Плацебо

2001

      Я сижу на полу. Стены сливаются в мутное пятно.       Кажется, это ванная. Или пустая комната в доме, который я когда-то называла нашим. Холодно, но мне как-то всё равно. Я сжимаю газетную бумагу, сминая её до хруста.       Помню, как мы горели в самом начале.       Это было не просто чувство — это была первобытная стихия, сметающая всё на своём пути, дикая и абсолютная. В тот день, когда Драко впервые сказал, что любит меня, внутри сдетонировала сверхновая. Мы стали неприкасаемыми. Спрятались в нашем герметичном мире, и эта эйфория дарила мне такую нечеловеческую мощь, что от неё гудела кровь в венах.       Я верила — слепо, фанатично, до одури, — что с этой силой меня не уничтожить. Пережив пытки, войну и похороны друзей, я мнила себя неуязвимой. И оказалась права: никому в этом мире не удалось меня сломать. Никому, кроме него.       Впервые это произошло, когда война разбросала нас по разным углам. Астория. Одно это имя до сих пор оседает жёлчью на корне языка. Первая измена — банальная, пошлая, отвратительно грязная. Меня заживо выпотрошили тупым ржавым ножом.       Но я нашла в себе силы. Выскребла с самого дна души уродливую, мученическую смелость для прощения. Потому что он приполз ко мне — разрушенный, потерянный, жалкий в своём инфантильном страхе остаться одному. Он плакал, захлёбываясь клятвами. Глядел на меня, как на божество, способное даровать ему искупление.       Мерлин, как же искусно он умел говорить.       Он сплетал слова в непробиваемые щиты, драпировал присущую ему трусость в благородный шёлк жертвенности. Шаг за шагом он заставлял меня верить ему заново. И я сдалась. Позволила убедить себя, что тот срыв был фатальной ошибкой, грубым шрамом, который срастит нас ещё крепче. Я зажмурилась на всё и начала дышать им снова.       Какая же клиническая идиотка.       Мой взгляд опускается на скомканную страницу. Судорожно сведённые пальцы разжимаются, медленно разглаживая измятые края.       Очередной экстренный выпуск «Пророка». Очередной яд от Риты Скитер. Но теперь она не подсчитывает стоимость моих сумок и бриллиантов. Теперь она с садистским наслаждением препарирует моё унижение.       На колдографии — Астория Гринграсс. Бледная, трагичная, с эстетично подрагивающими в притворном горе губами. Идеальная, породистая жертва обстоятельств.       Заголовок выжигает сетчатку:       «Исповедь во тьме: Астория Гринграсс о тайном романе с Драко Малфоем, разбитом сердце и нерождённом наследнике древнего рода».       Нерождённый наследник.       Эти два слова прошивают грудную клетку навылет. Бетонная плита обрушивается на лёгкие с такой первобытной тяжестью, что я забываю, как дышать.       Эксклюзивное интервью. На три грёбаные полосы.       Она рассказывает всё, не скупясь на грязь. Скитер выстроила безупречный, выверенный нарратив, в котором мне отведена роль вовсе не обманутой женщины. Я — больная, одержимая истеричка, вцепившаяся в наследника чистокровного рода мёртвой хваткой.       Астория с театральным надрывом исповедуется о том, как они тайно встречались в Париже. В те самые дни, когда я сходила с ума от ужаса в запертой лондонской квартире, под прицелом авроров, пока Драко якобы «вытаскивал нас из петли магистрата». Как он целовал её запястья в люксе «Рица» и клялся сбросить балласт, едва уляжется пыль от скандала. Потому что я была «удобным политическим щитом». Вынужденной мерой. Слишком бедственным, истеричным трофеем.       Текст пестрит интимными, мастерски сшитыми из полуправды и откровенной лжи деталями. Шёпот в чужой постели. Украденные обещания.       Гринграсс в красках живописует кольцо с изумрудом, выбранное для неё на Вандомской площади. Делится тем, как ночами Драко искал в ней спасения от моей «удушающей правильности», фригидности и паранойи. Как я шантажировала его своими связями с Поттером и Кингсли, угрожая сгноить в Азкабане при малейшей попытке уйти.       Со страниц газеты на Британию зрит не героиня войны, а дешёвая грязнокровка, дорвавшаяся до чужих денег. Шарлатанка, чья былая слава — ширма для банальной похоти и жажды абсолютной власти над сломленным аристократом.       И финал. Контрольный выстрел в висок.       Ребёнок. Одним росчерком пера они выставили меня убийцей. Чудовищем, по вине которого прервалась невинная жизнь.       Всё это — ложь. Искажённая, вывернутая наизнанку, переписанная набело реальность. Я никогда не угрожала ему. Я ни о чём не подозревала, стирая пальцы в кровь, чтобы зашить его раны и выгородить перед всем Министерством. Я вычерпала себя до дна, отдав ему всё до последней выжженной клетки.       Но кого это теперь волнует? Кому нужна моя неинтересная правда?       Астория нанесла превентивный удар, и магическая Британия с экстазом хлынула вкушать её отраву. Толпа обожает глазеть, как идолы с грохотом летят с пьедесталов мордой в грязь. Они с садистским упоением растопчут Золотую Девочку, безропотно проглотив каждое слово безупречной, холёной страдалицы.       Всё это время.       Всякий раз, когда он целовал меня и называл своей единственной.       Всякий раз, когда я срывала связки, защищая его перед Гарри.       Всякий раз, когда я, как проклятый алхимик, перерабатывала его грехи в собственное чувство вины.       Так вот ради чего он умолял меня бежать.       Я рассматриваю бумажное крошево, усеявшее пол, и пазл в моей голове складывается с тошнотворным костным хрустом. Вот зачем он ползал передо мной на коленях, размазывая театральные слёзы. Он хотел утащить меня с континента вовсе не ради моего спасения. Он панически пытался спрятать свою самую удобную, бесперебойную вещь туда, куда не долетят кислотные брызги этого скандала.       Чтобы что? Выкачивать из меня остатки жизни, пока не надоест? Или хладнокровно вышвырнуть в чужой стране — ослепшую, отрезанную от друзей и лишённую малейшего шанса узнать правду?       Он не спасал нас. Он прятал улики. А я была самой крупной и неудобной из них.       Раздаётся стук в дверь.       Я даже не вздрагиваю. Сижу на полу, обхватив колени руками, в самом центре этого бумажного склепа.       Щелчок замка. Скрип петель.       Быстрые шаги в коридоре. Затем — звон стекла. Вошедший спотыкается в полутьме, и пустая бутылка из-под огневиски с гулким, издевательски громким стуком катится по паркету, ударяясь о ножку дивана.       — Твою мать… Гермиона.       Гарри.       Он влетает в гостиную и замирает на пороге, как если бы налетел на невидимую стену.       — Гермиона, ты… — он осекается, не договорив. — Сколько ты выпила?       Я молчу. Смотрю сквозь него стеклянным взглядом.       Гарри оседает рядом со мной на корточки. Его зрачки лихорадочно сканируют растерзанные обрывки «Пророка», мою серую, заострившуюся мордашку, а затем намертво примагничиваются к столешнице у раковины.       Он неспешно протягивает руку.       Стеклянный перезвон бьёт по оголённым нервам. Гарри выуживает из мойки пустые флаконы. Один. Второй. Третий. Склянки из Мунго — Умиротворяющий бальзам, Зелье для сна без сновидений. Их он узнаёт безошибочно. Его челюсть каменеет, желваки на скулах начинают ходить ходуном. А затем он натыкается на пластик.       Маггловские блистеры. Баночки с сорванными защитными плёнками. Абсолютно пустые.       Он вертит их в руках, вглядываясь в длинные химические названия. Поттер понятия не имеет, что такое лоразепам или бензодиазепины. Но по его стремительно белеющему лицу я вижу: он не идиот. Он прекрасно понимает, что это не маггловские витамины от кашля. И он осознаёт, что именно означает такая гора выпотрошенного пластика вперемешку с крепким алкоголем.       Флаконы с грохотом летят на пол.       — Гермиона, — он выдыхает моё имя так, будто ему самому выбили воздух из лёгких. — Скажи мне, что ты не сожрала всё это разом. Пожалуйста. Скажи мне…       В его голосе нет ни капли злости. Ни грамма осуждения. Только чистый, пульсирующий, распирающий грудную клетку трепещущий страх за меня. И сострадание, такое густое, что в нём можно утонуть.       Он осторожно, боясь сделать хоть одно неправильное движение, берёт меня за плечи.       — Эй, — он наклоняется ближе, заставляя меня сфокусироваться на нём. — Посмотри на меня. Гермиона. Ты здесь? Слышишь меня?       И меня прорывает.       Плотина, которую я так отпето и долго удерживала, рушится с оглушительным треском. Диафрагму вспарывает нервный, омерзительный, почти собачий всхлип. Слёзы прорываются потоком, обжигая кожу на щеках. Я подаюсь вперёд и намертво вцепляюсь трясущимися пальцами в ворот его куртки, как утопающий в спасательный трос.       — Ты был прав… — мой голос срывается в скулящий вой. Слова застревают в разодранном горле, я выплёвываю их бессвязными, кровавыми ошмётками. — Гарри, ты, блять, был прав… Он предал. Всё это грёбаное время… Астория… Ребёнок…       Я задыхаюсь, давясь слезами и соплями.       — Тише, тише, Гермиона… — Гарри рывком сгребает меня в охапку. Намертво впечатывает в себя, зарываясь в мои спутанные волосы. — Я здесь. Я держу тебя. Всё кончено, слышишь? Всё кончено.       — Он уничтожил меня! — ору я ему в куртку. Меня бьёт такая крупная дрожь, что зубы клацают друг о друга. — Выпотрошил заживо! Разменял, как дешёвку! А я верила… Мерлин, я же так ему верила!       Дамбу прорывает окончательно. Ядовитая, гниющая внутри правда, которую я прятала за дежурными улыбками и запертыми дверями, хлещет из меня неконтролируемым потоком. Алкоголь и остатки транквилизаторов сносят последние тормоза.       — А знаешь, в чём самый пиздец, Гарри? — я захожусь лающим, истерическим кашлем, впиваясь ногтями в ткань на его плечах. — Я ведь тоже хотела. Я до одури хотела от него ребёнка! Я умоляла дать мне время. Мы таскались по лучшим колдомедикам Европы, скрывались под чужими именами… И все они сказали, что это бесполезно.              Гарри каменеет. Вздрагивает всем телом, но не произносит ни звука. Он стискивает меня так, что у меня трещат рёбра.       — После мэнора… после проклятия Долохова… там внутри всё выжжено к хуям, — моя ярость срывается в сиплый, больной шёпот. — Я пустая, Гарри. Я — бесплодная, мёртвая земля. Я валялась у него в ногах, рыдала, просила прощения за то, что я бракованная, а он… он целовал мне руки. Всматривался в глаза и говорил: «Плевать на наследников, мне нужна только ты». Пиздабол… Какой же он расчётливый, жестокий ублюдок!       Меня колотит ещё сильнее. Я исступлённо мотаю головой, размазывая слёзы по груди лучшего друга.       — Если бы ты видел, что творилось в наших стенах… Мы же жрали друг друга заживо. Это были не ссоры, Гарри, это была бойня. Я собирала вещи сотни раз! Я стояла с чемоданом у двери, выла, умоляла отпустить меня, потому что у меня ехала крыша от его паранойи и этих эмоциональных качелей… А он…       Я до боли зажмуриваюсь, но картинки всё равно вспыхивают на подкорке ядовитыми пятнами.       — Он запирал двери магией. Швырял меня на пол. А потом сам падал и рыдал, как младенец, клялся, что вскроется, если я уйду. Он говорил: «Я чудовище, но ты мой единый свет. Без тебя я сдохну». И я оставалась. Я, блять, оставалась! Покорно разбирала чемодан и снова ложилась с ним в одну постель!       Гарри гладит меня по спине, и я чувствую, как что-то обжигающе-влажное падает мне на макушку. Герой войны, Мальчик-Который-Выжил, сидит на грязном полу среди пустых бутылок и слушает, как его подруга признаётся в том, что добровольно жила в персональном аду.              — Он методично отрезал меня от всего мира. От тебя, от Рона, от работы… — я говорю всё тише, силы стремительно покидают меня. — Он вывел меня из меня самой. Он вырезал Гермиону Грейнджер кусок за куском и оставил эту… жалкую, гниющую зависимость.       Я бессильно бью кулаком по паркету, прямо в россыпь пустых блистеров.       — Я сама их жрала, Гарри, — шепчу я, и это признание режет глотку хуже битого стекла. — Он не пихал их мне в рот. Я сама.       Поттер напрягается, переводя взгляд на этот пластиковый мусор.       — Потому что у меня ехала крыша. Когда я начинала что-то подозревать, когда кричала от этой выворачивающей наизнанку интуиции, он уставлялся на меня с такой блядской, снисходительной жалостью… Убеждал, что война доконала мою психику. Что у меня паранойя и ПТСР. Что я выдумываю измены на пустом месте и сама разрушаю нас своими истериками.       Я поднимаю на Гарри красные, воспалённые от слёз и химии очи.       — И я, сука, поверила ему! Решила, что действительно свихнулась. Пошла к маггловским мозгоправам и купила эти рецепты. Я жрала транквилизаторы горстями, Гарри! Глушила себя химией, выжигала нейроны, лишь бы заткнуть инстинкт самосохранения! Лишь бы перестать задавать неудобные вопросы, перестать скулить от боли… Лишь бы стать для него нормальной. Удобной. Послушной куклой.       Я задыхаюсь. Воздух со свистом царапает лёгкие, но кислорода в нём нет.       — Я добровольно превращала себя в овощ, чтобы сохранить то, чего уже не было. А он… пока я валялась здесь в полудрёме, обдолбанная таблетками, чтобы не выносить ему мозг своей ревностью… он трахал её. Заделывал ей здорового, чистокровного наследника в люксах парижских отелей.       Я бессильно роняю голову Гарри на грудь, проваливаясь в чёрную, липкую яму уныния.       — Он сделал так, что я сама, собственными руками разъебала свою психику… — тихо скулю я. — Я привязала себя к нему так крепко, что содрала с себя кожу живьём. Я ненавижу его… Мерлин, как я его ненавижу… Но я не знаю, как жить, когда его нет. Я разучилась дышать без него. Я просто, блять, не умею.              Гарри прижимается мокрой щекой к моему виску. Его голос звучит глухо, но в нём столько стали, что ей можно резать стекло.       — Я научу тебя… Мы научимся заново, Гермиона. Я тебе клянусь.

***

      Прошло почти четыре недели.       Четыре недели без транквилизаторов. Без снотворного. Без спасительного, обжигающего горло алкоголя.       Трезвость оказалась самым изощренным и жестоким видом пытки. Когда с тебя сдирают химический панцирь, реальность начинает бить по нагим нервам с размаху, сдирая мясо до костей. Оказалось, чувствовать всё — невыносимо. Но я заставила себя. Я вытерпела эту ломку, стирая зубы в крошку, потому что решила, что больше ни одна таблетка не затуманит мне мозг.       Я сижу за кухонным столом. Вокруг — идеальная, стерильная чистота и башни из картонных коробок. Квартира уже выставлена на срочную продажу. Никаких вещей, никаких воспоминаний.       В руках я кручу один-единственный предмет. Маленький латунный ключ.       Мой сюрприз. Мой подарок на нашу грядущую годовщину. Дом на побережье. Я вложила в него все свои сбережения: тайком утверждала чертежи, выбирала цвет стен, заказывала мебель.       Какая же клиническая, патентованная идиотка.       Я сжимаю холодный металл так, что он впивается в ладонь. В любой нормальной вселенной это он должен был строить для нас дом. Это он, наследник чистокровной империи, должен был вить гнездо и обеспечивать безопасность. Но я, как ломовая лошадь, добровольно взвалила всё на свои плечи.       Я тащила на себе наше «светлое будущее», пока он делал детей своей благородной принцессе.       Я усмехаюсь. Звук получается безжизненным.       Моя жизнь официально стёрта в порошок.       В Министерстве меня вежливо попросили освободить кабинет. Официально — бессрочный отпуск до утихания скандала. Неофициально — пошла вон, Грейнджер, ты пятно на репутации нового режима.       «Пророк» до сих пор разлетается рекордными тиражами. Газетчики с садистским упоением обгладывают мои кости, и этот тошнотворный коллаж из наших физиономий мелькает на каждой передовице: трагически бледная Астория, благородно оступившийся, запутавшийся Драко… и я. Расчётливая грязнокровка. Дешёвая шарлатанка с поехавшей от войны крышей.       Французская корпорация «Эльф Акитэн» официально признана банкротом. Концы в воду. Никаких следов, никаких мутных переводов. Люциус Малфой в очередной, сука, раз вышел из дерьма в белоснежном пальто.       И его драгоценный сыночек, разумеется, тоже.       Их репутация отмыта до скрипа, активы надёжно перепрятаны на безопасные счета, старые ублюдки из Визенгамота удовлетворены. У всех всё просто охуительно. Астория — святая великомученица. Драко — свободный, очищенный от подозрений аристократ, невинная жертва моих грязных манипуляций.       У всех всё сложилось идеально. Все в плюсе. А меня спустили в сток.       Я с силой швыряю ключ на столешницу. Лязг латуни о камень бьёт по нервам, вспарывая тишину кухни. Поднимаюсь. Одёргиваю свитер, подхватываю с соседнего стула сумку и натягиваю пальто.       Всё. Конец связи.       Мне в этих стенах больше нечего делать. Осталось сунуть ключи в зубы риелтору и свалить в закат.       Я делаю шаг в коридор.       И в этот самый момент в замке с мерзким скрежетом поворачивается ключ. Охранные чары, которые я так и не удосужилась сменить в этом тупом, вакуумном оцепенении последних недель, предательски послушно пропускают своего второго хозяина.       Дверь распахивается.       На пороге стоит Драко.       Я гляжу на него, и впервые за эти чёртовы годы в моей голове стоит звенящая тишина. Никакого химического тумана. Никакого удушающего страха его потерять. Никакого трепета. Мой мозг абсолютно, кристально чист.       Я разглядываю это его дорогое, блядь, кашемировое пальто, растрёпанные светлые волосы… и не испытываю ничего, кроме безупречнейшего отвращения. А ещё узнаётся глубокое, тотальное презрение.       — Гермиона… — он тяжко, со свистом дышит, словно бежал сюда всю дорогу. В его взгляде плещется та самая знакомая, отработанная до автоматизма паника и боль, которая раньше заставляла меня сочувственно бросаться к нему на шею.       «Нет! Нет! Нет!»       — Пошёл на хуй, Малфой, — ровно и безлико произношу я. — У меня нет времени водить с тобой беседы. Свали с дороги.       Я делаю шаг к выходу, но он преграждает мне путь.       — Нет, постой! Выслушай меня, умоляю! — он вскидывает руки в примирительном жесте. — То, что напечатали в этих газетах... то, что наплела Астория — это ложь! Она всё вывернула наизнанку! Не было никакой любви, никаких обещаний! Ребёнок... Мерлин, я даже не уверен, мой ли это вообще был ребёнок! Я пытался всё это тебе объяснить! Я недели напролёт пытался к тебе пробиться, но этот ебучий Поттер перекрыл все камины и поставил на дом такие щиты, что я не мог отправить даже патронуса!       Я пялюсь на его искажённое унынием лицо и не чувствую ровным счётом ничего. Как если бы наблюдала за дешёвой, бездарной игрой актёра-неудачника в провинциальном театре.       — Гарри сделал ровно то, о чём я его попросила. Он вынес мусор из моей жизни. И поставил фильтры, чтобы не налетел новый.       — Я люблю тебя! — срывается на истошный крик Драко. Он делает резкий выпад ко мне, почти нависая. — Слышишь меня?! Я люблю тебя! Я всё это сделал ради тебя, ради нас!       А я не кричу.       Я стою неподвижно. Не отшатываюсь. Не сжимаюсь в покорный комок, как раньше. Я поднимаю на него взгляд, и в моих радужках столько арктического холода, что Драко вдруг запинается сам.       — Ты мне омерзителен, — говорю я. — Ты патологически и физически мне омерзителен.       Драко бледнеет, словно я всадила ему в грудь Непростительное.       — Ты так сильно любил меня, Драко, что собственными руками столкнул с Олимпа прямо в пасти адским псам. Ты скормил меня им кусок за куском, чтобы отмыть свою репутацию и спасти свою несчастную шкуру. А теперь смеешь приходить сюда и рассказывать что-то про любовь?       — Да! — он исступлённо тянется ко мне, не смея прикоснуться. Его руки дрожат, зависнув в дюйме от моих плеч. — Да, потому что это правда! Гермиона, ты не понимаешь… Я ни с кем, никогда в жизни нихуя подобного не испытывал! Я вообще ни черта не чувствую с другими! Я мёртвый без тебя! Только с тобой.       Его глаза блестят лихорадочным, больным блеском. Он говорит быстро, сбивчиво, вдребезги ломая свою хвалёную аристократичную выдержку.       — Мне плевать, что между нами! Свет, проклятье, непроглядная тьма или боль — мне неважно, понимаешь?! Ты заставляешь меня дышать. Ты делаешь меня настоящим. Я всё исправлю, клянусь тебе. Дай мне время. Я кину к твоим ногам этот мир, я вырву Скитер язык, я сотру эту историю в пыль! Не смотри на меня так... не смотри на меня так, будто я уже сдох…       И в этот момент, сквозь мою идеальную броню, под рёбрами безжалостно что-то стреляет.       Грудину стягивает так, что на секунду намертво перехватывает дыхание. Сердце, которое я искренне считала куском испорченного мяса, делает мучительный, кровоточащий удар.       Я вслушиваюсь в этот надрывный шёпот, и меня накрывает с головой чёрной волной. Потому что я знаю, о чём он говорит. Я ведь тоже… никогда и никого так не возносила. Никого не ставила на такой недосягаемый, божественный пьедестал, никому не прощала столько отборной грязи.       Я любила его так слепо, так истошно и рабски-преданно, что сама стала этой любовью.       Мне больно.       Мерлин, как же мне адски... невыносимо больно. Я до одури по нему скучаю.       Но я скучаю по тому Драко, которого больше нет в природе. По тому, кто когда-то учил меня заново верить себе, а не вырезал из меня душу тупым ножом. Я скучаю по миражу. А передо мной стоит чужой, трусливый и изворотливый ублюдок, который пустил мою жизнь под откос, а теперь страшится потерять свою самую удобную и преданную дозу.       Я делаю глубокий вдох. Сглатываю горячее, разъедающее жжение в горле. Голой силой воли, заставляя мышцы окаменеть. Загоняю эту скулящую фантомную боль обратно, на самое дно, и затягиваю невидимый корсет на рёбрах до хруста.       — Уходи.       — Гермиона…       — Твои слова больше ничего не стоят. Уйди с моей дороги, Драко.       Я делаю шаг вперёд, ожидая, что он снова попытается схватить меня за руки или упадёт в ноги.       Но нет.       Драко вдруг отступает. Неторопливо. Какой-то тумблер в его голове со щелчком переключается в другое, гораздо более жуткое положение. Истерика, паника и мольба сползают с его образа, как дешёвая силиконовая маска, обнажая под собой глухую одержимость.       — Ты можешь уйти сейчас. Можешь продать эту квартиру, сменить работу, спрятаться на другом конце ёбаной Британии. Можешь попытаться вычеркнуть меня. Но наша история не закончена, Гермиона.       Я берусь за дверную ручку, замирая на долю секунды.       — Мы с тобой — одна болезнь, — чеканит он мне в спину, как приговор. — И я всё равно приду за тобой. А когда это случится… я сделаю так, что у тебя не останется даже воспоминаний о том, как жить без меня. Ты сама, на коленях, попросишь, чтобы я запер тебя.       Я толкаю дверь и выхожу на лестничную клетку, не оглядываясь.