Любовь в тишине

Три дня после больницы я провела в тишине. Я не ходила в студию. Не включала музыку. Не отвечала на звонки. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и думала. О том, как легко я сломалась. О том, как быстро поверила. О том, что была готова умереть из-за женщины, которая даже не была мне врагом — она была просто чужой, которая захотела сделать больно. Я думала о Бритене. О том, что он писал каждый день. Звонил. Волновался. Не знал. Не мог знать. Я думала о том, что между нами было. О восьми годах ожидания. О трёх днях в Питсбурге. О том, как он смотрел на меня. Как говорил «я люблю тебя». Как держал за руку. И о том, что я чуть не потеряла себя из-за страха потерять его. Телефон лежал на тумбочке, выключенный. Я не хотела его включать. Не хотела видеть его сообщения. Не хотела читать «я люблю тебя», потому что каждое «я люблю тебя» теперь звучало как прощание. Я знала, что он не оставит Вивьен. У них будет ребёнок. Он будет отцом. Он будет с ней. А я останусь одна. Как всегда. Я прокручивала в голове сообщение Вивьен снова и снова. «Я беременна. От Бритена. Не лезь в нашу семью». Эти слова въелись в мою память. Я видела их, когда закрывала глаза. Я слышала их, когда засыпала. Они стали фоном моей жизни. Тихим, постоянным, неумолимым. На второй день после больницы я попыталась встать и приготовить себе еду. Сварила яйцо, налила чай. Села за стол, посмотрела на тарелку. Яйцо было белым, круглым, идеальным. Я не могла его съесть. Смотрела на него и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. От голода, от слабости, от всего сразу. Я отодвинула тарелку, вылила чай в раковину, вернулась в кровать. Я знала, что мама вернётся через несколько дней. Знала, что она увидит меня и ужаснётся. Знала, что начнутся вопросы. Я не была готова отвечать. Не была готова говорить. Не была готова объяснять, почему я довела себя до такого состояния. Из-за любви. Из-за страха. Из-за того, что поверила женщине, которая захотела сделать мне больно. На третий день я включила телефон. Сорок семь пропущенных звонков от Бритена. Тридцать два сообщения. Я открыла их, но не прочитала. Не могла. Я знала, что там. «Как ты?», «Ответь», «Я волнуюсь», «Пожалуйста». Я выключила телефон и снова убрала его в ящик тумбочки. Я смотрела в потолок и думала о том, что, возможно, это конец. Не наших отношений — их никогда не было официально. Не дружбы — она трещала по швам. А чего-то другого. Моей надежды. Моей веры в то, что он выберет меня. Моей готовности ждать. Я устала ждать. Восемь лет. Я отдала ему восемь лет своей жизни. Каждый день я просыпалась с мыслью о нём. Каждый вечер засыпала с его именем на губах. Я писала песни, которые никто не слышал. Танцевала танцы, которые никто не видел. Вкладывала в каждое движение, в каждую ноту, в каждую улыбку на съёмочной площадке всё, что чувствовала. А он не знал. Или знал, но делал вид, что не знает. Или знал, но боялся. Или знал, но не мог. Я не знала, что хуже. На четвёртый день я проснулась от того, что кто-то звонил в дверь. Я не встала. Подумала, что это курьер или соседка, которая иногда заходила проведать кота. Звонок повторился. Потом снова. Я натянула халат, спустилась вниз, посмотрела в глазок. На крыльце стоял Бритен. Он выглядел ужасно. Взъерошенный, небритый, с огромными синяками под глазами. Он был в джинсах и футболке, с рюкзаком за плечами. Он смотрел на дверь и ждал. Я не открывала. Не могла. — Стасси, — сказал он. — Я знаю, что ты дома. Открой. Я молчала. Прислонилась лбом к двери. — Пожалуйста, — сказал он. — Я прилетел из Лос-Анджелеса. Я не спал всю ночь. Я не ел. Я волновался. Открой. Я открыла дверь. Мы стояли друг напротив друга. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Я видела, как его лицо меняется — сначала облегчение, потом ужас. — Боже, — сказал он. — Ты… Он не договорил. Он шагнул ко мне и обнял меня. Осторожно, будто боялся сломать. Я чувствовала его сердце — оно билось быстро, сильно. Я чувствовала его руки — они дрожали. — Что случилось? — спросил он. — Что с тобой? Ты бледная, худая, под глазами синяки. Ты выглядишь так, будто… — Я была в больнице, — сказала я. Он замер. — Что? — Я была в больнице, — повторила я. — Неделю назад. Меня увезли на скорой. Довела себя до истощения. — Почему? — Я не могу сказать. — Стасси… — Не спрашивай, Бритен. Пожалуйста. Он смотрел на меня. В его глазах была боль. — Хорошо, — сказал он. — Я не буду спрашивать. Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я с тобой. — Зачем ты прилетел? — спросила я. — Ты не отвечала на звонки. Не отвечала на сообщения. Я думал, что потерял тебя. — Не потерял, — сказала я. — Я здесь. — Я вижу, — сказал он. — Но я не знаю, кто передо мной. Ты или твоя тень. Я не ответила. Он взял меня за руку, повёл в дом. Я не сопротивлялась.

***

Мы сидели на кухне. Он поставил чайник, нашёл в холодильнике хлеб и сыр, сделал бутерброды. Я смотрела на него. Он двигался по кухне так, будто был здесь хозяином. Будто имел на это право. Может быть, имел. Я не знала. — Ешь, — сказал он, ставя передо мной тарелку. — Не хочу. — Не спорь. Ты должна есть. Ты себя угробишь. — Я уже себя угробила, — сказала я. — Немного осталось. Он посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что у меня защемило сердце. — Не говори так, — сказал он. — Пожалуйста. — Почему? Это правда. — Это не правда. Ты сильная. Ты справишься. — С чем? — спросила я. — С тем, что я чуть не умерла? С тем, что я была одна в больнице? С тем, что ты… Я замолчала. — Что я? — спросил он. — Ничего, — сказала я. — Забудь. — Стасси… — Я сказала — забудь. Я взяла бутерброд. Откусила маленький кусочек. Жевала через силу. Он смотрел на меня. Я не поднимала глаз. — Я прилетел, чтобы забрать тебя, — сказал он. — Куда? — В Лос-Анджелес. Ко мне. Поживёшь у меня. Отдохнёшь. Придёшь в себя. — У тебя там Вивьен, — сказала я. — Вивьен там нет, — сказал он. — Мы расстались. Окончательно. Я сказал ей, чтобы она не приближалась ко мне. — Она беременна, — сказала я. Он замер. — Откуда ты знаешь? — Она написала мне. Сказала, что я должна уйти. Что ты нужен ей и ребёнку. Он смотрел на меня. Его лицо побледнело. — Стасси, — сказал он. — Я не знал. Она не говорила мне. — Теперь знаешь. — Я… — он провёл рукой по волосам. — Я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — сказала я. — Я всё решила. — Что ты решила? — Я уйду. Ты должен быть с ней. Ради ребёнка. — Нет, — сказал он. — Нет. Я не брошу тебя. — Ты не бросаешь. Я ухожу сама. — Стасси… — Бритен, — я посмотрела на него. — Я не буду той, из-за кого ты бросишь беременную девушку. Я не буду той, из-за кого твой ребёнок вырастет без отца. — Я не уверен, что это мой ребёнок. — А если твой? Он молчал. — Я не могу рисковать, — сказала я. — Не могу. Он шагнул ко мне, взял меня за руки. — Стасси, — сказал он. — Я люблю тебя. Я люблю тебя восемь лет. Я не хочу быть с ней. Я хочу быть с тобой. — А ребёнок? — Если ребёнок мой — я буду заботиться о нём. Но это не значит, что я должен быть с ней. — Ты не понимаешь, — сказала я. — Ты не можешь быть счастлив со мной, зная, что у тебя есть ребёнок, который растёт без тебя. — Могу, — сказал он. — Если ты будешь рядом. Я смотрела на него. Слёзы текли по щекам. — Ты правда этого хочешь? — спросила я. — Правда, — сказал он. — Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты приехала ко мне. Я хочу, чтобы мы были вместе. — А она? — С ней я разберусь. Я молчала. Смотрела на него. В его глазах была решимость. — Хорошо, — сказала я. — Я приеду. Он улыбнулся. Обнял меня. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что даёшь мне шанс. — Не благодари, — сказала я. — Я ещё не решила, правильно ли поступаю. — Это правильно, — сказал он. — Я сделаю всё, чтобы ты не пожалела. Он поцеловал меня. Я закрыла глаза.

***

Мы сидели на кухне до вечера. Говорили ни о чём. О съёмках, о его семье, о том, что Карли сдала экзамены. О моей маме, которая всё ещё в Лондоне. О студии, о танцах, о музыке. Я почти забыла о сообщении Вивьен. Почти забыла, что она беременна. Почти забыла, что между нами есть трещина, которая может разверзнуться в любой момент. — Я хочу, чтобы ты приехала ко мне в ЛА, — сказал он. — Я уже согласилась. — Поживёшь у меня. Познакомишься с моей семьёй. Увидишь, как я живу. — Я уже знакома с твоей семьёй. — Тогда ещё раз познакомишься. Более официально. Я улыбнулась. — Ты приглашаешь меня к себе домой? — Да, — сказал он. — Приглашаю. — Хорошо, — сказала я. — Я приеду. Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. — Но сначала, — сказала я. — Мы должны кое-что сделать. — Что? — Позвонить твоей маме. Она волнуется. Я ей обещала, что ты не прилетишь. Он засмеялся. — Хорошо, — сказал он. — Позвоним. Он достал телефон, набрал номер. Включил громкую связь. — Мам, — сказал он. — Я в Питсбурге. — Что? — голос Кэроли был испуганным. — Ты обещал не лететь! — Я соврал. Стасси была в больнице. Я не мог оставаться в стороне. — В больнице? Что случилось? — Всё нормально, миссис Далтон, — сказала я. — Я уже здорова. — Стасси? — голос Кэроли стал мягче. — Ты в порядке? — Да, — сказала я. — Всё хорошо. Просто переутомилась. — А этот оболтус не загонял тебя? — Мам! — сказал Бритен. — Что? Я волнуюсь. — Всё нормально, — сказала я. — Он заботится обо мне. — Ладно, — сказала Кэроли. — Вы приезжайте оба. Я пирог испеку. — Обязательно, — сказала я. — Я люблю вас, — сказала Кэроли. — И мы вас, — сказала я. Кэроли отключилась. Бритен посмотрел на меня. — Ты ей как дочь, — сказал он. — Я знаю. — Ты для меня… Он замолчал. — Что? — спросила я. — Всё, — сказал он. — Ты для меня всё. Он поцеловал меня. Я закрыла глаза.

***

Через два дня мы летели в Лос-Анджелес. Я сидела у окна, смотрела на облака. Бритен держал меня за руку. Я чувствовала его пальцы, его тепло. Я почти забыла, что Вивьен существует. Почти забыла, что она беременна. Почти забыла, что между нами есть трещина. — Ты боишься? — спросил он. — Немного, — сказала я. — Чего? — Что она будет рядом. Что ты вернёшься к ней. Что я останусь одна. — Не вернусь, — сказал он. — Я с тобой. — Обещаешь? — Обещаю. Он сжал мою руку. Я сжала в ответ. Самолёт летел на запад. Солнце садилось за горизонт, окрашивая облака в розовый и золотой. Я смотрела на этот закат и думала о том, что, возможно, это начало чего-то нового. Или конец чего-то старого. Я не знала. Я ничего не знала. Я знала только одно: я люблю его. И я готова бороться за него. Даже если это будет больно. Даже если это будет страшно. Даже если я проиграю. Я должна была попробовать. Иначе я бы никогда себе не простила.