Плацебо

2005

      Я перечитываю этот чёртов абзац в десятый раз. Или в сотый. Буквы потеряли смысл, превратившись в чёрных, пляшущих на бумаге насекомых, но я всё равно продолжаю водить по ним дрожащим пальцем, размазывая типографскую краску.       Праздничный выпуск «Ежедневного Пророка». Светская хроника. Колонка набрана золотым, торжественным шрифтом, от которого рябит в воспалённых глазах.       «Древний и Благородный Дом Малфоев с величайшей радостью сообщает о долгожданном пополнении. В канун светлого Рождества леди Астория Малфой благополучно разрешилась от бремени, подарив своему супругу, лорду Драко Малфою, здорового и крепкого наследника. Мать и дитя чувствуют себя прекрасно и принимают поздравления в родовом поместье...»       И в самом конце, как издевательская вишенка на этом торте чужого, надзвездного, вылизанного счастья:       «Мальчик был наречён Скорпиусом Гиперионом Малфоем».       Скорпиус.       Смех рождается где-то внизу живота. Он поднимается по пищеводу, царапая горло, и вырывается наружу странным звуком.       Скорпиус. Имя, которое я сама вложила ему в котелок. В одну из тех бессонных, душных ночей, когда мы лежали на полу в нашей лондонской квартире, вымотанные после очередного визита к колдомедику. Я вычерчивала созвездия на его теле и шептала: «Если случится чудо... если у нас получится... пусть будет Скорпиус. Он будет таким же прекрасным, как ты». А Драко целовал мои волосы и клялся, что так и будет.       Он сдержал обещание. Просто мать оказалась другой. Здоровой. Чистокровной. Правильной.       Смех становится громче, переходя в истерику.       Я хохочу так, что сгибаюсь пополам, упираясь лбом в колени. Хохочу, пока не брызгают горячие, злые слёзы. Я плачу и смеюсь одновременно, захлёбываясь этим больным, шизофреническим коктейлем. Слёзы капают на газету, размывая золотые буквы, превращая великолепное имя наследника Малфоев в грязное серое пятно. Моя выжженная, бесплодная утроба сводится судорогой.       — Будьте вы прокляты, — сиплю я сквозь усмешку, вытирая мокрое лицо тыльной стороной ладони.       Я поднимаюсь. Голова кружится от нехватки кислорода и резкого движения. Комкаю грёбаную газету в плотный шар, сжимая её так сильно, что немеют конечности.       Нужно выкинуть это. Сжечь. Уничтожить.       Делаю шаг к мусорному ведру.       Моя босая нога опускается на пол, и вместо гладкого паркета пятка проваливается во что-то влажное.       Чвакс.       Я замираю. Опускаю глаза.       На полу — лужа. Тёмная, густая, почти что чёрная в полумраке кухни. Она уже начала подсыхать по краям, покрываясь мерзкой плёнкой, но в центре всё ещё остаётся вязкой и неприятно холодной. Я испачкана в этом багровом месиве.       Я тупо гляжу на свою ногу. Переключаюсь на тряпку, брошенную в углу.       Господи. Как же я задолбалась убирать в этом доме.       Каждый день одно и то же. Трёшь эти полы, отмываешь пятна, выводишь запахи, а грязь всё равно появляется снова. Эта тошнотворная сырость въедается в щели между досками, пропитывает ковры, оседает на стенах. Сил больше нет. Я хочу, чтобы здесь было чисто. И тихо.       Я равнодушно вытираю испачканную ступню о край домашнего половика, оставляя на нём ржавый, бурый след. Бросаю скомканный «Пророк» прямо в ведро.       Бреду по коридору обратно в спальню.       Никакой Астории. Никаких новорождённых наследников. Исключительно усталость и желание уснуть.       Дверь в спальню приоткрыта.       Подхожу к кровати, откидываю тяжёлое одеяло и забираюсь на матрас. Сворачиваюсь калачиком, подтягивая колени к груди.       Закрываю веки и ложусь рядом с Драко.       Его тело такое горячее. Он дышит с лёгким, едва уловимым свистом в иссушенном горле. Я прижимаюсь спиной к его груди, чувствуя, как острые, выпирающие кости ключиц впиваются мне между лопаток.       От него пахнет не дорогим парфюмом. От него разит кислым потом, застоявшейся кровью и той самой сладковатой, приторной химией, которая теперь заменяет нам кислород.       Я провожу рукой по его предплечью, нащупывая бугры исколотых вен, воспалённые узлы на сгибах локтей.       Мы делим одну болезнь на двоих. И одну кровеносную систему.       Смешно. «Пророк» пишет о счастливом отце, принимающем поздравления в залитом светом мэноре. Магическая Британия читает очередную лживую сказку.       Но реальность — вот она. Лежит здесь, на проссанном, не менянном неделями матрасе, под увесистым одеялом в доме с наглухо зашторенными окнами.       Октябрь. Ноябрь. Декабрь. Январь.       Для нормальных людей это месяцы. Смена сезонов, Рождество, покупка подарков, снег за окном. Для нас это затяжной, беспросветный, чёрный трип. У нас своё летоисчисление — от дозы до дозы. От прихода до ломки. От одной разорванной в клочья упаковки препарата до следующей.       Я помню тот день, когда всё закончилось. Ту самую встречу, которая стала нашей персональной катастрофой.       Он сдержал своё обещание. Он не оставил меня в покое.       Драко вернулся, выломав дверь и мои жалкие барьеры. Но он пришёл не спасать меня и не просить прощения. Он пришёл, чтобы мы наконец-то рухнули на самое дно вместе. И мы рухнули. Сцепившись намертво, раздирая друг другу кожу в кровь.       Это был даже не срыв. Это было добровольное и осознанное падение в мясорубку.       Мы заперли дверь изнутри и сожрали ключ.       С того дня мир перестал существовать. Окна завешены плотными шторами, чтобы не пропускать ни единого луча этого блядского, осуждающего солнца. Стены превратились в склеп. В вонючий, тёмный лабиринт из порожних бутылок, битого стекла, шприцев и блистеров, хрустящих под ногами.       Мы не едим. Мы практически не говорим. Мы плавимся в этом химическом бульоне, перетекая друг в друга.       Иногда, в редкие часы просветления, когда ломка скручивает внутренности в пульсирующий узел, мы ненавидим друг друга. Мы бьёмся в истерике; он швыряет меня об стены, я царапаю его; мы кричим проклятия, от которых лопаются стёкла.       А потом находим новую дозу. Растворяем её. Пускаем по венам.       И всё опять становится идеальным. Тихим. Эйфоричным. Он обнимает меня своими исхудавшими, дрожащими руками, целует в разбитые губы и шепчет, что я его единственное спасение. Что мы боги. Что мы будем жить вечно в этой непрезентабельной комнате.       Я кладу свою руку поверх его ладони, переплетая наши грязные пальцы.       Где-то там, в другой, выдуманной вселенной, у него есть жена и здоровый сын. Где-то там идёт снег и люди празднуют Рождество.       А здесь есть только мы. И лужа в коридоре, которую я завтра обязательно вытру. Если вспомню, как держать тряпку.       Я проваливаюсь в спасительную темень под мерный стук его изношенного сердца.

***

      Я лежу, вслушиваясь в хриплое дыхание рядом. Его собственническая рука лежит на моей талии.       — Тебе нужно поесть, — раздаётся тихий голос.              Я морщусь. Звук кажется неправильным. Слишком объёмным для этой запертой, душной спальни.              — Не хочу, — бормочу я, сильнее вжимаясь в чужую грудь. — Давай поспим, Драко. Ещё немного.       Дыхание рядом замирает.       — Гермиона.       Интонация бьёт по нервам, как разряд тока.       Токсичный туман рассеивается на одну жестокую секунду.       Никаких зашторенных окон. Никакого вонючего матраса. Я лежу на диване.       А рядом со мной сидит Гарри.       Он убирает руку с моей талии. В зелёных глазах плещется такой невыносимый ужас, что меня начинает трясти.       — С кем... — Гарри сглатывает, и его кадык дёргается. — С кем ты сейчас разговаривала, Гермиона?       Я поворачиваюсь. На диване никого нет.       Но я клянусь, я всё ещё чую запах его кислого пота и чистую кровь на своих губах.       Никакого кашемирового пальто. Никаких исколотых вен. Но виднеется вмятина на подушке, оставленная моей собственной головой.       — Гермиона? — Гарри делает осторожное движение рукой, словно боится спугнуть дикое животное. Его обращение звучит до ужаса буднично, прорываясь сквозь ватный гул в моих ушах. — Почему ты не открыла нам вчера? Мы с Джинни приезжали вечером. Привезли ужин. Стучали минут пятнадцать. Я уже хотел вышибать дверь.       Вчера вечером?       Я хмурюсь, а внутри черепа с тошнотворным скрежетом проворачиваются шестерёнки.       Какое, мать твою, вчера?       Мы же заперты здесь. Мы никого не пускали. Мы торчали здесь месяцами, с того самого дня, как он переступил этот порог.       Был снег. Был рождественский выпуск «Пророка». Астория родила...       Я медленно, как будто у меня сломана шея, оборачиваюсь в сторону кухни.       Мой взгляд скользит по идеально чистому полу. Никаких пустых бутылок. Никакого битого стекла. Никакой липкой, багровой лужи.       Взор цепляется за белую дверцу холодильника. На ней висит перекидной календарь с магнитиком-рамкой, который я сама повесила туда... когда? Целую вечность назад. Рамка сдвинута на двадцатые числа. А над сеткой дней крупным, равнодушным чёрным шрифтом напечатано:       ОКТЯБРЬ       Октябрь. Не январь.              Снег не выпадал. Рождества не было. Газеты со статьёй о новорождённом наследнике никогда не существовало — она являлась плодом моего изувеченного подсознания, моим самым глубоким, спроецированным в реальность страхом.       Драко Малфой не выламывал мою дверь и не ложился со мной на матрас.       Всё это время я находилась тут одна.       Мой взор ползёт дальше и останавливается на кухонной столешнице. Там, где в моих галлюцинациях валялись шприцы и скомканная светская хроника, сейчас стоит один предмет.       Белый бумажный пакет. Из маггловской аптеки.       Смятый. Разорванный сверху.       Желудок скручивает спазмом ненавистного ужаса. Я вдруг осознаю убивающую правду. Катастрофа, о которой я думала, — это не возвращение Драко. Катастрофа — это то, что осталось в этом аптечном пакете. То, что я добровольно вмешала в свою кровь, чтобы пережить эту боль, но вместо этого заперла себя в персональном, детально прорисованном аду.       — Гермиона, ты меня пугаешь, — Гарри подаётся вперёд. — Сколько ты спала? Что ты... принимала?       Я гляжу на аптечный пакет, и по моим щекам текут слёзы. Но теперь это не истерика. Это безумие.       — Я не знаю. Я не помню, какой сегодня день. Я... я снова их пью, Гарри.       Он замирает.       — Я ходила к врачу. К маггловскому психиатру. Три дня назад. Или четыре? Я сказала, что не могу спать, что мне живётся... непросто. Он выписал рецепт. Дозировка немного больше, чем... чем была тогда.       — Ты что сделала? — Гарри втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. — Гермиона! Какого хера?! Ты пошла к мозгоправу, нажралась этого дерьма, а мне... мне ты почему ни слова не сказала?!       Он подрывается с дивана, как ужаленный, и начинает метаться по тесному пространству гостиной. Руки запущены в волосы, зелёные радужки лихорадочно блестят.       — Почему ты молчала, что тебя кроет?! Ты забыла, как слезала с этой дряни?! Забыла, как ты блевала желчью на этом самом паркете?! Как тебя выворачивало наизнанку неделями, как ты выла, царапала обои и умоляла дать тебе последнюю таблетку?! Мы же вытащили тебя из этого говна! Я сидел с тобой здесь на полу! Мы же клялись, что больше никогда...       — Я устала, Гарри, — перебиваю я.       Абсолютно безнадёжно.       Этот звук подсекает его на лету. Гарри оступается и застывает посреди комнаты.       А я сижу на диване и плачу. Слёзы текут непрерывным, обжигающим потоком, заливаясь в рот, оставляя на губах солёно-горький привкус.       — Я так устала, — шепчу я, обхватывая себя руками, чтобы удержать рёбра, дабы они не рассыпались на куски. — Ты не понимаешь, Гарри. Я держалась. Я правда старалась. Но это не ломка. Это дыра.       Я вяло бью себя кулаком в грудь, туда, где задыхается сердце.       — Я изо дня в день заставляю себя встать. Пытаюсь дышать, ходить, делать вид, что я нормальная. Но я не нормальная. Я засыпаю — и мой мозг подкидывает мне его. Я просыпаюсь — и понимаю, что его нет, а я разрушена до основания.       Я поднимаю на Гарри красные, воспалённые глаза, полные отчаяния.       — Я не понимаю, как мне жить дальше. Я не умею. У меня забрали весь мой мир, пережевали и выплюнули. Я пустая. И эти таблетки... это единственное, что заставляет моё сердце биться тише, чтобы оно не проломило мне грудную клетку изнутри. Я больше не вывожу эту боль наживую. Я не могу.       Гарри слушает меня, и остатки его паники, весь этот праведный гнев осыпается. Его плечи опускаются. Он делает выдох, придвигается вплотную и сгребает меня в охапку.       Так сильно, чтобы я кожей почуяла: я не одна, гравитация всё ещё работает, и он держит меня на земле.       — Тише, — он утыкается подбородком мне в макушку, зарываясь носом в волосы. — Ты молодец.       Я не верю своим ушам.       — Слышишь? — глухо повторяет Поттер, поглаживая меня по вздрагивающей спине. — Ты молодец, что сказала об этом сейчас. Что не стала прятать эти таблетки под матрас, не утаила, не стала врать мне, а рассказала. Это уже победа, Гермиона. Мы справимся. Я клянусь тебе, мы вывезем это. Слышишь меня?       Я киваю, цепляясь за его свитер. Мы сидим так долго. Минуты перетекают одна в другую, моя истерика постепенно затихает, оставляя после себя гудящую пробоину под черепом.       И из этой самой пробоины, обдирая пересохшее горло, внезапно вырывается вопрос. Я не успеваю прикусить язык, как слова уже падают в тишину комнаты:       — Как там... Малфой?       Гарри мгновенно напружился. Его рука на моей спине замирает. Он молчит так долго, что я начинаю задыхаться от животного страха, боясь, что моя галлюцинация с золотым шрифтом в «Пророке» оказалась правдой.       — Я не знаю, — наконец отвечает он.       Я отстраняюсь.       — Как это... не знаешь?       — Он исчез, Гермиона, — Гарри вздыхает, отводя взгляд. — Давно исчез из поля зрения. Нигде не появляется. Не светится на приёмах.       — Но... — я сглатываю вязкий комок. — А его семья?       — Нарцисса и Люциус мертвы. Скончались друг за другом ещё зимой.       Моё сердце пропускает мучительный удар.       Мертвы.       — А... Астория? — мой голос предательски дрожит на этом проклятом имени.       Гарри сжимает челюсти и на скулах проступают острые желваки.       — Её нашли весной. В семейном поместье Гринграссов. Она повесилась, Гермиона.

***

      Щелчок зажигалки рвёт тишину комнаты.       Крошечный язычок пламени лижет закопчённое дно погнутой серебряной ложки — кажется, на её черенке всё ещё можно разглядеть стёртый фамильный герб Малфоев. Прозрачная жидкость закипает, пузырится, источая сладковато-мерзкий запах нашей общей гибели.       Драко сидит на полу между моих раздвинутых ног. Его худые, бледные пальцы, усыпанные мелкими ссадинами, привычно и ловко набирают мутный раствор в шприц. Затем он откладывает его и берёт свой шёлковый, безнадёжно испорченный тёмный галстук.       — Готова? — хрипло шепчет он, поднимая на меня очи. Зрачки расширены до такой степени, что радужки почти не видно. Две бездонные дыры.       Я киваю.       Тонкая стальная игла протыкает кожу. Привычная вспышка боли. Драко чуть тянет поршень на себя — в шприц врывается тёмная капля моей крови, смешиваясь с химией.       Контроль.       Он попал.       Малфой плавно, даже как-то нежно давит на поршень, загоняя яд прямо в мой кровоток. Распускает галстук. Вытаскивает иглу и тут же прижимает к проколу свой грязный большой палец.       Меня накрывает мгновенно. Раскалённая волна бьёт в затылок, прокатывается по позвоночнику, превращая кости в расплавленный воск. Я откидываю голову на край матраса, со свистом втягивая воздух сквозь зубы.       Боль, страх, воспоминания — всё это растворяется, отступает, оставляя синтетическую эйфорию.       Драко перехватывает шприц, вонзает вторую иглу себе в сгиб локтя, не утруждаясь жгутом. Быстро давит поршень до упора, со сдавленным стоном откидываясь назад, прямо на мои колени.       Мы лежим так в полумраке, переваривая суррогатный удар.       — Я ведь так и не смог себя собрать, — вдруг протягивает он. Его признание звучит тягуче, плывёт в воздухе, как сигаретный дым. — После того, как ты хлопнула дверью. Я терпел, Грейнджер. Клянусь, терпел. Но я... закончился.       Я лениво опускаю руку, запуская дрожащие пальцы в его спутанные, отросшие светлые волосы.       — А я смогла, — слова слетают с губ без усилий. — Я сбежала в мир магглов. Бросила всё. Сложила палочку в коробку из-под обуви и сдала в Министерство. Я сняла квартиру, где не было ни одного магического портрета.       Я закрываю веки, вспоминая ту хрупкую иллюзию жизни.       — Я покупала продукты в супермаркете. Ездила в метро. Заваривала по утрам кофе. Я научилась дышать без магии... и без тебя. Я жила нормально, Драко. Я выжила. Пока ты не нарисовался на моём пороге.       Он ворочается, а после утыкается носом в моё бедро. Его руки сжимают мои колени.       — Я не мог оставить всё так, — рычит он, и в этом звуке столько больной одержимости, что она пробивается сквозь наркотический дурман. — Ты думаешь, я мог смотреть, как ты где-то там... пьёшь свой грёбаный маггловский кофе и забываешь меня?!       Он приподнимается, нависая надо мной.       — Мне плевать на всё! — слюна блестит на его подбородке. — Плевать на Визенгамот! Плевать на отца, на репутацию, на эту полоумную, визгливую Асторию! Пусть они все сгорят к хуям в своём идеальном мирке!       Он падает мне на грудь, вжимаясь в меня так сильно, словно хочет проломить мне рёбра и спрятаться там, внутри.       — Ты — всё, что у меня есть, — его горячечный шёпот обжигает мне ключицы. — Мне ничего больше не нужно. Если ты разрешишь мне... если ты позволишь мне хотя бы просто подохнуть здесь, вместе с тобой, в этой блядской грязи... я буду самым счастливым ублюдком на свете. Не гони меня. Умоляю, Грейнджер. Позволь мне сдохнуть с тобой.       Я рассматриваю потрескавшийся потолок. Моя рука механически гладит его по спине, нащупывая острые позвонки под тонкой тканью рубашки. Химия в крови ласково шепчет, что это и есть любовь.              — Я ведь правда хотела жить, Драко. Я так неисправимо пыталась жить. Но у меня получалось только выживать. День за днём. Заставлять себя переставлять ноги по этому кругу.       Он чуть приподнимается с моей груди. Тянется подрагивающей ладонью к моему лицу и стирает холодную испарину с моего виска.       — Твоя стерильная вселенная, Грейнджер... — он хрипло, криво усмехается, и в этой усмешке проступает его прежняя, малфоевская спесь, теперь изуродованная наркотиками. — Твой кофе по утрам, твои поездки в метро, твоя запертая под кроватью магия. Ты ведь искренне верила, что нашла лекарство. Думала, что исцелилась от меня.       — А оказалось, что это плацебо, — роняю я, безвольно запрокидывая голову назад.       Очередная тяжёлая, обжигающе-сладкая волна эйфории накрывает меня, окончательно смывая остатки рассудка.       — Жалкая пустышка, в которую я сама себя заставила поверить, — моя губа дёргается в пьяной полуулыбке. — Болезнь никуда не делась. Она гнила под кожей и ждала, пока ты снесёшь мою дверь с петель.       — Потому что от нас с тобой нет лекарства, — с жуткой нежностью выдыхает Драко мне прямо в губы, наваливаясь сверху. — Мы неизлечимы, Гермиона. И мы сдохнем от этой болезни вместе.