плакала. Не могла. Внутри была пустота. Такая большая, что слёзы не помещались. Она носила его ребёнка. А я? Я была той, кто встал между ними. Той, кто разрушил семью. Той, кто должна уйти. Я не ответила. Не могла. Он писал в тот же вечер. «Как ты? Скучаю». Я смотрела на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Я хотела спросить: «Ты знаешь? Она беременна?» Хотела крикнуть: «Почему ты не сказал мне?» Хотела сказать: «Я люблю тебя, но я не могу». Я набрала: «Нормально. Устала. Работа в студии выматывает». «Ты слишком много работаешь». «Надо готовиться к съёмкам». «Ты всегда так говоришь». «Потому что это правда». Он написал: «Я люблю тебя». Я смотрела на эти три слова. Раньше они заставляли моё сердце биться быстрее. Теперь они жгли. Я не ответила. Просто выключила телефон и убрала его в ящик стола. Следующие три недели слились в один длинный, серый, бесконечный день. Я вставала утром, пила кофе, шла в студию. Танцевала до тех пор, пока не падала. Возвращалась домой, падала на кровать, спала без снов. Потом снова. И снова. Я почти не ела. Холодильник пустел, я не ходила в магазин. Питьевая вода, кофе, иногда печенье, если вспоминала. Мама звонила каждый день, спрашивала, как дела. Я говорила, что всё хорошо. Она не верила, но не настаивала. Бритен писал каждый день. Я отвечала сухо, коротко. «Нормально». «Устала». «Всё хорошо». Он спрашивал, что происходит. Я говорила, что ничего. Он звонил. Я не брала трубку, потом писала, что была в студии, не слышала. Я врала. Я врала каждый день. Однажды он написал: «Ты меня избегаешь». «Нет, — ответила я. — Просто устала». «Ты всегда устаёшь, когда что-то не так». «В этот раз всё так». «Стасси, пожалуйста. Скажи мне». Я смотрела на экран. Я хотела сказать. Хотела спросить: «Ты знаешь, что она беременна?» Хотела крикнуть: «Почему ты не сказал мне?» Хотела спросить: «Ты хочешь этого ребёнка?» Я набрала: «Всё нормально. Правда. Просто устала». Он не ответил. Я выключила телефон.

***

В студии я проводила всё больше времени. Я включала музыку, закрывала глаза, двигалась. Я не танцевала — я выплёскивала боль. Руки летели вверх, тело изгибалось, ноги отбивали ритм. Я танцевала до тех пор, пока не переставала чувствовать ноги. Пока лёгкие не начинали гореть. Пока слёзы не текли по щекам. Я танцевала, чтобы не думать. Чтобы не вспоминать его руки, его губы, его голос. Чтобы не вспоминать сообщение Вивьен: «Я беременна. От Бритена. Не лезь в нашу семью». Я танцевала, чтобы забыть. Тренеры иногда спрашивали, всё ли в порядке. Я кивала, улыбалась, говорила, что готовлюсь к съёмкам. Они не верили, но не лезли. Я танцевала одна. В пустом зале. Перед зеркалом. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Белые волосы, зелёные глаза, родинка на щеке. И пустота. Такая большая, что я не могла её заполнить. На двадцать первый день я пришла в студию, как обычно. В зале было несколько девочек младшего возраста, тренер что-то кричала им про осанку. Я прошла в дальнюю комнату, включила музыку, встала перед зеркалом. Я не знала, сколько прошло времени. Час. Два. Три. В какой-то момент я почувствовала резкую боль внизу живота. Я остановилась. Прижала руку к животу. Боль была острой, тянущей. Я подумала, что просто переусердствовала. Что давно не танцевала. Что мышцы просто не выдерживают. Потом я почувствовала влажность. Я опустила глаза. На моих светлых леггинсах расплывалось красное пятно. Я замерла. Кровь. Много крови. — Что… — прошептала я. Я не понимала, что происходит. Месячные? Но они не должны были начаться так рано. И никогда не были такими сильными. — Стасси? — голос тренера. — Стасси, с тобой всё в порядке? Я не могла ответить. Я смотрела на свои руки. Они были в крови. Мои руки. Мои ноги. Пол вокруг меня. — Скорую! — крикнул тренер. — Кто-нибудь, вызовите скорую! Я села на пол. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Боль становилась сильнее. Кровь не останавливалась. Я не понимала, что происходит. Не знала, почему я истекаю кровью. Не знала, что со мной. Я просто знала — что-то ужасное. Что-то, что изменит всё.

***

В больнице пахло антисептиком и страхом. Меня привезли на каталке. Врачи что-то говорили, задавали вопросы, ставили капельницы. Я не слушала. Не отвечала. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри пустеет. — Мне нужно позвонить родственникам, — сказала медсестра. — Не надо, — сказала я. — Мама в Лондоне. Я одна. — Но мы должны… — Пожалуйста, — сказала я. — Я справлюсь сама. Она посмотрела на меня, вздохнула, кивнула. Пришёл врач. Пожилой мужчина с добрыми глазами. Он сел напротив, посмотрел на меня. — Стасси, — сказал он. — Вы потеряли много крови. Мы сделали всё возможное. Сейчас вы вне опасности. — Что со мной? — спросила я. — Сильное истощение, анемия, гормональный сбой. Ваш организм не выдержал нагрузки. Плюс стресс. Очень сильный стресс. Вы довели себя до критического состояния. Если бы скорая приехала на полчаса позже… Он не договорил. — Я понимаю, — сказала я. — Вам нужно восстановление. Покой. Правильное питание. И, возможно, разговор с психологом. — Хорошо, — сказала я. Врач ушёл. Медсестра помогла мне переодеться, дала направление, сказала, что нужно будет прийти на контрольный осмотр через неделю. Я кивнула, не слушая. Я вышла из больницы одна. Села на скамейку, смотрела на машины, которые проезжали мимо. Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Я чуть не умерла. Из-за чего? Из-за того, что поверила ей? Из-за того, что не спросила его? Из-за того, что решила, что должна уйти? Я готова была умереть. Ради кого? Ради чего? Позднее я вернулась домой. Дом был пустым. Мама всё ещё была в Лондоне. Я зашла в свою комнату, села на кровать, смотрела в стену. Телефон лежал на тумбочке. Я взяла его. Включила. Сорок семь пропущенных звонков от Бритена. Тридцать два сообщения. Я открыла их. «Стасси, ты где?» «Стасси, ответь». «Стасси, я волнуюсь». «Стасси, пожалуйста». «Стасси, я люблю тебя. Что бы ни случилось. Я люблю тебя». Я смотрела на экран. Слёзы текли по щекам. Я не могла ответить. Не могла сказать ему, что чуть не умерла. Не могла сказать, что готова была уйти навсегда. Я выключила телефон. Легла на кровать. Свернулась калачиком. На следующий день телефон зазвонил. Я не взяла. Потом снова. Потом снова. Я посмотрела на экран. Миссис Далтон. Мама Бритена. Я взяла трубку. Голос Кэроли был взволнованным, почти испуганным. — Стасси, дорогая, наконец-то. Я звоню уже второй час. Бритен не может до тебя дозвониться. Он места себе не находит. Он уже купил билеты, хочет лететь в Питсбург. Я молчала. Слёзы текли по щекам. — Стасси? Ты там? — Да, миссис Далтон, — сказала я. Голос дрожал. — Что случилось? Ты болеешь? Ты плачешь? — Всё нормально, — сказала я. — Просто устала. — Не ври мне, Стасси. Я знаю тебя восемь лет. Я молчала. — Скажите ему, чтобы не приезжал, — сказала я. — Я скоро сама прилечу. Мне просто нужно время. — Стасси… — Пожалуйста, миссис Далтон. Кэроли вздохнула. — Хорошо, дорогая. Но ты береги себя. Мы тебя любим. — Я тоже вас люблю, — сказала я. Кэроли отключилась. Я положила телефон. Легла на кровать. Свернулась калачиком. Я смотрела в стену и думала. О том, как легко я поверила. О том, как быстро решила, что должна уйти. О том, что я готова была умереть. Из-за чего? Из-за того, что испугалась? Из-за того, что не спросила его? Из-за того, что решила, что не имею права на счастье? Я знала только одно: я не могу больше так жить. Не могу ждать, не могу надеяться, не могу бояться. Что бы ни случилось дальше, я должна что-то изменить. Иначе я потеряю не его. Я потеряю себя.