Точка интереса

– Не хочешь сходить в оперу? – Только если ты готов за меня извиняться, когда я начну храпеть на втором часу этого увлекательного действия. Виктор улыбается, уложив голову на сцепленные руки и чуть склонив её набок. И Леон добавляет, спохватившись, что это могло прозвучать грубо: – Нет, если ты очень хочешь, то... – Леон. Ничего страшного, если тебе не нравится опера. – Ну, ты-то со мной «Крепкого орешка» посмотрел... – Мне же понравилось. Не то чтобы я особо страдал при просмотре, – смеётся Виктор. – Ну да... Короче, не то чтобы я из принципа отказываюсь, но опера – это для меня чересчур, – бормочет Леон, запустив пальцы в отросшую чёлку. – Не бери в голову. В любом случае, это был только первый вариант. В театр можно пойти и на постановку, где не поют. А ещё сейчас проходит выставка импрессионистов: тебе точно понравится Сарджент... Леон ритмично кивает, как пластиковая собачка на приборной доске автомобиля. Интересно, Виктор что, решил заняться его культурным образованием? – ...В местном театре весьма сносно ставят Уильямса. Конечно, если у тебя будет время на небольшой вояж до более приличного театра, можно будет подобрать что-то более классическое, вроде Мольера, например, но в современном прочтении, – продолжает вещать Виктор. – Что думаешь? – Может, всё же начать с выставки? – помявшись, говорит Леон. Театр ему всегда казался мероприятием слишком формальным, к тому же, идея три часа сидеть с Виктором молча ему не улыбалась. И, развивая эту мысль, Леон добавляет: – Хочу слушать тебя, а не актёров. Улыбка Виктора становится шире, обнажая неровные зубы. А Леон осознаёт, что ляпнул, и чувствует, как прохладная кухня вдруг превращается в сауну. – Я в смысле... – пытается спастись он, но уже, конечно, поздно. – Как это мило. Тебе правда нравится меня слушать? – мурлычет Виктор, окончательно улёгшись щекой на тыльную сторону ладони. – Просто у меня мало свободного времени, и да, я бы предпочёл совместный досуг, где никто не будет на нас шикать за разговоры, – ворчит Леон. – Понимаю. Что ж, значит, импрессионисты, – подытоживает Виктор и, встав со стула, проводит ладонью по груди Леона. И хотя он явно собирался на этом закрыть тему и заняться посудой, Виктор останавливается и наклоняется, чтобы поцеловать Леона в висок. – Ты точно не против? Извини, если это кажется тебе неожиданным или навязчивым. В конце концов, наши понятия о романтике не обязаны совпадать... – О романтике?.. Так это свидание? – О-о, – тянет Виктор после долгой паузы. – Мистер Кеннеди, а вы точно следователь? – Ну ведь, – возмущается Леон, – можно же и просто сходить в галерею! А сходить в галерею в качестве свидания, это... другое. – М-м, и часто тебя «просто зовут в галерею»? – Нет, но... – В общем, – тихо, но тоном, явно не терпящим возражений, прерывает его Виктор, массируя пальцами плечо Леона, – да, это свидание. Тебе же не претит эта идея? Леон поворачивает голову и испытывает небольшое облегчение, поняв, что Виктор, кажется, ещё немного и лопнет от смеха. Приятно, что неловкость Леона кажется ему забавной, а не раздражающей, потому что сам Леон готов сгореть от стыда, проколовшись столько раз за одно утро. – Не претит, – вздыхает он и, запрокинув голову, упирается затылком в живот Виктора. – Прости. Одной чашки кофе сегодня оказалось недостаточно, чтобы моторчик заработал. – Предложил бы тебе вторую, но хочу поберечь вот этот моторчик, – Виктор постукивает указательным и средним пальцем по груди Леона. – Когда у тебя будет выходной? – Пока не уверен. Напишу тебе, как только узнаю. – Хорошо. Ты тоже извини, что с утра пристаю. Но по вечерам ты ещё менее восприимчив к поступающей информации, так что... Виктор напоследок зажимает через футболку сосок Леона, не оставляя разночтений о том, чем бывает занята голова Леона по вечерам. – Полегче, – притворно морщится Леон, – оторвёшь самое дорогое... – Строго говоря, самое дорогое в тебе – это сердце, – хмыкает Виктор. – С точки зрения трансплантологии. – А есть ещё какие-то? – Ну как минимум твоя, и мы её уже выяснили... – Так... – ...Ну и моя, к примеру. – И какова твоя? – Что всё в тебе одинаково бесценно, конечно. «Конечно». «Конечно»! Вот как он это каждый раз делает? – Не думал курсы соблазнения продавать? – Было бы опрометчиво с моей стороны делиться техниками, которые так хорошо работают конкретно на тебя, – Виктор наклоняется и, наконец, ставит точку в обсуждении, звонко чмокнув Леона в нос.

***

К дню, на который они в итоге назначили свидание, Леон подходит... Да никак не подходит, честно говоря. Докатывается на чистой инерции. Он не хочет признаваться, что отношения с Виктором его скорее не поддерживают, а... Нет, не так. Не то чтобы он не чувствует от Виктора поддержки и участия. Наоборот, появление Виктора в его жизни заставило Леона задаться вопросом, почему он столько лет до этого в глубине души полагал, что, наверное, вовсе не создан для отношений. Ни для каких. Но каждый день, проведённый с Виктором, будто не придаёт сил, а делает тяжелее возвращение к обычной жизни. Уж слишком контрастирует наглухо вкопавшееся на месте дело, которое Леон тащит на себе, как крест, большую часть жизни, и общение с Виктором, где всё идёт так хорошо, что это немного пугает. Наверное, проблема, как всегда, заключается в самом Леоне. Эта идиллия кажется ему поверхностной, но не потому, что Виктор делает что-то не так, нет. А потому что Леон так и не рассказывает ему, почему просыпается по ночам в холодном поту. Почему наедине с Виктором, бывает, отключается и молчит так подолгу, безмерно благодарный, что Виктор не высказывает ему за это. Леон понимает, что это неправильно, наверное. Да, они не обязаны знать друг о друге всё – Леон представляет себе, как они зачитывали бы друг другу свою автобиографию, и сколько времени это бы заняло – но стоит признать, что о таком, пожалуй, стоило бы рассказать. Стоило бы. Но почему-то именно на это смелости Леона, Леона, который, как бы пошло это ни звучало, смеётся смерти в лицо, не хватает. Немного странно, к слову сказать, собираться на свидание после того, как весь день они и так провели вместе. Леон подумал об этом, ещё когда они договаривались о дате. Но, видя, как это важно для Виктора, он решил подготовиться. Поэтому в спортивной сумке он привёз с собой свой единственный приличный костюм. Погладил он его, пока Виктор принимал душ. И переоделся сам тоже в душе, чтобы сохранить элемент сюрприза. – Леон... Виктор замирает с наполовину завязанным узлом галстука. И улыбается так тепло. – Ради этого стоило уточнить, что у нас свидание. Выглядишь чудесно. – Я, если честно, боялся, что в штаны не влезу, – признаётся Леон. – Но ничего, обошлось. – Тебе очень идёт. Только, не сочти за грубость, но... Можно я повяжу тебе галстук нормально? Леон смущённо фыркает и расслабляет узел, поддев его пальцем. – В своё оправдание скажу, что я, в отличие от некоторых, давно не практиковался. Виктор протяжно хмыкает, в два счёта заканчивает с собственным галстуком и подходит к Леону. И Леон в очередной раз поражается тому, как эти огромные руки действуют куда более точно и деликатно, чем его собственные. – Честно говоря, – тихо мурлычет Виктор, – твой галстук был в порядке. Просто я не мог отказать себе в удовольствии... Леон прикрывает глаза и наклоняет голову. Виктор как бы невзначай задевает его шею пальцами и совершенно никуда не спешит. Это... умиротворяет. Поэтому, расслабленный донельзя, Леон охает, когда Виктор несильно, но сравнительно резко тянет галстук на себя. – Давно мечтал это сделать, – усмехается Виктор и чувственно целует Леона в губы. – Придушить меня? – хрипловато смеётся Леон, целуя Виктора в ответ. – С чего такие мысли? Леон пожимает плечами. Взгляд Виктора, изучающий Леона поверх очков в тонкой оправе, вдруг снова приобретает это насквозь прожигающее свойство, будто каждое слово Леона оказывается аккуратно размещено на операционном столе, препарировано, разбито на составные части и пристально изучено, после чего выводы заносятся в журнал наблюдений где-то в недрах Викторовой головы. Леон задумывается, не выглядит ли он сам иногда так же? Не становится ли иногда его взгляд, привыкший подмечать, анализировать и сопоставлять факты, невыносимо тяжёлым? Наверное, нет. Виктор изучает людей и их болезни, и здесь, что ни говори, в Леоне есть, за что зацепиться его профессиональному взгляду. Леон изучает людей, которые идут против своей человеческой природы. И в Викторе ему изучать нечего. – Да просто, – отвечает Леон, – я был бы не против, даже если бы ты хотел. Ну, в пределах разумного, конечно. – Спасибо за это уточнение. А то я бы задумался о том, можно ли тебе доверять штатное оружие. – Это хороший вопрос. И я склонен считать, что его нельзя доверять вообще никому. Леон поджимает губы, жалея, что сказал это. Потому что взгляд Виктора становится ещё пристальнее, залегает на лбу небольшая вертикальная морщинка. Что-то горькое повисает в воздухе каждый раз, когда у Леона не получается удержать язык за зубами, и он говорит то, что действительно у него на уме. – Кажется, – Леон делает шаг назад, лента шёлковой ткани струится между пальцами Виктора и выскальзывает из них, – нам уже пора. Виктор кивает и снова улыбается. Только в его глазах теперь поселилась едва заметная тень тревоги. Отлично, офицер. Так держать. Леон улыбается ему в ответ, чувствуя, что уже испортил вечер.

***

Но, надо отдать Виктору должное, пошатнуть его хороший настрой далеко не так просто. Уже в машине он начинает со сдержанным восторгом предвкушать предстоящее событие: из потока терминов и имён чаще всего звучит уже упомянутый им неделю назад Сарджент. Фамилия и правда кажется Леону знакомой, и Виктор уверен, что хотя бы некоторые картины Леон точно видел – наверное, просто не обращал внимание на названия и автора. – Вообще говоря, в ряду импрессионистов чисто по количеству работ он стоит не столь высоко, но в этом и его особенность, что он никогда не ограничивал себя никакими стилистическими рамками, – говорит Виктор. – Впрочем, насколько я понял, организаторы выставки затронули часть его портретных и не только работ, и это меня радует. Импрессионизм, извиняюсь за тавтологию, и правда является впечатляющим направлением, но я бы, пожалуй, даже с большим удовольствием сводил тебя на выставку, посвященную отдельно Сардженту, но так тоже неплохо... Виктор бросает на Леона короткий взгляд, стараясь не отвлекаться от дороги. – Всё хорошо? – уточняет он. – Угу. Заслушался просто. Тебе очень идёт разбираться в искусстве. В плане, ты и выглядишь так, будто обязан в этом разбираться, – улыбается Леон. – Сочту это за комплимент. – Это он и был, – ворчит Леон. Так что усилиями Виктора в галерею Леон заходит всё же не как преступник на плаху. Но даже прежде чем они проходят табличку «начало осмотра», Леон вдруг думает, насколько же странно видеть Виктора с другими людьми. Да, они пару раз выбирались в парк или в ресторан, но Леон так и не успел к этому привыкнуть. Он смотрел на всех этих людей, с которыми Виктор общался неизменно вежливо и даже галантно, и думал: и всё же каким-то образом он выбрал меня. Ну и не в последнюю очередь было забавно понимать, как они с Виктором выглядят со стороны на примере других людей. К росту Виктора Леон привык настолько, что порой переставал обращать на это внимание, но наблюдая за тем, как Виктор возвышается над билетной кассой, Леон испытывал что-то среднее между восхищением и желанием рассмеяться. Хотя первое даже перевешивало: вкус Виктора в одежде, очки, благородная седина в длинных, ниспадающих на плечи волосах, мягкий взгляд и поразительное изящество не то что не оставляли Леона равнодушным, а, кажется, заставляли влюбляться с каждым днём всё сильнее. Дальше начался бесконечный калейдоскоп пятен света на летних пикниках, цветастых пейзажах, дамских юбках, улыбчивых лицах, на переливающейся рябью воде, на цветочных полях и спрятанных в глубине парка фонтанах... Почти на каждый экспонат Виктор давал небольшой комментарий: о стране, об эпохе, о действующих лицах и сюжете картины. И в действительности Сарджент выделялся на фоне других. В какой-то момент Леон даже выявил закономерность, что если картина ему нравится, то это скорее всего Сарджент, за редкими исключениями. Ещё он подолгу задерживался у пейзажей Меткалфа: в них было больше родных ему мотивов, чем в солнечном итальянском колорите Сарджента. – Ну, это неудивительно, – говорит Виктор, когда Леон делится с ним этой мыслью. – Сарджент провёл детство и юность во Флоренции, да и после много путешествовал по Европе. И учился он у итальянских, французских, английских мастеров... Строго говоря, американцем его делает лишь происхождение его отца. Но, согласись, было бы глупо со стороны Соединённых Штатов не заявить права на столь талантливого и известного творца. Виктор награждает Леона добродушной улыбкой, и Леон не впервый раз ловит себя на мысли, что у Виктора как будто есть некие, пусть и невысказанные напрямую, но глубокие претензии к стране, в которой он живёт. Впрочем, не то чтобы именно в этом Виктор был особо оригинален. – Ты был в Италии? – вдруг спрашивает Виктор. Леон качает головой. – Один раз был в Испании по работе. Но увидеть я там успел в основном аэропорт, забегаловку, где мы брали паэлью и тортилью, и специфически один конкретный дом, где произошло убийство. – Удручающе. – Немного. – Я бы хотел показать тебе Италию не только на картинах. Виктор еле заметно касается пальцами предплечья Леона. Леон усмехается. С одной стороны, он не сомневается, что одно только его слово, и Виктор закажет билеты и составит почасовую программу развлечений на неделю вперёд, но сегодня все эти рассуждения кажутся Леону такими бесконечно далёкими и оторванными от реальности, что вызывают у него скорее тоску и болезненное ощущение тесноты в груди. – Не сомневаюсь, – сглотнув ком в горле, отвечает Леон. После этого короткого разговора в голове Леона поселяется такой шум, что, когда Виктор вдруг говорит «грязные аллигаторы», это полностью выбивает его из колеи. – Что? – переспрашивает он. – «Грязные аллигаторы», – повторяет Виктор и кивает на стену перед собой. А, видимо, это название картины... Леон поворачивается, и да, действительно. Аллигаторы. Хотя Леон рисковал назвать их крокодилами и, скорее всего, спровоцировать лекцию о том, чем одни отличаются от других. – Как по мне, довольно чистые, – выносит свой вердикт Леон. – Я, если честно, ждал, что ты это скажешь. И очень надеялся, что «Аллигаторы» присутствуют в экспозиции. Леон фыркает. Но мысль о том, что Виктор даже в таких мелочах думает о Леоне, его трогает. – Красивые, – после небольшой паузы добавляет Виктор. – Хочешь такого себе домой? – Мысли были, – мгновенно соглашается Виктор, – но всё же держать дома аллигатора – совсем не то же самое, что змею. Даже такую большую, как Тиран. Кто бы сомневался, что мысли были. Они идут дальше, и постепенно в сознании Леона всё начинает смешиваться: пейзажи, Италия, блики на воде, летние платья, тихие парки... Пока они не останавливаются у огромного полотна. На контрасте с прочими, если не яркими, то всё равно приятными глазу работами, это – болезненно-жёлтое от края до края. И люди на нём – не люди, разморённые солнцем и прилегшие в тени деревьев. Это сплетение тел, если не мёртвых, то глубоко страдающих, измождённых. И у всех на глазах повязки. Глаза Леона тоже будто кто-то перевязывает сетчатым, полупрозрачным бинтом. Картинка плывёт, мужские лица превращаются в женские, детские. Все в одинаковой одежде, только не в солдатской форме, а в простых белых футболках и белых же штанах. И все мертвы. Леон слышит тихий голос Виктора – наверное, он опять что-то рассказывает, но Леон не слышит. Шум крови в его ушах заглушает все другие звуки, а лёгкие сдавливает сильнее и сильнее. Леон открывает рот, пытается вдохнуть. У него не выходит. – Леон? Леон, тебе плохо? Леон пытается ответить, соврать, что всё хорошо. Но из его горла рвётся только глухое сипение. Он чувствует, как Виктор берёт его за плечи и куда-то ведёт – Леон сам не знает, как ноги его ещё слушаются. Виктор на что-то его усаживает и крепко обнимает, продолжая говорить. Леон так и не слышит, что именно, но звуки его голоса и тепло его тела оказывают на него благотворный эффект: сцены из прошлого перед его глазами бледнеют и рассеиваются, а дышать становится легче. Причём куда быстрее, чем это бывает обычно. – Всё в порядке, – шепчет Виктор, – ты в безопасности. Я с тобой. – Мне лучше, – хрипло выдавливает Леон. – Спасибо. Виктор чуть ослабляет хватку, и Леон слышит женский голос: – У вас всё хорошо? Может, нужен врач? – Я врач, – Леон этого не видит, но представляет усталую улыбку на губах Виктора. – Всё уже хорошо. Спасибо за беспокойство. – Если что, я буду здесь, – наверное, сотрудница галереи. Леон слышит удаляющиеся шаги. – В твоей карте не было ни слова о панических атаках, – тихо говорит Виктор, поглаживая Леона по плечу. – Как думаешь, почему? – Потому что при таких проявлениях, я так полагаю, пост-травматического синдрома, тебя с огромной вероятностью уже бы давно отстранили. Да? Леон долго молчит. – Руководство в курсе. Но... Я так или иначе скоро уйду. Это моё последнее дело. Так что да, этого нет в карте. Чтобы не было вопросов. Широкая грудь Виктора вздымается и опускается почти бесшумно. – Прости, – выдавливает Леон. – Ты столько... сил на меня тратишь. А я... – Ну, ну, – перебивает его Виктор. – Давай ты за меня не будешь решать, куда и чего мне тратить. – Прости, – тупо повторяет Леон. – Оставь это. Хочешь поехать домой? Леон кивает. – Прости. – Леон. Даже моему ангельскому терпению может прийти конец. Леон снова кивает и проглатывает очередное «прости». – Лучше бы мы пошли в оперу, и я там заснул, – усмехается он. – Никто не мешает в следующий раз так и сделать. В следующий раз... И почему из них двоих только Леону кажется, что не должно быть никакого следующего раза? Наверное, потому что проблема, как всегда, заключается в самом Леоне.