Dirty Diana

— Дин, — я жадно осматриваю его. Почти полностью обнажённый. Лишь большое чёрное полотенце скрывает бёдра. Капельки воды стекают по бронзовой коже, капая с мокрых, торчащих в беспорядочном ёжике волос. Губы пухлые и влажные. И на них тоже капельки воды. Как и на ресницах. Рассыпались бриллиантами, сверкая в свете ярких ламп над зеркалом. — Ты решился, Кастиэль, — на губах появляется лёгкая дразнящая улыбка. Капельки дрожат от этого движения, и он, чтобы поймать их, обводит губы языком, слизывая. Я смотрю и этот кадр отчеканивает в голове вспышками, будто фото, что идут в режиме слайдов. — Откуда… — он назвал меня по имени? Но как? — Ты так представился Джимми, — он поднимает руки, взъерошивая мокрые волосы и разбрызгивая капельки. Они вновь падают на плечи, стекая слезами по груди. — Или ты желаешь, чтобы я звал тебя иначе? — Как ты хочешь, — шепчу я. И это правда. Пусть зовёт, как хочет. — Тогда, Кас, — он делает несколько шагов, подходя к дивану, и берёт со столика два бокала виски, протягивая один мне. — Выпьешь? Я на негнущихся ногах подхожу ближе, забирая из его рук бокал, резко выдыхаю и залпом выпиваю, даже не поняв ни вкуса, ни крепости. Он так близко. И на нём почти ничего нет. И это сводит меня с ума. Тонкий запах свежести, видимо, геля для душа, врывается в нос, заставляя меня задохнуться. — Так легче? — он забирает у меня бокал, как будто невзначай коснувшись пальцами моей руки, и пробегает по костяшкам, поглаживая. — Что? — я стою, как придавленный, всё ещё не в силах поверить, что это происходит в реальности. И, видимо, я сейчас похож на мальчика-подростка, который оказался рядом с кумиром и начисто забыл все слова от волнения. — М, кажется, тебе нужно ещё, — он быстро наполняет бокал и буквально вставляет его в мои с трудом раздвинувшиеся пальцы. А потом обходит меня, положив руки на плечи, чуть сжав. — Выпей. Будет легче. — Дин, — я опустошаю бокал. Голос хрипит. Я замираю, чувствуя, как его пальцы поглаживают мои плечи. Я чувствую их тепло прямо через одежду. — Расслабься, — он снова забирает у меня бокал, отставив на стол, и пробегает пальцами по рукам, выпрямляя, чтобы я просто опустил их вдоль тела. И стягивает с меня пиджак. Мягко и аккуратно. И теперь его руки гладят плечи через рубашку. — Такой напряжённый. Это было слишком, да? — Что? — я выдыхаю, чуть откинув голову, чувствуя его дыхание на затылке. Господи, я вообще ещё какие-нибудь слова знаю? — Танец. С мотоциклом — это слишком горячо? — он прижимается к спине. Рубашка вмиг промокает от его влажного тела. — Да. Ты весь… слишком… — боже, это мой голос? Я с трудом произношу слова, задыхаясь. Потому что контролировать дыхание не получается… — Горячий. — Но, тем не менее, ты пришёл, — губы приближаются, пробегаясь по затылку и, коснувшись уха, оставляют лёгкие поцелуи на виске. — А у меня был шанс отказаться? — я откидываю голову вбок, ловя его дыхание на шее. И вздрагиваю от каждого прикосновения губ. И это скорее даже не вопрос ему, а попытка узнать у самого себя, был ли у меня шанс. И я отвечаю сам себе мысленно: нет. Да, я мог бы. Мог бы отказаться, уйти и не поддаться. Но… это выбор без выбора, шанс без шансов. Десятки «но» в моей голове, десятки оправданий моего решения, и ни одно из них не даёт возможности повернуть назад. И уйти сейчас. Хотя бы сейчас, раз я не смог этого сделать прежде. И как будто в подтверждение этого… — Конечно. Ты свободен делать, как пожелаешь. Я не могу заставить тебя прийти сюда, — его шёпот будоражит меня до нервного тика. — Или остаться здесь сейчас. И я понимаю, что ничто на свете не заставит меня это сделать. Потому что, когда он рядом, так близко, почти обнажённый… Когда его губы дрязняще щекочут мой затылок, а голос зовёт к себе… Да, чёрт побери! Сейчас, даже если обрушится потолок, или прилетит торнадо, или даже, что ещё ужаснее, позвонит жена… Лучше бы ей этого не делать. Она совершенно парадоксальным образом умеет набрать меня в такой момент, когда это надо меньше всего. И сейчас ей лучше не применять свою телепатическую способность вклиниться звонком тогда, когда мне это не нужно. Потому что я просто разобью телефон к херам. — Ты уже это сделал. Ещё тогда, в первый раз, — я завожу руки назад, обнимая бёдра, окутанные влажным полотенцем. И замираю, чувствуя спиной его влажное и горячее тело, что прижимается ко мне. — Хочешь выбраться из мира фантазий? Сделать то, о чём мечтаешь? — его пальцы расстёгивают мою рубашку, а бёдра сильно прижимаются к ягодицам. — Посмотри на меня. Я здесь. Совсем рядом. Стоит только коснуться… — Да, детка. Боже, да, — я разворачиваюсь к нему, обнимая, и, прижав к себе, впиваюсь в желанные до дрожи губы. Наконец-то! — Хочу тебя. Боже, как же я хочу тебя! Это правда, которая сейчас вылетает наружу больным стоном. Я несу её в себе месяц. Месяц! Вроде бы это не так уж и много, но чего он мне стоил? За это время я прошёл Ад.

Есть чувства в человеке очень разные:

Любовь и боль, тоска и сострадание.

Есть разрушающие, есть прекрасные,

Несущие беду иль созидание.

Но есть одно такое ощущение,

Его так сложно идентифицировать.

Коктейль желания, порока, вожделения.

Want. Похоть. Можно его так назвать.

Жить с этим чувством, как игра на грани фола —

Оно рвёт в клочья хрупкое спокойствие,

Когда один лишь только Его голос

Рождает в теле бурю удовольствий.

Dirty Diana, боже, Дин! Одно упоминание

Твоего имени приводит в возбуждение.

Ещё труднее справиться с желанием,

Когда смотрю в глаза. Ну просто наваждение!

Сказать, что не хочу? Так не получится.

То похоть в чистом виде. Что кривить душой?

Но только с мазохистским кайфом мучиться,

За разом раз лишь представляя секс с тобой.

Хочу тебя! Тут ничего не сделаешь…

Хочу до дрожи и до одурения.

Моя маниакальная идея, мой фетиш,

Лишь только мне понятное влечение.

Костюм, иль кожа, или просто стринги.

Твой танец, что доводит до экстаза.

Так хочется кричать: «Хочу тебя, Дин!»

И умирать в восторге раз за разом.

Я даже не посмею прикоснуться…

Исчадие рая! Просто совершенство!

Ты — божество! К тебе не дотянуться.

Ты Ангел искушенья и блаженства.

А может быть в тебе живёт тот демон

Что называется инкуб? Не знаю…

С таким лицом, с таким прекрасным телом

Обычный смертный просто не бывает!

И если б жил ты в те эпохи отдалённые,

Тебя спалила бы кострами инквизиция.

За твои губы, за твои глаза зелёные,

За твою сущность — ласковый убийца.

Ты словно cancer изнутри сжигаешь.

Ты, как наркотик, стал необходимым.

Ты меня губишь… Просто убиваешь!

Парадоксально наполняя силой.

И снова в мыслях я уже на грани,

Лишь только повторяя твое имя,

Ты мой порок, want, похоть, наказание,

И с этим мне теперь идти по жизни…

Кайя Кларенс

Руки скользят по влажной спине и, достигнув полотенца, на секунду замирают, чтобы пойти дальше. Обхватить его ягодицы, сжав, и притянуть к себе так, что, кажется, врасти в него. — Дин, — я не отпускаю его губ, срывая с них поцелуи. И голова идёт кругом. От их вкуса, от их мягкости и податливости, да просто оттого, что я могу к ним прикоснуться. Они давно лишили меня рассудка. Я видел их ночами, когда во сне не выпускал из бесконечного поцелуя. Я видел их днём, когда на секунды закрывал глаза. И я искал их, целуя жену. Отрываюсь лишь на мгновение, чтобы просто выдохнуть и посмотреть на них. Господи святый! Они стали ещё красивее. Невероятные, припухшие и влажные, зацелованные до малинового. Я, не в силах сдержать стон, снова забираю с них сладость поцелуя. Ласкаю, обводя по контуру, сминаю, втягивая и пожёвывая, и снова обвожу языком, будто извиняюсь за только что проявленную мной резкость. Ведь они достойны самой нежной ласки. Он позволяет моим губам неистовствовать, принимает мою несдержанность и сильнее сжимает пальцами плечи. А потом, выбравшись из слишком горячего обожания его губ, чуть отстраняется. — Тише, тигр, — улыбка лишь делает его ещё более манящим. Я смотрю в его глаза. Дразнит. Играет. Но, чёрт возьми, ему можно всё! — Детка, — рычу, прижимаясь к щеке, и сползаю поцелуями по шее, собирая капельки воды, что ещё стекает с волос. Он поднимает голову, дав мне простор для поцелуев. Да, я не оставлю ни капли на этой коже. Я обцелую каждый её дюйм, слижу влагу, вдыхая его запах, что пьянит похлеще виски. Шея, уголок у плеча, ключица, маленькая ямка в центре… Пальцы, как будто в судорогах, сжимают его ягодицы, мнут их, чувствуя упругость, ногти царапают мягкий ворс полотенца. Он какое-то время позволяет мне вот так обожать его. И, выставив руку меж нами, выворачивается и отступает на шаг. Я будто лишаюсь опоры. Ноги дрожат, меня тихо потряхивает. Я смотрю на него таким взглядом, что в пору вызвать психиатров. И я понимаю это, но желание, что владеет мной, способно разрушить любые рамки. — Дин, пожалуйста, — голос рвётся, как бумага. Со скрежетом и скрипом. Раня по живому. Он снова приближается, обводит мои губы пальцем и, надавив на грудь, толкает на диван. — Что ты задумал? — Падаю, как подкошенный, вмиг лишившись равновесия. Но он не отвечает, лишь опускается на колени передо мной и продолжает расстёгивать пуговицы на рубашке. Медленно. По одной. И после каждой, обнажив новый участок кожи, оставляет на ней обжигающий поцелуй. — Я скажу тебе, что делать, — расстегнув последнюю, он вытаскивает ткань из штанов, проходясь рукам по торсу. — Ты готов слушать меня? Исполнять всё, что я скажу? — Да, детка, — мучительным стоном, прикусив губу. Я готов. Сделать всё, что он прикажет. Я готов даже на такие эксперименты, о которых раньше и не думал, считая это табу для себя. — Всё, что скажешь… — Я хочу видеть, как ты хочешь меня. Видеть твою жажду, — ловкие пальцы в момент расправляются с ремнём и молнией, чтобы, потянув вниз, вмиг лишить меня брюк. Но боксеры он оставил. — Ты снимешь их сам, когда я скажу. Лёгкие касания по уже слишком возбуждённому члену, что рвётся наружу. А потом… — Боже, да! — я вскрикиваю, когда его губы, сжимая через ткань, дразнят так, что мой член пружинит в ответ, моментально истекая смазкой и пропитывая ею насквозь тонкий трикотаж. Он дразнит. Целуя и обхватывая. Но не снимая белья. И это заставляет меня потираться о диван в глупой попытке снять их так. Боже, я сейчас ненавижу этот кусок ткани, что не позволяет мне почувствовать его поцелуи. Это ненормально — реально ненавидеть одежду только за то, что она есть. — Нет, ещё рано, — его глаза пригвождают, заставляя замереть на месте. — Ты не выберешься так просто. Я не позволю, пока не наслажусь твоим несдержанным желанием. Ты же будешь послушным мальчиком? Будешь слушать меня? — Дха, — резко выдыхаю я. Я, чёрт возьми, который, априори, не способен подчиняться только потому, что желание убивает! Но ему можно. Нужно, бля! Я хочу, чтобы он командовал, говорил, что делать. — Я буду таким, как ты скажешь. Как ты захочешь… — Мне так нравится видеть твоё желание, — он мягко, дрязняще проводит рукой по члену и чуть сжимает головку, и тот, будто подчиняясь ему, сам подскакивает в его руку. — Ты такой горячий. Жаждущий, послушный. Ты непременно получишь награду за это. Он поднимется, встав совсем рядом со мной, берёт мою руку и прикладывает к себе. Туда, где скозь мягкость полотенца, тоже отвечает его возбуждение. И я сжимаю его, проводя пальцами, чувствуя горячий ответ. Рука невольно опускается вниз, обхватывая ствол. И тоже сжимает, поглаживая. — Дай мне увидеть тебя, — шепчу я, не сводя глаз с пружинящего под моими пальцами члена. Я слишком долго мечтал об этом. Я сотни раз раздевал его мысленно во сне и наяву, стоя перед сценой. Я рвал на нём эти его чёртовы стриги, рвал шнурки на них и откусывал в остервенении стразы. Лишь бы убрать преграды. И сейчас, когда он так близко, я еле держу себя. Он отходит чуть дальше, поворачивается и… Замираю в предвкушении. Полотенце медленно сползает вниз, удерживаемое его руками. Моему взору открываются потрясающие округлости ягодиц. — Ты можешь попросить меня, — его рука проводит по округлости, и я вздрагиваю, прошибаемый разрядом тока. — Проси, я разрешаю. — Да, мальчик мой, сними. Сними это, — хриплю я, совершенно лишившись голоса. Как и тогда, в зале. — Пожалуйста… Он поворачивается, и сейчас полотенце закрывает лишь то, что я так страстно хочу увидеть. В момент рядом с ним оказывается стул, и он, упав на него, разводит ноги, всё ещё пряча себя за тканью и, откинувшись назад, проскальзывает рукой под неё. Движения плавные, медленные. Вверх, вниз… Вверх, вниз. Верх… И с каждым из них — стон или глубокий выдох. Чёрт! Я еле дышу, следя взглядом. И сам повторяю за ним. — Не смей, не касайся! — он прибивает взглядом к дивану, когда видит, как я, совершенно забывшись, пытаюсь стянуть с себя боксеры. — Только сверху. Только смотри. Смотри на меня. Наши глаза встречаются. Он чуть опускает взгляд вниз, указывая, куда мне надо смотреть, а сам следит за мной. О, порочное создание! Он точно получает удовольствие, видя, как я, будто под гипнозом, не смею отвести взгляд. Он дразнит. Умело, провокационно, скользя рукой под полотенцем. И, обведя языком свои совершенно невозможные губы, дышит часто и с лёгким стоном. Боже, что за мучительно сладкая пытка? Слежу за его движениями, повторяя их, но через ткань. И серый трикотаж боксеров темнеет всё сильнее, промокая от смазки. Блять, я теку так, как никогда в жизни не мог. Даже не знал, что это возможно. — А теперь сними. Покажи мне силу твоего желания, — он сбрасывает полотенце, обнажая себя полностью. И я, вскрикнув болезненным стоном, яростно срываю с себя преграды, обнажаясь в ответ. И не понимаю, как я вообще не порвал эту чёртову тряпку в клочья. Взгляд замирает на подрагивающем, прижимающемся к животу члене. Ровный, большой, гладкий. С синими реками венок и крупной головкой, что блестит от смазки. Но он не даёт мне большего. Соскользнув со стула, он подползает ко мне, чтобы, присев на коленях, просто смотреть, как отвечает плоть только на его взгляды. А после берёт мою руку и, смотря в глаза, начинает медленно ласкать палец, погружая в рот, обхватывая губами и посасывая. С тонким стоном, мягким всхлипом и струйкой вязкой слюны, что обволакивает его невозможные губы. — Разведи ноги шире. Я хочу видеть тебя без преград, — его огненное дыхание пробегает по яичкам, заставив их сжаться и подянуться. Я, выгнувшись в пояснице, развожу ноги, упираясь пятками в диван, бесстыдно раскрываясь перед ним. И снова смотрю за его движениями на моём пальце. И мой член реагирует соответственно. С каждым погружением, с каждым оттяжным захватом он резко дёргается, подрагивая, и прижимается к животу, размазывая в тёмных волосках капельки смазки. — Прекрасен, — шепчет он, не выпуская из своего рта мой палец. — Смотри на меня. Смотри, как мои губы могут ласкать тебя. — Дин, детка, боже правый… — Я рычу болезненно и громко. Потому что это невыносимо. Ноги дрожат. И я тоже. — Я хочу… — Я знаю. Я вижу всё, что ты хочешь, — он облизывается, вставая на коленях, и, обхватив рукой свой член, снова захватывает мой палец, синергируя движения. Глаза неотрывно смотрят на меня. А с губ, порочных и влажных, занятых сейчас, слетает непрерывный стон. — Мне нравится, как ты не можешь скрыть своё желание. Продолжай. — Боже помоги мне, — я выгибаюсь на сидении, стремясь к нему всем телом. И я сейчас взвою. — Дин… Молю тебя… — Так? — его губы, целуя бёдра, дразнят до токов под кожей и медленно подбираются к эпицентру моих желаний. — Говори. Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Дин, пожалуйста, — я не могу. Не привык грубо выражаться. Но и подобрать синонимов тому, что сейчас вертится в моей голове, не получается. — Ну же! — его губы порхают совсем рядом, чередуя поцелуи бёдер и глубокий захват моего пальца. — Говори. Кажется лишь сейчас я понял смысл слов «думать головкой». Моя голова отключается. Реально. И всё, о чем я могу думать… — Дин, прошу тебя, — я чуть прогибаю бёдра, подставляясь под его поцелуи. Прямо как тогда, в моей фантазии. — Умоляю. Дин… я хочу. Бля, отсоси мне. Чёрт, возьми в рот! Сейчас… Да, я так не выражался никогда. Но сейчас в голове выстраиваются именно такие фразы. Пошлые. Как и его губы, которые просто невозможно попросить вежливо. Потому что я хочу именно этого. Не ласки губами, не нежности, а конкретного отсоса. Я хочу, чтобы он захватил меня глубоко. С порочным хлюпом и истинно блядской похотью. Я хочу видеть, как исчезну в глубине этого сумасшедше прекрасного рта, и как выскользну потом. И я хочу видеть, как прикроются его глаза, когда язык будет облизывать меня. — Умница. Нетерпеливый, — он обводит языком головку, заставляя меня зашипеть, как будто от ожога. И пробегает влажной полосой по всей длине. Чем вызывает новый приступ дрожи. — Ты же никогда не делал этого с мужчиной, правда? — Нет, — я не хочу скрывать. Да и не смогу. Он заставляет обнажать перед ним не только тело и желание, но и душу. Да, он первый, кто сейчас вот так, раздробив меня на части, заставляет умолять его. И ему, очевидно, нравится, что именно он сейчас ломает мою правильную гетеросексуальную натуру. Но я хочу этого сам. Хочу узнать, как сладко может быть, когда его пухлые губы обхватят меня, чтобы отправить в рай одним касанием. — И ты хочешь узнать, как это? — его поцелуи обжигают и без того возбуждённую донельзя плоть. Слюна обволакивает истекающий смазкой член. — Хочешь узнать, как может ласкать мужчина? — Да. Дин, чёрт возьми! — взрываюсь криком, сходя с ума от мучительно-медленной ласки. — Да! Покажи. Прошу… Он улыбается так, как будто только что заключил со мной сделку о передаче ему души. Порочное создание, демон перекрёстка. Хотя, я бы сейчас, честное слово, отдал ему всё, что бы он ни потребовал. Но он не требует. Он нежно касается губами верхушки и, обведя головку по кругу, захватывает в плен губ мой уже измотанный ожиданием ствол. И втягивает глубоко. Настолько, что я подскакиваю на диване, впившись пальцами в жёсткую кожу обшивки. А потом движется. Медленно, скользко. То выпуская меня полностью, чтобы пройтись юрким влажным язычком по багровой головке, слизывая капельку, что появляется в ответ на его ласки. То втягивая снова, чтобы сжать в глубине, сокращая мышцы, обхватывая и посасывая. — Да, господибоже, — я прогибаюсь навстречу этому горячему рту. Пальцы зарываются в его мокрые волосы, царапая кожу головы. — Дхха, ещё. Глу… Бже… Бля. В голове ураган. Ветер со свистом рвёт крышу. И я понимаю, что сейчас сойду с ума. Вот так. Вот тут. Я слишком на грани. И мне просто не продержаться. — Тебе нравится? — он снова выпускает меня из ловушки его рта. — Может, вот так? — снова язычок скользит по всей длине, описывая и собирая на кончике всю мою дрожь. — Или вот так? — сжатие губами, глубже. — Говори! Что я должен делать с тобой! — Глуб…же, — еле выдыхаю я, когда его губы, выпустив в очередной раз, снова дразнят поцелуями, а глаза неотрывно смотрят, требуя ответа. И я вышвыриваю к чертям всё правильное, что во мне заложено. — Бери глубже. Так, чтобы я видел, как твои чёртовы губы сомкнутся у самого основания. Так, чтобы я чувствовал спазм твоих мышц горла. Так, чтобы я слышал твой стон и звуки погружения. Чёрт, соси! Сильнее, громче. — Умница, — ухмыляется он и, нарочно усевшись так, чтобы я сверху точно видел не только все его движения, но и его глаза, рисует для меня моё фиаско. Да, фиаско. Потому что я гибну. Обводя языком, щекоча и обмазывая слюной, он аккуратно обхватывает губами головку и потом… Резко в глубину. Со стоном и характерным звуком. Так, что у меня колокола в голове звонят. Только от одного этого вида. И это я уже не говорю про ощущения. — Ррр, — рычу я, выгибаясь и, надавив на его затылок, не даю даже шансов выпустить меня. А потом сам начинаю двигаться, вторгаясь в его рот, удерживая голову. И, видимо, я реально съезжаю, до сумасшествия тараня его рот. Глубоко, настолько, что я чувствую, как сжимаются мышцы. И, кажется, мой интеллигентный словарный запас скончался в муках, потому что изо рта вылетают только пошлости. — Бляя, как же ты охуенно сосёшь. Ещё, детка. Бери глубже. О, бля! Я же оттрахаю твой рот так, что ты потом закрыть его не сможешь. О, да, чёрт возьми! Вылижи меня. Высоси из меня всё. Боооже, дааа… И сейчас я на грани. Ещё немного, и меня не спасёт ничто. Но я уже вижу, как залью семенем его одурительно горячие губы. Как размажу его по ним. Как вольюсь вязкими каплями в этот порочный рот, удерживая подбородок и заставляя глотать… Он тоже понимает это. Замерев на секунду, он будто решает, как со мной поступить. — Ты хочешь кончить прямо сейчас? Вот так? Или… — он снова, скользя, обводит головку. Я хочу заорать, что я больше не могу. Мне нужно это сейчас. Меня просто разорвёт от напряжения, если я этого не сделаю. Но вдруг, совершенно неясно откуда, прилетает мысль. Да, может, это добьёт меня окончательно, но так будет правильно. — Ты решаешь, — шепчу я, а внутри всё сжимается. — Всё, что скажешь, я подчиняюсь. — Хороший мальчик, — он поднимается, встав передо мной в полный рост. — Не трогай себя сейчас. Я не хочу раньше времени завершить игру, — он поглаживает пальцами свой член. Слишком близко от меня. — А теперь тебе стоит попробовать самому. — Да, — совершенно сорвавшимся голосом. Тихо, почти беззвучно. И, даже не успев понять, что и как делать, я вдруг получаю его прямо в рот. Не сильно глубоко. Но мне хватает этих ощущений. Вкус его желания расплывается на моих губах, пьяня так, что голова кружится. Я не знаю, как это делать. Не умею. Но делаю. Вспоминая кадры, что складываются в голове в видео-урок. И понимаю, что это ещё более крышесносно, чем можно себе представить. Ощущать на губах контуры, чувствовать каждым вкусовым рецептом упругость и насыщенность его сока и просто плыть в экстазе от одной мысли о том, что он сейчас со мной делает. И так хочется прикоснуться к себе. Но я знаю, да, пока ещё соображаю, что, если только коснусь… Бархат кожи скользит по щекам, упираясь в нёбо, и я сжимаю сильнее, чтобы не пропустить ни одного импульса, что волнами летят по телу. И слышу сам себя. Со стороны. Жадно хлюпая, втягивая и стеная так, что уши закладывает. Я выпускаю его и, подняв глаза, как будто прося его, чтобы он смотрел, с остервенением вылизываю головку по кругу и размашистыми мазками рисую скользкие полосы по всей длине. — Тише. Спокойнее, тигр, — он чуть шипит, когда я нечаянно задеваю его зубами. — Тебе нравится это? Нравится мой вкус? — Даа, — выдыхаю я, снова рисуя крупные венки по всей длине и обводя скользким языком головку. Нравится? Да я с ума схожу от него. — Хочешь, чтобы я сказал тебе, что нужно делать? — он мягко поглаживает мои волосы, не давит, но чуть прижимает. — Да. Скажи. Прикажи, — я снова поднимаю на него глаза, ожидая приказа. И да, я хочу, чтобы он управлял мной. Я хочу сбросить вечный, сковавший меня самоконтроль, отдать его ему. Полностью. — Заставь меня… — Послушный мальчик, — он обнимает мою голову руками, фиксируя. — Обхвати губами. Но только головку. Молодец. А теперь посасывай. Нет, не втягивай глубоко. Только головку. Умница, так. Громче. Чтоб я слышал, как тебе нравится. Я сжимаю головку, вылизывая по кругу внутри и посасываю. И сам слетаю с рельсов, когда слышу свой собственный сладострастный стон. — Трахни меня глубже, — совершенно неожиданно хриплю я, на секунду выпустив его из захвата. — Ты хочешь, чтобы я оттрахал твой рот? — он улыбается, держа мою голову. — Да, — щёки заливает алым багрянцем. Чёрт, я сам прошу его об этом. Может, это и стыдно. Но как же мне сейчас наплевать. Я хочу, чтобы он это сделал со мной. Чтобы сжал мою голову и, заставив смотреть в глаза, жёстко и беспощадно вторгся в мой рот, вынуждая принимать его настолько глубоко, насколько он этого желает. — Сделай это. Сделай со мной… — Иди сюда, — он с силой фиксирует мою голову, двигаясь мягко и не глубоко. — М, какой горячий. Умница, не спеши. Я сам. Смотри мне в глаза. Хочу видеть, как тебе нравится, когда я трахаю твой рот. Я поднимаю совершенно мутные, будто в наркотическом кайфе глаза. Сцепка. С его взглядом. Я дрожу только от мысли, что делаю. И, сам не замечая, опускаю руку, сжимая свой стонущий член. — Нет! Не трогай, — он отпускает мою голову, предоставляя мне право действовать самому. Я подчиняюсь, отпустив себя, и для пущей уверенности прячу руки за спину, сцепив пальцы. И это, видимо, ему нравится, потому что он тихо рычит, вновь зарывшись пальцами в мои волосы. — Ты отлично справляешься для первого раза, — он направляет рукой мои движения, и это возбуждает ещё больше. — Хороший мальчик. Эта его похвала взрывает во мне что-то по цепочке в голове. Серия мелких вспышек — и я, ослёпленный и оглушённый восторгом, зажмуриваюсь и втягиваю на полную. Так, что слёзы из глаз. Так, что горло перекрывает. И рвотный рефлекс вызывает спазмы где-то в желудке. — Не делай так. Ты ещё не готов, — голос строгий, но для меня он сейчас слаще мёда. Ещё немного такой игры, и он отпускает мой рот. — Ну а сейчас… Ты был послушным мальчиком, и тебе положен приз, — он садится рядом, откидываясь на спинку. — Хочешь узнать всё? — его губы приближаются к моему уху, деморализуя пьянящим шёпотом. — Хочешь трахнуть меня? — Хочу. Хочу тебя… — Прижимаюсь к нему, притягивая на себя, и снова впиваюсь в губы. В который раз за сегодня я повторяю это? Но я готов говорить это бесконечно. Просто от произношения этой фразы меня в дрожь бросает. Он позволяет какое-то время, и, выскользнув, садится на коленях, задом ко мне. — Давай, ты должен раскрыть меня для себя, — прогнувшись и встав на четвереньки. Чёрт! Я понятия не имею, как это делать. Но пальцы действуют сами, оглаживая сжатые края, и пытаются проникнуть сразу. Но не удаётся. Это во сне я без проблем вгонял в него ствол аж до искорок в глазах. В жизни всё иначе, и я должен ещё раскрыть себе путь. Рядом падает тюбик со смазкой. Несколько густых капель на них, обвести и скользнуть внутрь. — Дин, — раскрываю упругость и жадно впиваюсь губами, вылизывая и гладя. Я не понимаю, откуда это пришло в мою совершенно ошалевшую голову. Я не делал такого никогда. Но пальцы действуют упруго, расширяя, разводя и проникая глубже. А губы и язык, как будто стараясь залечить неаккуратность и резкость, тут же зализывают и зацеловывают. И я съезжаю прямо на глазах, только представив то, что я сейчас делаю. С утробным рыком я впиваюсь упругим кончиком языка в открывшуюся для меня нежность. И двигаюсь. Глубже, сильнее. Буквально трахая его языком. О, чёрт! Это оглушительно. — Детка. Сладкий, божественный… — рычу, собирая на языке нервное подёргивание мышц. — Хочу тебя… И вонзаю три пальца в глубину, врезав по точке, хотя понятия не имею, где это. И тут на меня обрушивается его сладкий стон. Настолько сладкий, что я, не выдержав, кусаю округлости ягодицы, зарычав и вбиваясь пальцами до предела. И понимаю, что больше не выдержу. — Детка, иди ко мне. Я больше не могу. — Тогда иди сюда. Я жду тебя, — он чуть покачивает бёдрам, совершенно лишив меня крох разума. Встаю сзади. Сердце бухает где-то в голове, оглушая. Толчок в глубину, и я беззвучно хватаю воздух губами, потому что даже крика нет. Там, в его глубине, огненная ловушка, сжимающая так сильно, что дыхание перехватывает, и ноги не держат. Падаю на колени, потянув его за собой. Бёдра шире, обнимая, его. Усаживаю его сверху, прижимая к себе. И кусаю его шею с каждым новым толчком. Глубже и глубже. Сильнее. Пальцы сжимаются на его груди, ногти царапают кожу. Он прогибается в моих руках, выпячивая грудь и прижимаясь плотнее ягодицами, и движется вместе со мной, отвечая на каждое проникновение вскриком. — Я хочу слышать, что ты чувствуешь, — он чуть поворачивает шею, приближаясь ухом к моим губам. — Расскажи мне. Всё. Что я чувствую? С меня будто содрали кожу, обнажив все нервы. Я чувствую горячую гладкость упругих стенок, что, нежно сокращаясь, обнимают меня внутри. Я чувствую, как сотни обнажённых нейронов на головке принимают каждый импульс. Я втягиваю ноздрями запах его страсти, что лишь усиливается с каждой минутой. И я, кажется, сейчас умру. Вот так, в нём… — Я… — как собрать слова? Я не знаю. Это слишком много эмоций, чтобы на них нашлись нужные. — Говори. Каждое ощущение, — твёрдо, практически приказом. И я не смею ослушаться. — Я, кажется, сейчас свихнусь. Внутри тебя так горячо, — пытаюсь подобрать слова, но он прерывает: — Нет, без правил. Говори. Грубо. Всё, что ты хочешь. Что делаешь со мной. И что ещё хочешь сделать. Что хочет твоя душа. — Блять! — взрываюсь стоном, кусая его ухо и лишь усиливая движения. И я не понимаю, откуда в моей голове такое. — Хочу трахать тебя. Сильно. Долго. Чтобы ты изгибался и стонал, как шлюха. Чтобы ты кричал, когда я раздеру тебя к хуям до мозгов. Ты — блядское порочное создание. Что ты сделал со мной? Я, как дикий, ошалевший зверь, который желает только одного: я хочу трахать тебя, не переставая. До остервенения. Глубже и глубже. Останавливаться и снова трахать. Согнуть тебя, разведя ноги, чтобы сжимать твои плечи, натягивая до предела. Вытаскивать и снова вгонять. Ох, боже, как же хорошо. Как прекрасно внутри тебя. Горячий, такой узкий… Господи, ещё… Я хочу тебя еще… Я загнанно дышу. Этот поток слов вышиб из лёгких весь кислород. А остатки вынесло стоном. И я просто пытаюсь вдохнуть. Но воздух, ворвавшись в сжатое пространство, обжигает всё внутри, раскрывая. Как у младенца, который впервые в жизни вдохнул. И эта боль прошибает до пяток и разливается по телу внезапно нактившей волной жара. В голове гул. И сквозь плывущее облако сознания я снова слышу его стон. — Даа, делай. Делай всё это, — он поднимается на колени, потянув меня за собой, и прогибается, разводя ноги и открываясь для меня полностью. Его влажное тело дрожит в моих руках. — Не… останавливайся. Чёрт, Каас, ещё… Говори… — Я хочу сжимать до боли, до красноты твою чёртову задницу, оставляя на ней следы моего пребывания. И снова трахать. Чтобы ты утром ходить не мог. Чтобы ты, блять, с дивана не встал. Пока не свихнусь. Пока совсем не сдохну. Я хочу кусать твои плечи, оставляя свои метки на тебе. Чтобы ты был весь, как печатями, покрыт моими засосами. И я хочу кончить в тебя, заполнить собой до предела, чтобы потом, перевернув, размазать мою сперму по твоим ногам, когда она будет вытекать из тебя. Я хочу видеть, как она будет стекать по твоим ногам. Я хочу… Бляять… — Сжимаю его так, что слышу хруст. В голове ухает совой. — Хо… Чу… Те… Бя… Чёеерт… Я понимаю, что он вывел меня на такое. Я бы никогда. Но это будто разгружает меня, выкидывая откуда-то изнутри то, что там хранилось, сокрытое под замками и замурованное тяжестью правильности. — Господи, прости меня, — содрогаюсь с каждым вторжением. Зачем я говорю такие вещи? Он — моё сладкое совершенство. Его надо любить. Нежно ласкать, целовать. А я… — Я не должен так говорить. Прошу, прости, детка… Слёзы градом. Похоже, меня сейчас накроет истерика. — Нет! — он прижимается сильнее, ловя каждое моё слово и содрогаясь подо мной. — Говори! Кас, чёрт побери. Не останавливайся. Говори ещё… — Детка… Я… Больше… Боже, — он сжимает меня сильнее. До судорог. И я застываю, пойманный в капкан. — Я хочу… Трахать тебя… и умереть... С тобой.... — Да, хороший мальчик, — он движется подо мной, повторяя мои дикие толчки. Он открывает шею, позволяя кусать его. Сильно, до боли, оставляя ало-багряный след на нежной коже. И он шипит, когда очередное «я хочу трахать тебя», срывается с моих губ. — Да, делай это. Трахай! Заставь меня умереть. — Чёрт, я же затрахаю тебя до смерти, — снова ногти впиваются в кожу на тазовых косточках. Снова, еле дыша, я сжимаю зубами кожу на его шее. И снова рычу, как зверь, раздирая его плоть мощным проникновениями. — Затрахаю так, что ты… Чёрт тебя дери, Dirty Diana, кончай! Вот так, на мне. Подо мной. Кончай, чтоб я видел, как ты это делаешь. Я хочу твой экстаз. И тут я понимаю, что действительно хочу именно этого. Всё, что было до этого, лишь начало. Да, я сходил с ума от его губ. Да, я сейчас свихнусь от его глубины. И я хочу трахать его до состояния полного одурения, до закипания и взрыва. До состояния расплавления мозгов. Но всё это лишь прелюдия. Главное, что мне нужно — увидеть его экстаз. Я мечтал о нём. Имено об этом. Увидеть, как он, рассыпаясь на осколки, теряя себя, горит на пике. Как наслаждение, настоящее и сильное, разобьёт его хрупкой вазой, вырвав из него стон восторга или крик. Я хочу слышать его. Агонию его наслаждения. — Покажи мне, детка, — мои движения лишь набирают темп. Сжимаю его с такой силой, что, кажется, сейчас вживлю его в себя. Или себя в него. Слёзы по щекам, и дрожь волнами. Всхлипываю, сжимая губами мочку уха и окрапляя собственными слезами его лицо, — Покажи мне. Я хочу видеть твой пик. Кончай. Мальчик мой, подари мне твоё счастье полёта. Baby, die for me. — Да! — он изгибается. Мокрое тело скользит в моих руках, чтобы, задрожав, застыть. Толчки семени летят на диван. Далеко. Окропляя тёмную кожу обивки. А он дрожит, рвано дыша, и вдруг, всхлипнув, стонет. Протяжно и сладко. Чтобы дальше, с шумом втянув в себя воздух, вырвать из груди вой и затрястись в истерике. Плача, захлёбываясь в слезах и бесконечно шепча: — Ты прекрасен… Как же ты восхитителен… И это ставит точку и для меня. Я ожидал чего угодно. Но его слёзы восторга и сладкая дрожь вышибли последние предохранители. В голове что-то коротнуло. Прижав его к себе, впитывая его восторг, собирая его семя и размазывая по губам, чтобы вкусить, каков он — его край, я тоже не могу сдержаться. Резкими толчками, огненными выстрелами в его глубину. Задыхаясь, содрогаясь и умирая. Умирая вместе с ним… — Дииин…