Исчезни со мной

🐈‍⬛🐈‍⬛🐈‍⬛

Чан резко отшатывается от Минхо, чувствуя, как его ладони всё ещё дрожат от ярости. Он поправляет свою идеально отглаженную мантию, которая всё равно кажется ему сейчас неудобной. Минхо же, напротив, восстанавливает самообладание за доли секунды. Он отлепляется от стены и делает шаг навстречу профессору с вежливой, чуть прохладной улыбкой, которую Чан всегда считал верхом лицемерия. — Прошу прощения, профессор Вереск, — мягко произносит Минхо. — Мы с профессором Баном обсуждали некоторые… тонкости взаимодействия наших предметов. Кристофер настаивает на расширении практических часов, и мы немного увлеклись дискуссией. Вереск переводит взгляд проницательных глаз с Минхо на пунцового от гнева Чана. Кажется, она не верит ни единому слову, но её сейчас заботит нечто иное. — Профессор Бан? — она вопросительно приподнимает бровь. — Вы стояли у моей двери с таким видом, будто собирались её выломать. Чан открывает рот. В голове набатом бьёт имя «Мира». Но в ту же секунду Минхо перехватывает его взгляд. Чан вспоминает пустые страницы журнала и непонимающий взгляд Джисона. Если он заговорит сейчас, он подставит под удар не только себя, но и, возможно, уничтожит последний шанс докопаться до правды. — Я… — Чан делает глубокий вдох. — Я хотел уточнить детали следующего матча по квиддичу, но профессор Ли убедил меня, что сейчас не самое подходящее время для организационных вопросов. Вереск поджимает губы. — В самом деле. Что ж, раз вы закончили свой спор, я попрошу вас разойтись по своим кабинетам. У нас впереди важная неделя. Когда дверь кабинета директора за ней закрывается, Чан резко разворачивается к Минхо, хватая его за плечо и затаскивая в ближайшую пустую нишу за статуей горгульи. — «Обсуждали тонкости»? — шипит Чан, его голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Ты лжёшь ей в лицо! Ты лжёшь мне! Ты понимаешь, что Миры нет?! Её просто вычеркнули! — Чан, послушай меня, — Минхо не пытается вырваться, но его тон становится пугающе ровным. — Мы должны просто жить дальше. Министерство прислало людей. Они профессионалы. Если они решили, что дело требует такого уровня секретности, значит, на то есть причины. Мы — преподаватели, Чан. Наша работа — учить. — Ты слышишь себя? — Чан нервно смеётся. — Ты слышишь себя? Ты предлагаешь мне просто пить чай в Большом зале и делать вид, что у меня в классе не пустует место? Ты всегда был таким, Ли. Тебе всегда было проще закрыть глаза, если это не касалось твоих личных интересов. Минхо на мгновение жмурится, и в этом жесте Чану видится что-то похожее на боль, но слизеринец быстро прячет её за маской безразличия. — Доверься Министерству, Чан. Они знают больше нас. И если ты не хочешь, чтобы следующим, кого «вычеркнут», стал ты сам — просто делай свою работу. — Я не доверяю ни Министерству, ни тебе, — отрезает Чан, отталкивая Минхо. — И я не перестану искать. Если ты думал, что сможешь меня запугать, ты забыл, на каком факультете я учился. Чан разворачивается и уходит, чеканя шаг. Гнев внутри него полыхает ярким пламенем, смешиваясь со скрываемым страхом.

🐈‍⬛🐈‍⬛🐈‍⬛

Чану нужно движение. Он хватает свою метлу и выходит на балкончик. Рассвет еще далеко, но небо чистое, и прохладный ветер уже обещает облегчение. Он отталкивается от перил и взмывает вверх. Только здесь, на высоте, когда ветер выдувает из головы всё лишнее, а в носу стоит запах приближающихся холодов, Чан чувствует, что может дышать. Он пролетает над темным пятном Запретного леса, стараясь не смотреть на поляну. Ему нужно найти союзников. Чан делает резкий разворот, направляя метлу обратно к замку. Он не сдастся. Даже если Минхо будет стоять у него на пути. Замок погружён в предрассветную синеву. Чан направляется прямиком к Больничному крылу. Феликс — личность загадочная: он может не показываться на глаза весь день, но в предрассветные часы его почти всегда можно застать в кабинете, среди звякающих склянок и аромата сушёных трав. Чан толкает тяжёлую дверь. — Феликс? — негромко зовёт Крис. Феликс обнаруживается у своего рабочего стола. Он выглядит так, будто и не ложился. — Ликс, доброе утро. Надеюсь, я не слишком рано? — Чан старается улыбнуться своей самой дружелюбной улыбкой, которая обычно располагает к нему студентов и коллег. — У тебя тут, как всегда, самая спокойная атмосфера во всём замке. Феликс медленно поднимает голову, и его губы трогает мягкая усмешка. — Для тебя, Чан, двери лазарета всегда открыты. Что привело тебя в такую рань? Опять проверял на прочность метлу или… себя? Чан картинно морщится и прижимает ладонь к виску, проходя вглубь помещения. — Знаешь, голова раскалывается так, будто я полночи пытался трансфигурировать гремучую иву в садовую скамейку. Такая каша в мыслях… — Он издаёт короткий, нарочито беззаботный смешок. — Слушай, Ликс, а у тебя нет какого-нибудь бодрящего настоя? А то я сегодня проснулся с таким странным ощущением… Знаешь, иногда мне кажется, что кто-то из моих оболтусов-третьекурсников решил попрактиковаться на мне в заклинании Забвения. Ну, знаешь, чтобы я забыл проверить их домашнее задание по перекидным чарам. Чан внимательно следит за реакцией лекаря, продолжая улыбаться. Он выглядит как человек, который просто делится забавным наблюдением, но внутри у него всё натянуто. — Обливиэйт — сложная штука для третьего курса, — спокойно отзывается Феликс, методично переставляя флаконы на полке. — Хотя… студенты нынче пошли талантливые. Тебе кажется, что ты что-то забыл, Чан? — О, постоянно! — Чан машет рукой, подходя к стеллажу и с интересом рассматривая этикетки, будто видит их впервые. — То имена вылетают из головы, то даты… Вот вчера, например, зашёл в кабинет и на секунду замер — показалось, что парт в ряду должно быть больше. Представляешь? Наверное, это всё из-за этих новых министерских стандартов. Феликс замирает с очередным флаконом в руках. В лучах рассветного солнца его лицо кажется маской, на которой веснушки рассыпаны, как звёздная пыль. Он медленно поворачивается к Чану. — Чан… — Ликс практически выдыхает его имя. — Ты всегда был слишком внимателен к деталям. Иногда это дар, а иногда — тяжёлая ноша. Голова болит именно от этого. Ты пытаешься удержать в памяти то, что должно уйти. Навязчивые мысли — это профиль Саны, конечно. Я лечу тело. Но твоя головная боль связана напрямую с мыслями. — Уйти? — Чан вскидывает брови, сохраняя на лице выражение лёгкого недоумения. — Ты имеешь в виду плохие оценки учеников? Если так, то я только за. — Я имею в виду… порядок вещей, — Феликс подходит ближе, и Чан чувствует тонкий запах лаванды. — В Хогвартсе всё течёт, всё меняется. Это надо просто принять. Он протягивает Чану небольшую ампулу с нежно-голубой жидкостью. — Выпей это. Успокоит нервы и уберёт лишние фантомные образы. Тебе нужно выспаться, Чан. Настоящий сон, без полётов на метле в пять утра. Чан принимает ампулу, чувствуя холод стекла. Он продолжает улыбаться, но его взгляд на секунду задерживается на руках Феликса. Тот быстро их прячет за спину. Ли смотрит на Чана и ампулу в его руках. Чёрт. Надо выпить. — Спасибо, Ликс. Ты всегда знаешь, как подбодрить, — Чан все же делает глоток. Вкус оказывается неожиданно горьким. — Пойду, пожалуй. Он выходит из лазарета, чувствуя, как дружелюбная маска медленно сползает с лица. Феликс не сказал ничего прямо, но Чан услышал всё, что хотел. Чан входит в Большой зал, когда свечи над столами только-только начинают разгораться в полную силу. У преподавательского стола уже вовсю кипит жизнь. Точнее, жизнь кипит в одном конкретном месте. Минхо сидит, развалившись на стуле, и с ленивым видом водит палочкой в воздухе. Под этим дирижерством огромный флаг Слизерина над его головой то расправляется в идеальную складку, то начинает картинно развеваться, хотя в зале нет ни сквозняка. — Слишком много выебонов для восьми утра, Ли, — ворчит Чан, закатывая глаза. Он опускается на свое место, чувствуя, как мышцы после утреннего полета приятно поднывают. Налив себе обжигающе черного кофе, Чан тянется к тарелке с золотистыми, еще теплыми круассанами. Его пальцы оказываются уже в сантиметре от цели, когда выпечка вдруг делает изящный пируэт в воздухе и, подгоняемая невидимым потоком, уплывает в сторону. Чан вскидывает голову. Минхо, не глядя на него, ловко ловит круассан прямо за своим плечом, подносит к губам и с вызывающим хрустом откусывает добрую половину. — Знаешь, Бан, — говорит он с набитым ртом, прищурив один глаз, — кто рано встает, тот завтракает чужими углеводами. Пробуй в следующий раз быть быстрее. Чан только открывает рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость про манеры Минхо, как вдруг скамья рядом с ним содрогается. — Чан! Чан-и! Ты не поверишь! — Джисон плюхается рядом, буквально прилипает к его плечу. — У меня такие новости, что даже нюхли в лесу заикаться начинают! — Джисон, — выдыхает Чан, пытаясь отодвинуться, но Хан настроен решительно. — Дай мне хотя бы допить кофе. — Какое кофе?! — Джисон машет руками, едва не переворачивая кружку Чана. — Слушай! Говорят, вчера в полночь кто-то видел в восточном крыле огненный след. И самое странное — Сана утверждает, что ей снилось, будто у нас в замке появляется лишний коридор, которого нет на картах. Она утром бегала его искать, но нашла только кладовку с ведрами. Но ты же знаешь Сану! Иногда ее предсказания сбываются! Чан замирает с чашкой у губ. Информация про восточное крыло и «лишнее» пространство отзывается внутри тревожным звоном. Он мельком глядит на Минхо. Тот продолжает жевать круассан, но его рука, держащая палочку, на мгновение замирает. — А еще, — Джисон понижает голос до драматического шепота, — Сынмин сегодня утром сжёг целую кипу свитков прямо в камине учительской. Я зашёл за мелом, а там такой запах жженой бумаги, что глаза слезятся! И он на меня так посмотрел… Ну, знаешь, этим своим взглядом «я-знаю-в-какую-секунду-ты-умрешь». Ужас, правда? — Очень воодушевляющее начало дня, — бормочет Чан, чувствуя, как аппетит пропадает окончательно. — А ты… ты уверен насчет восточного крыла? — Зуб даю! — Джисон уже тянется к джему. — Кстати, Чан, ты выглядишь так, будто тебя самого в этом восточном крыле полночи привидения гоняют. Расслабься! Сегодня пятница, вечером собираемся у камина, медовуха, сплетни… Хенджин обещает передать через камин новую порцию кофейных зерен из своей школы. Говорят, они там их как-то по-особому заколдовывают. Чан сидит за столом, сжимая в руке кружку с остывающим кофе. Джисон трещит без умолку, размахивая руками и едва не сшибает солонку. Его голос сливается с общим гулом Большого зала, но Чан выцепляет из этого потока слов только самое важное. Минхо лениво накручивает шарф на кулак и разглядывает потолок, где заколдованное небо затягивается серыми тучами. Ли чувствует на себе взгляд Чана, но делает вид, что его это не касается. — Тебе кажется, Джисон, — глухо говорит Чан на очередную сплетню о влюбленности Саны, стараясь придать голосу уверенности. В этот момент двери зала распахиваются, и внутрь входит Феликс. Он останавливается у двери и что-то говорит Сынмину. Тот резко перестает говорить и замирает. Чан замечает, как Минхо встает, небрежно бросает салфетку на тарелку и направляется к выходу, даже не глядя на Чана. — Куда это он? — удивляется Джисон, провожая его взглядом. Чан не отвечает. Он вскакивает с места, хватает свою сумку и бросается следом. Чан бежит, ориентируясь на хлопанье мантии впереди. Минхо сворачивает за угол, который ведет к Восточному крылу. К тому самому месту, про которое говорил Джисон. — Стой! — кричит Чан, когда расстояние между ними сокращается. Минхо останавливается и медленно оборачивается. — Ты хоть раз в жизни можешь просто пить свой кофе, Бан? — спрашивает он. — Только если ты расскажешь, что происходит в этом чертовом крыле, — отрезает Чан, делая шаг вперед. Минхо внезапно расслабляет плечи и возвращает на лицо свою привычную, донельзя раздражающую ухмылку. Он делает шаг назад, увеличивая дистанцию, и прячет палочку в рукав мантии. — Ничего не происходит, — легко бросает Ли, поправляя воротник. — У меня вообще-то тут урок. Он разворачивается на каблуках и уходит, насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик. Чан замирает, чувствуя, как внутри всё кипит. Он тихо чертыхается, сжимая кулаки. Неужели Минхо действительно так просто отмахивается от всего? — Ты чего тут? — раздается спокойный голос из-за угла. Чан вздрагивает и оборачивается. Из тени выходит Сынмин, отряхивая невидимые пылинки со своей безупречно чистой мантии. Его взгляд кажется одновременно отсутствующим и пугающе внимательным. В руках он сжимает кожаный блокнот, от которого, как Чану мерещится, исходит слабый запах гари. — Сынмин, — выдыхает Чан. — Мы…с Минхо просто обсуждали расписание. — Расписание? — Сынмин приподнимает бровь. Чан смотрит на Сынмина и вдруг физически ощущает, как на него наваливается вся тяжесть последних дней. Бессонные ночи, полёты на рассвете, исчезнувшая ученица, подозрительный Феликс, скользкий Минхо… Он чувствует, как у него подкашиваются ноги. В голове пульсирует только одна мысль: он чертовски устал. — Да, — Чан проводит ладонью по лицу. — Вам бы отдохнуть, профессор Бан, — Сынмин произносит это ровным тоном. Чан ничего не отвечает. Он кивает и идет на свой урок, волоча ноги по каменным плитам. Тревожность не уходит — она сворачивается холодным клубком в животе. Весь урок Трансфигурации проходит как в тумане. Он объясняет тему, рисует на доске схемы, исправляет ошибки второкурсников, но его разум находится где угодно, только не в классе. Когда раздается звонок, Чан чувствует пустоту. Вместо того чтобы идти в Большой зал, он направляется в библиотеку. В дальнем углу, за массивным стеллажом с книгами по истории магии, он замечает Чонина. Стажёр Прорицания сидит в глубоком кресле, полностью погруженный в игру в шахматы с самим собой. Он хмурится, передвигает белого коня, а затем пересаживается на другой край стола, чтобы обдумать ответ за черных. Чан тихо хмыкает, глядя на эту картину. — Примешь напарника? — спрашивает Чан, подходя к столу. — А то со стороны это выглядит как начало шизофрении. Чонин поднимает голову и расплывается в своей хитрой, лисьей улыбке. — Я просто проверяю варианты будущего, профессор, — отвечает он, пододвигая Чану стул. — Но живой противник всегда вносит в судьбу приятный хаос. Присаживайтесь. Белые как раз проигрывают. Чан опускается на стул и берет в пальцы прохладную фигуру ферзя, делая первый ход.

🐈‍⬛🐈‍⬛🐈‍⬛

Дни идут своим чередом, сливаясь в предсказуемую ленту школьных будней. Чан заставляет себя больше спать, послушно пьёт горьковатую настойку ромашки, которую ему приносит Джисон, и старается не вглядываться слишком пристально в лица студентов в коридорах. Тревожность притупляется. Он старается заглушить этот свербящий шепот в затылке, который твердит, что мир вокруг — декорация. Вроде бы всё спокойно. Больше никто не исчезает, а если и исчезает, Чан об этом не знает. Но за углом тяжёлого платяного шкафа в его спальне скрывается тайна. Каждый вечер, прежде чем лечь в постель, Чан отодвигает шкаф и касается пальцами числа «22», которое он сам выжег палочкой на стене. Он повторяет его вслух, фиксируя реальность в своём сознании, прежде чем вернуть мебель на место. Его будни наполняются рутиной: проверка эссе о превращении неодушевлённых предметов в мелких млекопитающих, дежурства в коридорах после отбоя и бесконечные жалобы завхоза Минги на взорванные навозные бомбы в туалетах на втором этаже. Всю неделю его отношения с Минхо напоминают затяжную войну без линии фронта. — Чани, ты снова выглядишь так, будто жевал полынь вместо завтрака, — бросает Минхо во вторник, проходя мимо. Он задевает Чана плечом, и тот чувствует резкий холод, исходящий от слизеринца. В среду они пересекаются в учительской. Минхо с самым невозмутимым видом ворует сахар из личной банки Чана. — Это мой сахар, Ли, — процеживает Чан, сжимая в руке пустую чашку. — Считай это налогом за мое терпение, — Минхо оборачивается, и в его глазах пляшут издевательские искорки. Чан злится. Его бесит эта легкость Минхо, его умение паясничать, когда в воздухе пахнет грозой. Он пытается поймать его взгляд, найти в нем хоть каплю искренности, но натыкается на глухую стену сарказма. Махнув рукой на надоедливого слизеринца, Чан просто перестраивает свои маршруты, чтобы меньше с ним пересекаться: чуть раньше приходит на завтрак, ходит по уличным мостам между башнями, вместо подземелий, и отказывается от вечерних посиделок. Он видит Ли все реже, и его мысли ненадолго успокаиваются. По утрам Чан неизменно видит на подоконнике чёрного кота. Животное появляется из ниоткуда — когда Чан засыпает, подоконник пуст, но стоит ему открыть глаза на рассвете, зелёные глаза уже смотрят на него в упор. Чан привыкает к этому молчаливому гостю. В последние дни он даже позволяет себе протянуть руку и почесать кота за ушком. Тот выгибает спину, громко мурлычет и трётся мордочкой об руку Чана, оставляя на коже ощущение тепла. В одно из утр подоконник оказывается пуст. Чан замирает, чувствуя неожиданный укол грусти. Он оглядывает комнату, но кота нигде нет. Не изменяя утреннему ритуалу, Крис хватает метлу и вылетает через балкон в холодное утреннее небо. Он взмывает выше тумана и вдруг замечает, что в небе он не один. В паре десятков метров от него, зависнув в воздухе, сидит на своей метле Минхо. Он смотрит на восходящее солнце, и его лицо в этом свете кажется бледным. — Ты не менял её со школы? — хмыкает Чан, подлетая ближе и кивая на старую, но идеально ухоженную модель метлы Минхо. Минхо не улыбается в ответ. Он медленно поворачивает голову и смотрит на Чана. — Ты как? — серьёзно спрашивает Ли. — Что? — не понимает Чан, сбитый с толку отсутствием привычного сарказма. — Ты как себя чувствуешь? — Эээ, нормально, — Чан прочищает горло, чувствуя, как внутри снова зарождается подозрение. — Ромашка творит чудеса, если ты об этом. Минхо кивает, словно принимая какое-то решение. Он подает знак рукой, призывая Чана снизиться к одной из заброшенных башен, где их точно никто не услышит. — Тогда нам надо поговорить. Полетели. Они приземляются на заросшую мхом каменную площадку. Ветер треплет полы их мантий. Минхо ходит взад-вперед, избегая прямого взгляда. — Мне нужна помощь, Чан, — наконец выдавливает он. Голос его звучит глухо. — Я наталкиваюсь на тупик. Есть кое-что… информация, которую можно добыть только в гостиной Гриффиндора. Какое-то старое исследование или запись, спрятанная в архивах вашего факультета. Чан хмурится, делая шаг к нему. — С чего вдруг такой интерес к моему факультету? Минхо останавливается и наконец смотрит Чану в глаза. — Потому что я проверял списки снова и снова. Все пропавшие — только из твоей группы, Чан. И все они — гриффиндорцы. След ведет прямиком в вашу башню. Мне нужно попасть туда, и без тебя я не пройду через Полную Даму. Слова Минхо действуют на Чана как искра, брошенная в бочку с порохом. Всё спокойствие, которое он так старательно выстраивает последнюю неделю, рассыпается в прах. — Значит, «мне нужна помощь»? — Чан делает резкий шаг вперёд, едва не врезаясь в Минхо. — Сначала ты зажимаешь мне рот в лесу, читаешь нотации о безопасности и заставляешь верить, что я схожу с ума, а сам в это время ведёшь собственное расследование? Что это за свинство, Минхо?! — Чан, успокойся, ты не понимаешь… — пытается вставить Минхо, но Чан уже не может остановиться. — Нет, я всё прекрасно понимаю! — кричит он, и его голос эхом разносится над верхушками деревьев. — Ты считаешь меня бесполезным? Или слишком слабым, чтобы знать правду? Почему тебе можно лезть в это дерьмо, а мне — нет? Чем мы отличаемся, Ли?! — Это всё для твоего же блага, Крис… — Минхо выдыхает, стараясь успокоиться. Чан делает еще один шаг, сокращая расстояние. — «Для моего блага»? Серьезно? — Чан смеется, и этот смех звучит ядовито. — Ты — чертов эгоистичный кусок дерьма, Минхо! Ты держишь меня в неведении, как какого-то слабоумного первокурсника, пока сам играешь в свои шпионские игры. Что, хочешь быть единственным мучеником в этом замке? Тебе доставляет удовольствие смотреть, как я дергаюсь от каждого шороха, сомневаясь в собственной реальности? Это просто блядское лицемерие! Минхо стискивает зубы так, что на скулах гуляют желваки. Его пальцы впиваются в древко метлы. — Закрой рот, Чан, — шипит он, и его голос вибрирует от ярости. — Ты ни черта не смыслишь в том, во что я влез. Ты — упрямый мудак, который прет напролом, не видя, что петля уже затягивается у него на шее! Твое благородство сейчас — это просто балласт! — Да пошел ты со своим балластом! — Чан срывается на крик. — Чем ты лучше тех, кто стирает память? Ты точно так же крадешь у меня правду! Ты считаешь, что ты особенный? Что твоя слизеринская хитрожопость дает тебе право решать за нас двоих? Ты просто трус, который боится, что кто-то увидит его ошибки! — Я — трус?! — Минхо толкает Чана в плечо, его лицо оказывается в сантиметре от лица гриффиндорца. — А ты… ты просто жалкий идеалист, который думает, что мир крутится вокруг его честности! Мне нужна от тебя только ёбанная дверь в твою башню, так что завались и… Хлопок. Звук разрывает пространство. Прямо между ними воздух сворачивается в узел, и на камни вываливается окровавленное тело. — Чанбин! — крик застревает у Чана в горле. Чанбин выглядит как жертва жуткой мясорубки. Его левый бок будто вдавлен внутрь, а часть мантии вместе с кожей просто исчезла во время перехода. Он хрипит, выплевывая кровь на серый мох, и его голова бессильно откидывается назад. — Твою мать, его расплющило! — Чан отшатывается, глядя на вывернутую ногу друга. — Его же буквально разорвало между Лондоном и Хогвартсом! Минхо падает на колени рядом с аврором, мгновенно забывая о ссоре. — Хватит орать, Чан! — рявкает он, разрывая воротник мантии Чанбина. — У него критическое расщепление! Если мы не остановим кровотечение прямо сейчас, его магическое ядро просто схлопнется. Тащи его за плечи, мы трансгрессируем прямо к порогу лазарета! Живо! Они залетают в лазарет, когда первые лучи солнца едва касаются каменных сводов. Феликс, как и всегда в этот час, стоит у своего стола, растирая что-то в ступке. Он даже не вздрагивает, когда Чан и Минхо с грохотом вваливаются внутрь, удерживая между собой обмякшее тело Чанбина. — Положите его на среднюю кушетку, — спокойно командует Феликс, и в его голосе нет ни капли удивления. Он действует быстро: палочка в его руках выписывает сложные петли, и над изувеченным телом аврора расплывается нежно-зеленое сияние. Чанбин хрипит, когда его плечо со щелчком встает на место, а рваные края мантии отделяются от кожи. — Он будет жить, — бросает Ликс, не оборачиваясь. — Но ему нужен покой. Идите. Чан и Минхо, не сговариваясь, бросаются вон из лазарета. Они несутся по винтовой лестнице вверх, к кабинету директора. Вереск встречает их в дверях. Выслушав сбивчивый доклад Чана, она тяжело вздыхает и хлопает ладонью по лбу. — Опять… — бормочет она. — Похоже, Чанбин просто перепутал башню. — Что значит «перепутал башню»? — спрашивает Чан, тяжело дыша. Вереск проходит к столу и опускается в кресло. — Трансгрессировать в пределах замка можно только с моего личного разрешения, Кристофер. Профессорам — всегда, остальным — только получив от меня точные координаты определенной точки. Например, одной из башен. Чанбин, видимо, ошибся в расчетах и попытался материализоваться там, где магический купол наиболее плотный. — Трансгрессировать можно не всем? — Минхо удивленно поднимает бровь, делая шаг вперед. — Вы прогуливали «Безопасность магии», Ли? — Вереск смеряет его ледяным взглядом. Минхо тут же принимается с преувеличенным интересом рассматривать портреты бывших директоров на стене, будто те сообщают ему нечто невероятно важное. — Зачем вообще прибыл Чанбин? — Чан хмурится, тщетно пытаясь припомнить, чтобы друг упоминал об этом визите. — Он ничего не говорил. — Провести открытый урок и пригласить в Академию Министерства старшекурсников, — Вереск едва заметно ведет плечом. Она резко смотрит на часы на запястье. — Кстати, о допуске к трансгрессии и открытых уроках. Не пугайтесь. — Чего? — Минхо наконец отрывается от созерцания портретов и оборачивается. В ту же секунду в центре кабинета раздается резкий хлопок. Воздух сгущается, и из ниоткуда возникает высокая, статная фигура мужчины. Его мантия переливается серебром, а темные волосы на секунду электризуются. Минхо вздрагивает и инстинктивно хватается за палочку, но вовремя останавливает движение. — Вы же помните Хван Хёнджина из Ильверморни, — ровным голосом произносит Вереск. — Как раз он умеет правильно трансгрессировать. — Прямо к вам в кабинет? — хмыкает Минхо, прищурившись. Он разглядывает гостя с явным недоверием. От Хёнджина исходит тонкий аромат кофейных зерен, который мгновенно заполняет комнату. Вереск смеряет Минхо взглядом, не обещающим ничего хорошего. — Профессор Хван прибывает по моему приглашению для обмена опытом по части древних рун. И, в отличие от некоторых, он уважает установленные правила перемещения. Хёнджин делает изящный поклон, и Чан замечает, как в его глазах пляшут искры. В этом человеке чувствуется сила, которая кажется Чану чужеродной и пугающей в стенах их школы. — Рад снова видеть вас, коллеги, — голос Хёнджина звучит низко. Он бросает короткий, странный взгляд на Минхо, а затем переводит его на Чана. — Надеюсь, я вас не напугал?