Плацебо

2001

      Я с силой тру плечи жёсткой губкой. Кожа идёт красными пятнами. Мне нужно смыть с себя этот липкий, невидимый слой напряжения, который оседает на мне всякий раз, когда он трансгрессирует во Францию.       «Только на выходные, Грейнджер. Отцу нужна помощь с бумагами, ты же знаешь».       Я знаю. Я всё понимаю. Я всегда всё понимаю.       Я скребу ключицы, стараясь игнорировать фантомный зуд. Кажется, от меня разит чужими духами. Бред.       Истерзанная нервная система любит играть в злые игры. В Мунго мне сотню раз говорили, что эта болезненная подозрительность, бессонница и ложные запахи — лишь остаточные судороги войны. Ошибка восприятия. Я здорова. Я любима. У нас всё хорошо.       Выдавливаю на губку ещё мыла. Перехожу на живот. На бёдра.       Вверх. Вниз.       Ритмично, до жжения, до микроскопических ссадин. Если я сотру этот верхний слой эпидермиса, то, может быть, доберусь до прежней Гермионы.       Вверх. Вниз.       Вода уносит в слив грязную пену и мои иррациональные страхи.       Вверх. Вниз.       Мочалка оставляет на коже горящие красные полосы.       Стук.              Требовательный.       Моя рука замирает в воздухе.       Это не приглушённый стук в дверь ванной. Бьют во входную. Так настойчиво, что вибрация доходит даже сквозь гул льющейся воды и толщу стен.       Стук-стук-стук.       Драко никогда так не стучит. У него есть ключи. А если он их забывает, то бьёт по косяку коротко, небрежно, с лёгкой аристократической ленцой.       Этот звук — другой. В нём тревога и приказ одновременно. Аврорская выучка, не терпящая промедления.       Гарри.       Я выключаю воду. Секундная тишина обрушивается на уши. Воздух мгновенно остывает, покрывая мою распаренную, стёртую до красноты кожу крупными мурашками.       — Гермиона! Я знаю, что ты дома! Открывай!       Хватаю полотенце. Призрачный смрад чужого парфюма растворяется без следа. На его место приходит занозистое, абсолютно реальное чувство надвигающейся катастрофы.       Стук-стук-стук.       Тянусь к махровому халату. Судорожно кутаюсь в него, стягивая пояс тугим двойным узлом, словно эта мокрая ткань способна защитить меня от внешнего мира.       Иду по коридору, оставляя на паркете мокрые следы босых ног.       Мерлин, как же сильно я хочу сегодня побыть одна. Поставить всё на паузу. Настроение на нуле, внутри ворочается глухая, выматывающая усталость. Я до скрипа в зубах устала тащить на себе ответственность. У меня совершенно нет ресурса с кем-либо говорить.       Зажмуриваюсь, массируя пульсирующие виски. Щёлкаю замком и распахиваю створку.       Гарри врывается в прихожую. На нём расстёгнутая куртка, под нижними веками залегли тёмные тени — верный признак того, что он ночевал в Управлении. Его ботинки оставляют грязные отметины на полу, который я вчера натирала до блеска, пытаясь упорядочить хотя бы пространство вокруг себя.       Он не смотрит на мои мокрые волосы, не замечает, как я зябко ёжусь от сквозняка. Ему плевать, что я просила не дёргать меня сегодня. Мой единственный выходной превращается в поле боя ещё до того, как я успеваю поздороваться.       — Ты вообще газеты открывала?! — его голос неестественно громок. Это не вопрос, а прямой наезд. — Или ты настолько занята своей идеальной жизнью, что пропустила, как мир рушится? Снова.       Он швыряет на тумбочку свежий выпуск прессы. Там крупный заголовок про коррупционный скандал во Франции.       — Магглы копают под «Эльф Акитэн», — рычит Гарри, надвигаясь на меня. — Не мне тебе рассказывать, что это…       Инстинктивно делаю шаг назад. Закатываю глаза, потому что читать мне лекции — худшая из идей.       — Старый французский синдикат, — раздражённо перебиваю я. — Чистокровные семьи, которые десятилетиями использовали алхимию для маггловского бурения. И что? Какое мне дело до того, что их пешки погорели на взятках? У меня выходной, я хочу…       — Тебе есть дело! — рявкает он и с силой бьёт ладонью по стене прямо над моим плечом.       Я вздрагиваю. Зелёные радужки Гарри полыхают яростью пополам с безнадёжностью.       — Потому что это не сторонняя проблема, Гермиона! Следователи изъяли их чёрную бухгалтерию. Французским аврорам пришлось стирать память половине парижского магистрата, потому что в этих ебучих бумагах всплыли прямые, ничем не прикрытые переводы через Гринготтс!       Неосознанно задерживаю дыхание.       — И знаешь, чьи имена там записаны рядом с продажными маггловскими министрами? Люциус Малфой. И Тиберий Маклагген.       Имя бьёт под дых. Маклагген. Старший член Визенгамота. Тот самый судья, который председательствовал на процессе Люциуса и убедил трибунал ограничиться изгнанием во Францию, а не Азкабаном.       «Только не это. Пожалуйста, Моргана, только не снова».       Тупая тяжесть наваливается так резко, что хочется просто осесть на пол прямо здесь, в прихожей.       Вся наша с Драко жизнь — даже сейчас, когда у нас всё обманчиво «хорошо» — это один сплошной, пропаще красивый замок из песка. Я возводила его своими руками, по крупицам, раз за разом сглаживая углы и уверяя себя, что шторм миновал. Но правда в том, что я всё это время сидела на пороховой бочке. Где-то глубоко на подкорке я всегда ждала, когда этот блядский замок рухнет от первого же дуновения ветерка. Я задыхалась от ожидания катастрофы.       И конечно, искра прилетела оттуда, откуда я больше всего боялась. Люциус. Тень, от которой Драко так и не смог сепарироваться, а я не смогла отмыться — сколько бы литров кипятка ни извела.       — Этого не может быть, — я качаю головой.       — Маклагген — продажная тварь, взявшая сотни тысяч за свободу старшего Малфоя! А теперь Люциус отмывает эти взятки через фонды «Эльфа»! И кто-то должен ему в этом помогать. Люциус под надзором, он шагу не может ступить без контроля! И этот «кто-то», Гермиона, клянётся тебе в неземной любви…       — Нет!       Перестаю вжиматься в стену. Делаю шаг вперёд, распрямляя спину. Внутри всё леденеет, и на смену усталости приходит концентрация.       — У тебя есть доказательства? В этих твоих секретных отчетах всплыло имя Драко? Прямое упоминание? Транзакция с его подписью? Хоть что-то, кроме твоих домыслов?       Гарри сжимает челюсти. На секунду в его взгляде мелькает заминка. Мне этого достаточно.       — Вот именно, — чеканю я, переходя в наступление. — Это твои личные параноидальные подозрения. Ты в очередной раз натягиваешь удобные факты на свою старую ненависть. Имя Люциуса всплыло? Замечательно. Пусть Люциус сам это дерьмо и расхлёбывает! Если он нарушил условия досрочного, пусть гниёт в Азкабане. Драко за грехи отца не отвечает.       Мне должно стать легче, ведь я разбила его аргументы. Да?..       Но внутри всё затягивается в тугой узел. Хочется согнуться пополам и выблевать вчерашний ужин.       — К тому же, магическая Британия уже три года не сотрудничает с «Эльф Акитэн». Их контракты аннулированы. Проблемы французского Министерства нас совершенно не ебут. Как и проблемы Маклаггена, который давно не заседает в Визенгамоте и благополучно греет кости на пенсии!       Гарри издаёт звук, похожий на короткий, нездоровый смешок.       Я разворачиваюсь, чтобы не видеть его лица, и иду на кухню. Мне необходимо физическое расстояние. Стараюсь держать спину ровно, хотя паника уже отравляет кровь.       Он не отстаёт. Идёт следом, явно не собираясь оставлять меня в покое.       — Мерлин, Гермиона… — летит мне в затылок. — Ты серьёзно думаешь, что Скитер нужен ёбаный ордер на арест, чтобы уничтожить твою репутацию? Ты — без пяти минут замглавы Департамента международных отношений! Если твоего парня ловят на отмывании денег для бывшего судьи, как ты думаешь, что скажет общественность?       Захожу на кухню и скрещиваю руки на груди, опираясь поясницей о функциональный край столешницы. Поттер замирает в дверном проёме, отрезая путь к отступлению.       — Выдохни, Гарри. Просто попытайся поразмыслить здраво. Без истерик.       Он глядит на меня с искренним ошеломлением, а я продолжаю цементировать эту стену из напускной логики, лишь бы не рассыпаться:       — Повторюсь. Если Люциус вляпался ради золота — это его проблемы. Пусть отмывается. Нарцисса ему в помощь, у неё хватит связей. Но имя Драко не запятнано. У вас нет ни единой бумаги с его подписью. Он чист.       — Поразмыслить здраво? — Гарри повторяет это тихо, пробуя слова на вкус, а в следующую секунду взрывается: — Это мне нужно поразмыслить здраво?! Сними свои херовы розовые очки, Гермиона!       Он в два шага пересекает кухню. От его ярости мелко дребезжит посуда в сушилке.       — Он тащит тебя в такой пиздец, из которого мы тебя не вытащим! — орёт Поттер. — Думаешь, он «вне подозрений»? Да он использует тебя как щит! Удобная, правильная, непререкаемая героиня войны! Пока ты тащишь на себе весь ваш быт, пока служишь живым гарантом его неприкосновенности для прессы и Визенгамота, он играет в маргинальные игры папочки!       Открываю рот, чтобы возразить, но он не даёт мне вставить и слова, безжалостно расстреливая мою хрупкую иллюзию контроля:       — Мне плевать на общественность и на то, что высрет Скитер! Я за тебя боюсь! Потому что когда запахнет жареным, Люциус сдаст всех, чтобы спасти свою шкуру. А Драко… Драко пойдёт ко дну. И потащит за собой тебя. Потому что он инфантильный трус, который привык прятаться за чужими спинами! И эта сильная спина — твоя!       — Никто меня никуда не потащит!       Задыхаюсь от несправедливости его слов. Не потому, что они лживы. А потому, что Гарри бьёт в самую больную точку. В тот самый прилипчивый, сводящий с ума страх, который я запрещаю себе чувствовать всякий раз, когда Малфой трансгрессирует в Париж.       Моя психика похожа на треснувший резервуар. Вода поднимается, подступает к самому горлу, выходит из берегов, неумолимо затапливая всё рациональное и взрослое, что я так сумасбродно пытаюсь сохранить. И этот тёмный, мутный потоп всегда, всегда сводится к Драко. К его запаху, к его обволакивающим рукам, к его тихому «я всё решу», за которым раз за разом не следует никаких реальных решений. Моя хрупкая стабильность висит на тончайшем волоске его обещаний, и я физически чувствую, как этот волосок рвётся.       А на фоне внутреннего гула продолжают греметь возмущения Гарри. Он не фильтрует выражения. Отбросив остатки такта, он ударяет наотмашь, вываливая всё то, что я годами прятала в шкафу.       — Да открой же ты глаза, блять! — нервно меряя шагами тесное пространство, кричит он. Его буквально трясёт. — Сколько можно быть такой слепой дурой?! Он уже подставлял тебя! Вспомни скандал с таможенными декларациями в прошлом году! Подсунул тебе бумаги, прекрасно зная, что твою подпись проверять не станут! Чуть не подвёл под статью, а когда всё вскрылось — что он сделал? Съебался в Париж! Бросил тебя отдуваться перед всем Авроратом, прикрываясь тем, что «матери стало хуже»!       Впиваюсь ногтями в ладони, до боли вжимаясь в столешницу. Я хочу закрыть уши руками, но не могу пошевелиться.       — Он всегда ставит тебя на второе место! На первом — папочка, мама, репутация семьи и его трусливые страхи. А ты — удобный громоотвод! Идеальная ширма!       Лицо Поттера искажено злостью, от которой становится жутко. Это не ссора друзей — это вскрытие гнойника без анестезии.       — А когда ему стало по-настоящему страшно? Он не пришёл к тебе за помощью. Он пошёл и всунул свой член между ног Гринграсс!       Дёргаюсь, как если бы в меня запулили «Круциатусом», но Гарри безжалостно добивает:       — Трахал чистокровную, «безопасную» девочку с правильной родословной! Тебя для него вообще не существовало! Напомнить, что ты как раз в этот момент выгрызала победу над Волдемортом вместе со мной и Роном, по ночам мечтая о безоблачной мирной жизни с ним?       — Закрой рот! Ты уже достаточно напомнил, Гарри!       Крик срывается в жалкий, задушенный хрип.       — Уходи. Просто уходи.       Повисает тишина. Звенящая, удушливая. Наше сбитое дыхание заполняет кухню. Я смотрю на него сквозь пелену злых, непролитых слез.       Гарри сглатывает. Ярость, которая секунду назад заставляла воздух искрить, осыпается пеплом. Под ней не остаётся ничего, кроме абсолютно открытого, кровоточащего отчаяния. Он делает судорожный вдох. Плечи опускаются.       — Гермиона, услышь меня. Я люблю тебя. Больше жизни, слышишь? Но я… блять, я не могу за этим наблюдать.       Он проводит ладонями по лицу, будто пытаясь стереть этот кошмар.       — Я молчал, — глухо продолжает он. — Снова и снова. Следил, как ты стираешь себя в порошок, как жрёшь его ложь, и закрывал рот, потому что это был твой выбор. Но сейчас… сейчас, когда я прибегаю, чтобы перехватить тебя за секунду до падения, ты бьёшь меня по рукам! Ты добровольно шагаешь в бездну!       Он делает шаг ко мне. Вплотную. Но не касается.       — Где твои мозги, Гермиона? — шепчет он с таким искренним ужасом, что у меня перехватывает дух. — Что он сотворил с тобой? Куда делась та девчонка, которая могла перехитрить кого угодно и вырваться из любой ловушки? Почему ты позволяешь ему хоронить себя заживо?!       Это мольба. И от этого мне хочется разодрать себе грудную клетку, лишь бы не вкушать эту боль. Потому что он прав, и от осознания его правоты меня разрывает на части.       — Я сказала… пошёл вон.       Гарри рассматривает меня ещё несколько долгих, невыносимых секунд. Ищет во мне хоть искру сомнения. Хоть крошечный призыв о помощи. И не находит. Потому что я наглухо замуровала их за бетонной стеной своего упрямства.       Он обречённо кивает.       — Если ты останешься здесь… это будет исключительно твой выбор. И я уже ничем не смогу тебе помочь.       Он разворачивается.       Хлопок входной двери сотрясает стены, и звук этот бьёт по ушам, как упавшая крышка гроба.       В квартире повисает мёртвая пустота. Ноги подкашиваются. Я сползаю по шкафчикам на пол и подтягиваю колени к груди.       Всматриваюсь в стыки между плитками. Идеально ровные, геометрически выверенные линии. Протягиваю руку и начинаю вести по ним дрожащим указательным пальцем. Вверх. Вправо. Вниз. Бесконечный, закольцованный лабиринт, в центре которого нет никакого чудовища. Всего-навсего я сама.       Безумие не приходит с грохотом рушащихся стен. Настоящее безумие подкрадывается тихо — как вода, заполняющая лёгкие утопленника, который настолько устал бороться с течением, что просто открыл рот.       Сижу на полу и прислушиваюсь к себе.       Гарри опять раздробил мою жизнь на куски. Выкрикнул имя женщины, в постели которой мой мужчина прятался от своих страхов, предрёк мне трибунал и социальную смерть. Я должна выть от агонии. Должна метаться по квартире, крушить мебель, собирать чемоданы. Или хотя бы рыдать в голос.       Но внутри меня — стерильная, звенящая белизна. Ни боли. Ни злости. Ничего.       Уставилась на свои руки. Красные, стёртые жёсткой мочалкой пятна горят. Но это тело мне не принадлежит. Словно я покинула его где-то в прошлом, а в эту удобную оболочку вселилось нечто иное.       «Кто я?»       Гермиона Грейнджер? Героиня войны? Самая умная ведьма столетия?       Время вокруг начинает течь неправильно. Мерное тиканье настенных часов вязнет в воздухе, звуки плавятся, растягиваясь в бесконечность.       Кап. Кап.       Вода капает с мокрых волос на пол. Звук падения отдаётся в черепе колокольным набатом.       И вдруг в этой удушливой тишине рождается смех.       Он поднимается откуда-то из желудка, царапает пересохшее горло. Я зажимаю рот обеими ладонями, впиваясь зубами в собственную кожу, чтобы не издать ни звука, но плечи ходуном ходят от этого больного, беззвучного хохота.