Связанные: Галстук и Кружева (Семья Новак - 6)

Жаркое солнце нашей частной террасы на крыше в Майами практически обжигало мою побледневшую за зиму кожу, но я был полон решимости впитать его как можно больше. Когда я в последний раз был в отпуске? Честно говоря, даже не припомню, а значит, время пришло уже давно. И какой повод может быть лучше, чем вывезти моего восхитительно беременного суженого в «бебимун» (отпуск перед рождением ребенка)? Мы сняли пентхаус в Майами с невероятным видом на океан и собственным бассейном на крыше. Данте открыл раздвижную дверь и закрыл ее за собой – видимо, проснулся после дневного сна. Сальса следовала за ним по пятам, как, впрочем, и везде. – Ахх, как же тут ярко! Почему они все выкрасили в такой белый цвет? Я приподнялся и присвистнул, глядя, как Данте шествует ко мне своей летящей походкой. Беспроводная колонка, которую он таскал с собой повсюду, болталась на его пальцах, а маленький округлившийся животик был отчетливо виден на его изящной фигуре. Малышу на таком маленьком сроке уже явно некуда было расти, кроме как вперед. – Чтобы мы не обжигали пятки, когда ходим по крыше. Его крошечные красные кружевные трусики обрамляли этот бугорок, словно рамка картину. Они были абсолютно прозрачными и бесполезными для чего-либо, кроме как для привлечения моего внимания, но с этой задачей они справлялись блестяще. Он плюхнулся на край моего шезлонга и протянул флакон. – Натрешь меня маслом? – Это поручение или вознаграждение? Он захлопал своими длинными темными ресницами. – Разве это не может быть и тем, и другим? Я открыл флакон и нахмурился, глядя на этикетку. – Всего SPF 8? Данте, ты же превратишься в уголек. – Я никогда не обгораю. Солнце слишком меня любит. И не волнуйся за малыша, я уже все узнал. Защита SPF 50 нам понадобится только после того, как он родится. – Уверен, с ней все будет в порядке. Но даже если ты не обгораешь, ты рискуешь заработать рак кожи. И морщины. Мы постоянно спорили о поле нашего ребенка. После шести мальчиков я был уверен, что у нас будет девочка – статистика была на моей стороне. Данте настаивал на обратном, утверждая, что он просто «знает». Он обхватил лицо ладонями и извернулся, чтобы невинно мне улыбнуться. – Этому личику не помешало бы несколько морщин. А то я вижу, как эти los cacos (с исп. воришки/жулики) пялятся на тебя, думая, что ты какой-то «папик», который держит меня на поводке. Им стоит знать, что я даю не меньше, чем получаю, и никто не встанет между мной и моим папочкой. Я налил масло в ладони и начал втирать его в его кожу, зная, что это успокоит его, даже если не защитит от палящего солнца. – Спрячь когти, koshka. Я даже не заметил этих locos(с исп. сумасшедших), о которых ты говоришь. Это была маленькая ложь во спасение. Я видел парочку типов гангстерского вида, оглядывающих нас, но был почти уверен, что их больше интересовали наши кошельки, чем я сам. Данте фыркнул от смеха. – Locos. Ха. Они и правда сумасшедшие, если думают, что кто-то может встать между нами. Я понял, что ослышался, когда он в первый раз назвал тех мужчин, но не подал виду. Мой испанский становился лучше, хотя в определенном настроении мой акцент заставлял и Данте, и Начо заходиться в приступах хохота. Но сейчас мне не хотелось упражняться в языке. Я хотел вытащить своего суженого из его зарождающегося дурного настроения и погрузить в радость нашего маленького отпуска. Я скользнул пальцами под край его кружевного белья. – Подозреваю, ты все-таки имел в виду «вознаграждение», а не «поручение», раз так нарядился для меня. Он одарил меня своей медленной сексуальной ухмылкой. – Возможно… но сначала – сальса! Данте вскочил – на середине срока он был более прытким, чем я в обычный день. Он схватил меня за руку и потянул вверх, танцуя вокруг меня, покачивая бедрами, а его ноги двигались с какой-то собственной магией. – Ты пытаешься учить меня всю неделю. Думаю, пора признать, koshka: у меня нет чувства ритма. – А я не устаю повторять: тебе нужно перестать думать и начать танцевать. Тебе нужно двигать бедрами так, как ты делаешь это в нашей постели. Давай, возьми меня за руки. Пока он снова вел меня через шаги, я не мог не утонуть в его сосредоточенном взгляде, выразительном изгибе бедер и грациозности движений. Проблема была не в том, что мне было трудно сосредоточиться на танце, а в том, что я слишком сильно концентрировался на нем. – Ay, papi! ¡Eso! (с исп. Вау, папочка! Это оно!) Я тут же остановился. – Что я сделал? – У тебя получилось! Ты попал в шаги! Видишь, я же говорил – перестань так много думать и просто позволь телу чувствовать движения. Подожди, у меня есть настоящий подарок за твое достижение! Он оставил меня в полном недоумении, пока я пытался вспомнить, что именно я сделал правильно. Я сделал пару пробных шагов в ожидании его возвращения, но все казалось неуклюжим и вне ритма. Я замер, как только он вышел из нашего пентхауса. Данте вложил в мои руки квадратную белую коробку, перевязанную черной атласной лентой. – Что это? – я осторожно потряс ее. – Не похоже на что-то бьющееся. – Просто открой, – пальцы на ногах Данте нетерпеливо зашевелились в предвкушении. Лента гладко скользнула сквозь мои пальцы, и я на мгновение задумался: как Данте отнесется к тому, если я обвяжу этой лентой его самого, выставляя напоказ мой истинный подарок? Я бросил ее на стул. Это мне пригодится позже. Я снял крышку и развернул верхний слой папиросной бумаги, обнаружив внутри... Черную пару кружевных мини-трусиков, точную копию тех, что были на Данте. Я не совсем понимал, какой должна быть моя реакция. Потребовать, чтобы он переоделся? Они были абсолютно одинаковыми, за исключением цвета. И если я собирался раздеть Данте, то в мои планы точно не входило одевать его снова в ближайшее время. – Это тебе! – радостно воскликнул он. – Мне?.. – Разве все его белье не предназначалось для моего эстетического удовольствия? Я знал, что он носит его и для себя тоже – кружева заставляли его чувствовать себя сексуальным вне зависимости от того, вижу я их или нет. Но... Когда Данте схватил белье и приложил его к моему поясу, до меня наконец дошло. Они действительно были для меня. – Я ценю заботу, koshka. Но ты же знаешь, это не мой стиль. Он нахмурился. – Ты не хочешь быть хоть капельку авантюрным? Когда его нижняя губа задрожала, я чуть было не сдался. Я не был против авантюр, но кружево никак не вязалось с моей натурой. Я покачал головой. Его губа тут же приняла нормальное положение, и он улыбнулся – снова мой дерзкий любовник. – Я так и думал. Это было просто для того, чтобы «разогреть» тебя перед альтернативой, – он отвернул следующий слой бумаги в коробке. Я подозрительно уставился на черную ткань. – Koshka... Он вытянул вещь, позволив коробке упасть на пол. – Это спидо, но не те крошечные, к которым ты привык, видишь? Они доходят почти до колена. Я зажал ткань между пальцами. На вид они казались слишком узкими для меня, но материал явно был эластичным и предназначался для того, чтобы облегать тело. – И при этом выставлять все напоказ. – Sí, claro(с исп. Да, конечно), – он зацепил пальцами край моих плавок и начал стягивать их вниз. Я вскинул брови. – Если они покинут мое тело здесь, на крыше, то назад уже не вернутся, парень. Он фыркнул и шлепнул меня по заднице. – Тогда иди переоденься в ванной. И поторапливайся. Я хочу посмотреть, как они сидят на этой упругой заднице. Я сделал, как он предложил, радуясь, что мой изящный и стройный суженый не видит, как я с трудом натягиваю тесную ткань на свои мощные бедра. Однако, когда я их надел, вид оказался не таким уж плохим. Хотя они действительно подчеркивали все именно так, как я и ожидал. Как только я вышел обратно на солнце, Данте разразился серией страстных кошачьих возгласов. Он уже перебрался в бассейн, подложив под руки огромную аквапалку (нудл) в качестве спинки, и лениво дрейфовал. Чувствуя себя непривычно молодым и дерзким в этом новом наряде, я рванул к бассейну и прыгнул «бомбочкой» на безопасном расстоянии от моего беременного суженого, окатив его огромным фонтаном брызг. Я открыл глаза и проплыл под водой, чтобы пощекотать его пятки, вынырнул прямо перед ним, но был насильно погружен обратно под воду. Уплыв подальше от его рук, я схватил конец его аквапалки и отбуксировал его на мелководье, где мог обнять его, не отвлекаясь на попытки удержаться на плаву. – Спасибо за подарок, koshka. Как, по-твоему, мне идет? Он одарил меня скептическим взглядом. – Ты что, не слышал меня минуту назад? Я крепче прижал его к себе, положив свои большие ладони на его живот. Он говорил, что наша малышка – она – пинается все сильнее, но я пока этого не чувствовал. – Это было в основном по-испански, так что нет. – Тогда знай: это выглядит отлично. Он прислонил голову к моему плечу и непривычно затих. Его тело было расслаблено, пальцы лениво поглаживали мои, так что я не заподозрил ничего плохого. Я привык к тишине и легко в нее погрузился. Не то чтобы Майами когда-либо затихал. Даже здесь, на высоте, мы слышали автомобильные гудки и выкрики. Музыку и сирены полиции. Но это была своя, особенная тишина. Далекое хаотичное сердцебиение города. Данте глубоко вздохнул, будто готовясь к чему-то важному. – Папочка, ты... ты можешь рассказать мне о своем первом суженом? Воздух вырвался из моей груди, будто меня ударили под дых. Мы упоминали Петра вскользь, но подходящего момента для долгого и серьезного разговора, которого эта тема заслуживала, так и не выпадало. То нас прерывали, то мы были измотаны, то возбуждены. Я знал, что хочу идеального момента для этого, и подозревал, что Данте чувствовал то же самое. И хотя я не чувствовал себя готовым к эмоциям, которые неизбежно вызовет этот разговор, сейчас было самое подходящее время. Мы были одни, и нам не нужно было ни перед кем отчитываться, кроме как друг перед другом. – Давай обсохнем и устроимся поудобнее, – я указал на затененный шезлонг-кровать у бассейна. – И я принесу нам воды. Это была тактика затягивания времени, чтобы собраться с мыслями, но Данте не стал спорить. Я поставил поднос с водой на столик, взял полотенце, которое он мне протянул, и, забравшись на большой матрас, притянул его к себе. Я крепко обнял его для поддержки, прежде чем начать рассказ. – Ты знаешь, что мы не были истинной парой. – Sí, это я знал. Было жарковато для таких тесных объятий, капельки пота выступали там, где соприкасалась наша кожа, но мне было плевать. – Мы не были влюблены, когда обменялись брачными укусами. Это был брак по расчету. Но любовь пришла быстро. Петра было невозможно не любить. Я переживал, что говорю слишком много, что Данте может усомниться в уникальности нашей связи, но я не хотел ничего скрывать от своего истинного. Никаких секретов, даже самых маленьких. – Тебя и самого не так уж трудно любить, папочка, – передразнил он. Я криво усмехнулся. – Нашлось бы немало тех, кто с тобой не согласится. Возможно, даже Петр, если бы мы могли его спросить. – Сомневаюсь, – Данте повернулся, подперев голову кулаком, чтобы смотреть на меня сверху вниз. – Его любовь сделала тебя тем мужчиной, которым ты являешься сегодня. Я вижу ее отголоски в тебе, в твоем доме, в детях, которых вы создали вместе. Я тоже люблю его, хоть никогда и не встречал, – за ту радость, которую он принес в твою жизнь. – Мой прекрасный омега, – у меня перехватило дыхание, от внезапно застрявшего в горле кома, и я на мгновение лишился дара речи. – Думаю, ты бы ему тоже понравился. Данте гладил меня по волосам, пока я восстанавливал душевное равновесие. – Его болезнь уничтожила меня даже сильнее, чем его смерть. Видеть, как он медленно погружается в туман боли... Его тело было прямо передо мной, но все, что делало его Петром, было скрыто раком. У нас был один последний разговор, один последний час ясности перед его смертью. Он заставил меня пообещать, что я снова найду любовь. Я протестовал, естественно. Как я мог думать о том, чтобы полюбить кого-то другого в будущем, когда человек, которого я люблю прямо сейчас, все еще был передо мной? Но он настоял. В конце концов, я сдался. Вскоре после этого он испустил дух, и – видит бог – я годами гадал, не этого ли он ждал. Я думал: если бы я отказался пообещать, смог бы я вырвать у смерти еще несколько часов? Но это было бы несправедливо по отношению к нему. Ему было так больно. – Ты не должен винить себя за такие мысли, папочка. Они естественны. И ты не можешь вернуться и изменить прошлое. Я покачал головой. – Я бы и не хотел. Это было его время, и я не имел права отнимать его у него. Однако я не сдержал обещание. Я даже не пытался найти любовь. Утешение – иногда. Компанию – да. Я не монах. Но я поклялся, что приму другого суженого только в том случае, если буду благословлен истинной парой. И вот ты здесь. Непролитые слезы заблестели в темных глазах Данте и капнули мне на нос, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб. – Я чувствую, что у нас есть его благословение. Хотя он, вероятно, в ярости от того, как долго мы искали друг друга. Я рассмеялся сквозь собственные сдержанные слезы. – В этом я не сомневаюсь. Иногда, – я нервничал, признаваясь в этом даже Данте, – клянусь, я слышал, как он отчитывает меня. На самом деле, ночь нашей встречи была одним из таких моментов. – И ты слышал его с тех пор? Мне пришлось немного подумать. – Еще нет. Как ни странно. – А может, и не так уж странно. Помоги мне сесть, папочка. Сядь рядом. Мы сели плечом к плечу, бедро к бедру, его рука в моей. Данте посмотрел вверх на брезентовый тент, затеняющий нас – нет, он смотрел сквозь него и куда-то за его пределы. – Петр, если ты где-то там, спасибо, что поделился со мной этим чудесным мужчиной. Спасибо, что наставил его на этот путь. Жаль, что мы не встретились. Но я чувствую, будто знаю тебя. Я видел частички тебя в каждом члене твоей семьи. И с искренней благодарностью к тебе я обещаю, что буду заботиться о них в меру своих сил. Теперь они и моя семья тоже, и я благодарен тебе больше, чем могу выразить словами на любом языке. Данте сжал мою руку, как бы говоря: «Теперь твоя очередь». Я откашлялся и посмотрел в ту же пустоту. – Петр, дорогой мой. Я скучал по тебе каждый день с тех пор, как ты ушел. Никто никогда тебя не заменит. Но это и не роль Данте. Любовь моей юности и любовь моей зрелости, – Данте ненавидел, когда я называл себя старым. Я считал, что имею на это право, будучи многократным дедушкой, но сейчас было не время в это углубляться. – Прости, что не прислушался к твоим словам раньше. Возможно, я бы спас себя от долгих лет одиночества. А может, мы встретились именно тогда, когда должны были. Ты благословил наш союз еще до того, как я поверил в его возможность. Ты всегда был мудрее меня в делах сердечных. Я все еще скучаю по тебе, но, как ты и надеялся, я больше не одинок. Может, это было воображение или ветер, но я почувствовал легкое прикосновение призрачных губ к своей щеке, а затем – мягкое пожатие рук поверх наших с Данте ладоней. И все исчезло. Я посмотрел на Данте, не решаясь спросить, но он просто улыбнулся. – Я тоже это почувствовал. – Da, – я послал воздушный поцелуй небу. – Прощай, Петр. И спасибо. Мы с Данте прижались друг к другу, ведя легкие разговоры ни о чем и в то же время обо всем на свете, не желая покидать этот священный миг, когда мое прошлое и будущее слились воедино в благословении, в котором, как оказалось, я так отчаянно нуждался. С этим поцелуем-напутствием Петра последние остатки моей вины и страха улетучились, открывая путь в светлое, новое будущее.