Плацебо

2004

      Я разворачиваю субботний выпуск «Гардиан». Или воскресный. Я сбилась со счёта.       Дни сплющились, потеряли форму, превратились в одно бесконечное «сегодня». В холодильнике йогурты стоят ровными рядами, но я не помню, когда покупала их в последний раз. Наверное, вчера. Или во вторник.       Пятница? Среда? Какая разница.       Ноги босые. Пол холодный, паркет тянет тепло из ступней, но я не чувствую холода. Или чувствую, но это где-то далеко, за слоем ваты, который алпразолам щедро разложил между мной и настоящим. Все носки в стирке. Я три дня хожу босиком, но никак не могу заставить себя загрузить машину.       Три дня — это много. Три дня — это не оправдание.       На сковороде шипит яичница. Два яйца, грубо разбитых, желтки растеклись, схватились по краям жёсткой белёсой плёнкой.       Я не помню, как разбивала их. Не помню, как зажигала конфорку. Мои руки работают на автопилоте, пока голова где-то в другом времени.       Я ковыряюсь в яичнице вилкой, подцепляю кусочек белка, подношу ко рту. Безвкусно. Всё безвкусно уже который день.       Смотрю на газету, разложенную на столешнице рядом с тарелкой.       «Роман Бланкетта с замужней женщиной» — кричит заголовок на первой полосе.       Дэвид Бланкетт, министр внутренних дел. Один из трёх самых влиятельных людей в правительстве. Он требовал тест ДНК, чтобы доказать, что он отец ребёнка своей любовницы. А она в ответ слила прессе всё — про визу для няни, про три года лжи, про то, как он клялся, что бросит жену.       Переворачиваю страницу. Кусок яичницы падает обратно на тарелку. Я не пытаюсь подцепить его снова.       Дальше. Ещё лучше. Борис Джонсон. Того уволили на прошлой неделе — сняли с должности, вышвырнули из теневого кабинета. Тоже врал о романе. Четыре года. Четыре года, пока его жена растила четверых детей, пока он разыгрывал из себя примерного семьянина. Любовница перенесла выкидыш. Потом сделала аборт. Он называл всё это «пирамидой чуши». Теперь его имя превратили в синоним публичной лжи.       Четыре года.       Я смотрю на свои руки. На коже — след от горячей сковороды? Или краснота от холода? Я не помню. Я вообще перестала помнить, когда началась эта история. Моя история. Не Бланкетта, не Джонсона.       И принц Чарльз, конечно. Куда без него. Он отказался идти на свадьбу собственного крестника, потому что Камиллу хотели посадить на несколько рядов позади него. Тридцать лет. Тридцать лет он ждёт, чтобы она заняла место рядом с ним. Тридцать лет она остаётся «той, кого прячут».       Тридцать лет.       А я не выдержала и года после войны.       Я закрываю газету. Смотрю на пустую стену напротив. На ней нет ничего. Ни картин, ни фотографий, ни напоминаний. Я специально сняла всё, когда въехала сюда. Чистый лист. Новая жизнь.       Но получилась обычная белая стена.       Ополаскиваю тарелку. Вода ледяная. Кран снова капает. Я забыла закрыть его вчера? Или позавчера? Вода собирается в маленькую лужицу на дне раковины, и в ней отражается тусклый свет из окна.       Я не знаю, что хуже. Устроить цирк на публику или исчезнуть так тихо, что никто не заметил.       Наверное, второе.       Выключаю воду. Вытираю руки о джинсы. Полотенца, кажется, тоже в стирке. Или нет. Я не помню.       Дребезжит телефон.       Не мобильный — тот валяется где-то в сумке, разряженный уже который день. Стационарный. Тот, на который Кэсси звонила. Тот, который я должна была отключить, но не отключила, потому что… потому что зачем? В конце концов, я же нормальная. Нормальные люди не отключают телефоны.       Я не двигаюсь с места.       Рекордер щёлкает. Механический голос произносит моё имя — запись, сделанная в какой-то другой жизни.       Бип.       — Сегодня суббота, Гермиона. — Голос Гарри дрожит. Не от страха — от злости. От абсолютно бессильной ярости. — И блять, не та суббота, когда мы договаривались встретиться. Та была на прошлой неделе. Сегодня — уже следующая.       Пауза. Длинная. Я слышу, как он тяжело дышит. Как до скрипа сжимает трубку.       — Мы приезжали. В прошлую субботу. Стояли под твоей дверью, трезвонили в этот сраный домофон — тишина. Я думал, ты уснула. Или в ванной. Или… хуй знает, Гермиона. Мы уехали.       Он замолкает. Сглатывает. Я знаю этот звук — когда он сдерживает из последних сил то, что рвётся наружу.       — Я звонил всю неделю. Каждый ёбаный день. Мобильный выключен. Домашний — ты не берёшь. Я оставлял сообщения. Ты вообще слышала их? Ты хоть раз включала этот автоответчик?       Я смотрю на телефон. Красная лампочка мигает. Не одно сообщение. Много. Я не проверяла.       — В пятницу я не выдержал, — Гарри продолжает, и речь его становится тише, будто он отошёл в другую комнату, чтобы никто не слышал. — Я пришёл к твоей двери. С палочкой. Думал, вскрою её по-быстрому, посмотрю, что ты хотя бы дышишь, и свалю, пока соседи не заметили.       Короткий, горький смешок.       — Нихрена не вышло. Твою дверь… я не знаю, что ты с ней сделала, но она не поддалась. Алохомора не сработала. Вообще никакие чары не сработали... Ты что, опять колдовала? Забрала палочку из Министерства? Я думал, ты завязала с этим дерьмом.       Я смотрю на свои руки. Палочки у меня нет. Она в сейфе в банке, вместе с ключом от купленного дома и письмом, которое я написала, но так и не отправила.       Я не колдовала.       — Ладно, — он выдыхает. — Похер. Слушай меня. Если после этого сообщения ты не выйдешь на связь, мне придётся действовать иначе. Я звонил в твою управляющую компанию — или как там это называется у магглов. Сказал, что жилец не выходит на связь неделю, что я, блять, волнуюсь. Они ответили, что могут вскрыть дверь, но нужен официальный запрос. Или полиция.       Неприятный холодок ползёт по моей спине.       — Я звонил в Скотланд-Ярд. Сказал, что моя подруга пропала. Что её никто не видел целую неделю. Что я схожу с ума, потому что не могу до неё достучаться.       Он замялся на секунду.       — Они послали меня нахер.       Я выдыхаю. Не осознавая, что задерживала дыхание.       — Сказали, что обращаться могут близкие родственники. Или соседи, если есть веские основания. Но они проверяли, Гермиона. Звонили в твою квартиру — ты не ответила. Потом опросили твоих соседей. Те, с кем удалось поговорить, сказали, что видели тебя на лестнице. Что ты выглядела… нормально.       Нормально.       Слово бьёт под дых.       — Мадам Маргарет с третьего этажа сказала, что ты кивнула ей, когда выходила за почтой. Какой-то парень из сорок пятой видел, как ты возвращалась с пакетом из аптеки. Никто не слышал криков. Никто не жаловался на шум. Поэтому в Скотланд-Ярде мне заявили, что нет оснований для вторжения. «Вероятно, девушка просто хочет побыть одна», — сказали они. Побыть одна, блять!       Я закрываю веки.       Спасибо, Маргарет. Спасибо, сосед из сорок пятой.       — Но я так не могу, Гермиона. Я не могу просто сидеть на жопе ровно и ждать, когда ты соизволишь объявиться. Поэтому слушай внимательно. Если до завтрашнего вечера ты не позвонишь — я приду. С управляющим. С полицией. С кем, сука, придётся. Я вынесу эту чёртову дверь, даже если для этого придётся взорвать замок маггловским динамитом.       Мне становится сложно слушать это.       — Если это… если всё опять началось… ты же знаешь, я не буду допрашивать. Я не буду читать нотации. Я не скажу «я же, блять, тебя предупреждал». Ничего такого. Только… дай мне знать. Позвони. Или открой дверь, когда я приду.       Я слышу, как он трёт переносицу — жест, который я наблюдала тысячу раз. Когда он устал. Когда ему до одури больно. Когда он понятия не имеет, как сделать правильно.       — Я держу руку протянутой, Гермиона. Помнишь? Всю нашу жизнь. И буду держать. Всегда. Чего бы это ни стоило. Я не знаю, в какой пиздец ты сейчас провалилась. Но я вытащу тебя. Пусть мне придётся идти за тобой в ту же самую тьму. Ты не одна. Слышишь? Ты никогда не оставалась одна. Просто позволь мне помочь. Пожалуйста. Открой эту дверь. Или хотя бы скажи, что ты жива.       Долгая пауза. Я слышу, как он ждёт. Как надеется, что я сниму трубку прямо сейчас. Что я скажу: «Всё в порядке, Гарри. Я здесь. Я просто спала».       Я молчу.       — Я люблю тебя, — шепчет он наконец.       Щелчок.       Красная лампочка мигает.       Тишина.       Я смотрю на телефон. В голове пустота. Не та выжженная пустыня, которая существовала до таблеток. Другая. Пассивная, глухая, нагая.       Ни стыда. Ни жалости. Ни боли. Только шум и где-то далеко — маятник.       Раз.       Я ездила на работу. Я говорила с Кэсси. Я заполняла бланк в отделе кадров. Больничный. Взяла больничный на два дня. Или на три. Или на неделю. Я не помню. Бланк был синим. Или зелёным? Я заполняла его ручкой «Паркер». Чёрной. Да, точно. Чёрной. Потому что синяя закончилась.       Два.       Я не колдовала. Не могла. Я отреклась от магии. От магического социума. От палочки. Я не брала её в руки. Не произносила заклинаний. Моя дверь закрыта на обычный маггловский замок. Гарри не мог её открыть. Но это не потому, что я её зачаровала. Просто… просто замок заедает. Наверное. Я не помню, чтобы он заедал.       Три.       Не могла пройти неделя. Неделя — это семь дней. Семь рассветов. Семь закатов. Семь раз я должна была открыть холодильник, чтобы достать йогурт. Семь раз я должна была закрыть кран, чтобы вода не капала. Семь раз я должна была…       Где мой календарь?       Я поворачиваю голову. Холодильник. На дверце ничего нет. Всего-навсего магнитная закладка с видами Лондона. Ни оторванных листков, ни обведённых чисел. Но висел же календарь? Точно висел. Я купила его в начале месяца. Клетчатый. С картинкой… с какой картинкой?       Может, его никогда и не было.       Может, я выдумала его?       Четыре.       Кто ещё оставлял мне сообщения?       Я смотрю на мигающую лампочку. Счётчик показывает двенадцать. Гарри звонил не один раз. Он сказал, что каждый день набирал. Значит, семь. Плюс ещё пять. Кто? Рон? Джинни? Кэсси? Может, кто-то с работы? Или… нет. Больше некому.       Я не завожу новых знакомых. Я никому не даю свой номер. Только Гарри. Только Рон. Только Кэсси.       Я смотрю на телефон ещё несколько минут. Красная лампочка мигает. Раз. Два. Три. Четыре. Я считаю не сообщения. Я считаю удары сердца. Они ровные, преступно ровные для человека, который узнал, что потерял целую неделю своей жизни.       Что-то щиплет пальцы. Вилка. Всё ещё в руке. Я сжимаю сильнее — металл впивается в ладонь, и вдруг…       Мир осыпается.       Я не на кухне. Я в подвале. Пол влажный. Бетонные плиты продавлены моим весом, из темноты, что-то поднимается. Сквозь ткань джинсов. Сквозь кожу. Сквозь кости.       Воздух пыльный, с привкусом крови и старой плесени. Но под этим — другой смрад. Сладковатый. Тошнотворный. Разлагающаяся плоть? Нет. Что-то живое. Что-то, что ждёт.       Где-то капает вода.       Не вода.       Кап. Густо. Медленно. Жидкость срывается с высоты и шлёпается в лужу.       Кап.       Я не хочу знать, что это.       Кап.       В темноте кто-то дышит. Не рядом. Везде. Стены дышат. Пол подо мной дышит. Пространство пульсирует, как вторая кожа — слишком тесная, слишком горячая.       — Не смей. Ты слышишь меня? Не смей исчезать.       Слова не долетают. Они вырастают внутри моего черепа, прямо между затылком и позвонками. Они распирают рёбра изнутри.       Дрожащие пальцы смыкаются на запястьях.       Они холодные. Чересчур холодные для живого человека. Мёртвый лёд. Металл, пролежавший в могиле сто лет. Они сжимают так сильно, что я слышу хруст — не костей, чего-то другого. Того, что внутри. Того, что должно оставаться на месте.       Чужие пальцы. Или свои? Я не разбираю. Границы исчезли. Тело не помнит, где кончается оно и начинается кто-то другой.       В темноте кто-то есть.       Я не вижу лица.       Бледное пятно там, где должны быть глаза. Но это не лицо. Это маска. Под ней — пустота. Или что-то, что притворяется человеком.       Он смотрит на меня. Я знаю, что он смотрит.       Он боится меня.       Страх вползает в лёгкие вместе с кислородом, заполняет альвеолы, превращает всякий вдох в пытку.       — Поклянись, что не уйдёшь. Что не сделаешь этого. Что бы ни случилось.       Я пытаюсь ответить.       Язык — не язык. Кусок мяса, который распух и примёрз к нёбу. Я шевелю им, и он царапает нёбо. Я хочу сказать «клянусь», но из горла вырывается бульканье.       То, что капает в темноте, отзывается.       Кап.       В такт.       Кап.       Что-то поднимается по позвоночнику. Мерзкое. Многоногое. Оно не торопится. Оно знает, что я никуда не денусь.       Я открываю рот.       Бульканье становится громче.       Вода — не вода — поднимается выше.       Звон металла о плитку возвращает меня на кухню.       Я сижу на корточках посреди комнаты. Темно. Лампа не горит. Я не помню, чтобы выключала свет.       На ладони красуется глубокая красная полоса. Кровь течёт по запястью, капает на пол.       Кап.       А потом приходит боль.       Не сразу. Сначала — пульсация, глухая, далёкая, словно кто-то стучит из-за толстой стены. Потом — тепло, разливающееся по ладони. А потом — вспышка.       Мир выворачивается наизнанку.       Я вскакиваю. Не помня себя, не понимая, как оказалась на ногах. Колени подкашиваются, но я удерживаю равновесие, вцепившись здоровой рукой в край столешницы. Пальцы скользят по лакированному дереву — мокрые. В крови.       Кровь. Моя. Это моя кровь.       Рука горит. Огромным, живым пламенем, которое пожирает нерв за нервом, поднимается от ладони к запястью, от запястья к локтю, от локтя к плечу. Я чувствую каждый миллиметр пореза. Каждый разорванный сосуд. Каждый обнажённый нерв, который кричит на частоте, доступной исключительно мёртвым.       Я бросаюсь к раковине.       Кран дёргаю вслепую. Вода срывается с напором.       Подставляю руку под струю.       Вода мгновенно розовеет, потом краснеет. Потом становится тёмной, почти чёрной в тусклом свете из окна.       Окно.       Я поднимаю взгляд. Ночь. Не вечер. Не сумерки. Плотная ночь, какая бывает далеко за полночь.       Сколько времени?       Я не помню, когда села за стол. Не помню, когда зажгла лампу. Не помню, чтобы выключала свет.       Свободной рукой шарю по стене — нащупываю подвесной шкафчик, провожу пальцами по нижней кромке, нащупываю кнопку. Вжимаю её.       Неоновая лента под шкафчиком мигает, но всё же загорается.       Я щурюсь. Смотрю на руку.       Вода продолжает течь. Кровь не останавливается.              Порез идёт от основания указательного пальца, наискосок, почти до запястья. Не ровный — с рваными краями. Не нож. Что-то другое. Что-то, что тянули, а не резали. Глубина… чрезмерно большая.       Я смотрю вниз.       У моих ног валяется нож.       Не тот, которым я резала овощи. Другой. Большой. С чёрной рукояткой и широким лезвием. Я не помню, чтобы доставала его. Я вообще не помню, чтобы он был у меня на кухне.       На лезвии — бурая корка.       Моя кровь.       Я подношу руку ближе к свету.       Края пореза расходятся. Под ними я вижу слои. Эпидермис. Дерма. Подкожная жировая клетчатка — жёлтая, зернистая, с пузырьками. Дальше — что-то белое. Сухожилие? Фасция? Я не помню анатомию так хорошо, но я помню достаточно.       Повреждены капилляры. Возможно, венула. Артерия? Нет. Кровь тёмная, идёт равномерно, без пульсации. Значит, не артерия. Значит, я не истеку кровью за пять минут.       Но кровь не останавливается.       Вода смывает её снова и снова, но из пореза всё течёт и течёт — тёмная, вязкая, живая. Я сжимаю руку в кулак, пытаясь зажать края. Боль взрывается новой волной — тошнотворной, ослепляющей.       Надо зашить. Или прижечь. Или…       Я не могу думать. Боль стирает мысли, оставляя животный ужас — древний, первобытный, въевшийся в спинной мозг.       Я порезалась. Сильно. Я не помню, когда. Я не помню, зачем.       Нож на полу. Ночь за окном. Кровь в раковине.       Я смотрю на своё отражение в чёрном стекле — бледная, растрёпанная, с глазами, в которых нет ничего, кроме пустоты и красных прожилок.       Кто это сделал? Я не знаю.       Я.       Я не помню.       Рука ноет. Тупой, тянущей болью, которая поднимается выше локтя. Лимфоузлы под мышкой отозвались — тугие, горячие. Начинается воспаление. Или просто реакция на травму.