Обращение (Альфабитс-3)

Когда холодный ночной воздух Западной Вирджинии зашелестел в моей шерсти, я прибавил ходу, уворачиваясь от деревьев и перепрыгивая через мшистые кочки. Скоро здесь всё зарастет репейником и сорняками, но пока они были лишь крошечными зелеными головками, пробивающимися сквозь влажный слой прелой листвы под ногами. Вот что значит чувствовать себя живым. Быть перевертышем. Не томиться в городе, как в Балтиморе, где я вырос. Там я тоже бегал по ночам, пока мама была на работе. Я-то думал, что я крутой донельзя. Маленький волчонок, рыскающий по бетонным джунглям. Я был слишком мал, чтобы проводить ночи в одиночестве, не говоря уже о том, чтобы бегать по улицам, но моя бедная мама из кожи вон лезла, чтобы у нас была крыша над головой. Тетя Керри всегда говорила, что мама загнала себя до смерти. Это её и сгубило. Я всегда считал, что это была одна из немногих правдивых вещей, произнесенных тетей Керри. Как и всегда, стоило мне подумать о тете Керри, я чувствовал безмерное облегчение от того, что эта сука теперь мертва. Она и пальцем о палец не ударила за всю свою жизнь, если только речь не шла о том, чтобы всыпать мне. И единственной причиной, по которой она меня не выставила, были пара сотен долларов, которые штат выплачивал ей на меня каждый месяц. Тратила она их исключительно на выпивку. Допилась до смерти. Я соврал. Один раз она всё же потратила на меня деньги – когда отправила меня в летний лагерь «Человечность» в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать. Даже учитывая всё остальное, что она натворила, это было единственным, чего я не мог ей простить. Мама и тетя Керри не были кровными родственниками – просто сводные сестры. Я так и не понял, ненавидела ли тетя Керри перевертышей из-за того, что мама была одной из них, или ненавидела маму за то, что та была перевертышем. В итоге всё сводилось к одному и тому же. Заухала сова, и мгновение спустя надо мной промелькнула бесшумная тень. Сегодня было полнолуние; в глубине моей груди заклокотал вой, но там он и остался. Никто не знал, что я живу в этих лесах. Никто из тех, кому это знать не полагалось. И я намеревался сохранить всё в тайне. Между голых стволов деревьев замелькали огни – слишком низко для луны или звезд. Шерсть на моей холке мгновенно встала дыбом. Эти огни были из лагеря. Обычно они не проводили смены так рано, еще до окончания учебного года. Но многие приверженцы «Человечности» были на домашнем обучении. Или, может быть, это весенние каникулы. У меня больше не было календаря. Дни были холодными или теплыми. Можно было учуять приближение сезонов, если быть достаточно внимательным. За годы жизни вдали от цивилизации я многому научился в плане погоды. Цивилизация мне и раньше-то не казалась особо цивилизованной, но я скрывался здесь не по этой причине. Я замедлил бег и начал обходить лагерь кругом: нос по ветру, уши на макушке. Когда-то давно, когда я был грустным, напуганным волчонком, моя стервозная тетка засунула меня в лагерь, целью которого было изгнать из меня «дух демонического животного». Единственное, чего они добились – это выгнали оттуда меня самого. Понятия не имею, что бы со мной стало, если бы я не наткнулся на другого волка-перевертыша по имени Роберт. Он стал первым человеком после мамы, который отнесся ко мне с добротой. И когда он попытался отправить меня в безопасное место, я вырыл нору под его домом и просидел там три дня. Я уже нашел свое безопасное место. И покидать его не собирался. Через него я узнал о нашей современной «подземной железной дороге». Не уверен, есть ли другие такие же, как мы, по всей стране, но я бы не удивился. Всё, что мне нужно было знать – это где следующая остановка. Потому что я был не единственным ребенком, сбежавшим из этого пародийного летнего лагеря. Я был не единственным ребенком, над которым они издевались и которому пытались промыть мозги. Изнутри одного из домиков донесся нечеловеческий крик ужаса. Кошка – маленькая и напуганная. Инстинктивно я сделал шаг к зданию. Я знал, что это не просто какая-то кошка – это напуганный ребенок, которому больно. Но возник другой звук – тявканье вдалеке. Для моего натренированного слуха это был явно щенок, и он находился в лесу. Я оскалился на домик, но когда из-за угла вышел мужчина и закурил – огонек сигареты ярко вспыхнул в тени здания – я молча отвернулся. Там был потерянный, но свободный – нет, сбежавший – щенок. Если я рискну собой ради спасения кошки, я могу не суметь помочь ни одному из них. Мне потребовалось меньше тридцати секунд, чтобы найти щенка, запутавшегося в гуще веток и старых лиан. Он замер, увидев меня, и в нос мне ударил запах мочи. «Все в порядке, – сказал я ему мысленно. – Меня зовут Мика. Я знаю, кто ты. Я могу помочь». Щеня обмяк от облегчения, его маленький хвост начал глухо постукивать по влажным листьям. Но глаза продолжали следить за мной с опаской. В ту еще переделку он влип. Я пару раз ткнулся носом в ветки, но они переплелись слишком сильно, чтобы я мог справиться с ними когтями и зубами. Через мгновение я уже был в человеческом облике, приподнимая и выпутывая щенка из месива, в которое он угодил. Я прижал его к своей груди; он свернулся калачиком, прильнув к моей коже, всё его тело дрожало. Он был великоват для «ручного» щенка, но я не собирался опускать его на землю. Я нес его как младенца, хотя это и давало нагрузку на плечи, и со всей возможной скоростью направился к своей хижине. В хижине было темно, как и всегда, но я знал её так же хорошо, как слепец знает свой дом. Я опустил щенка на кровать и закрыл за нами дверь, затем натянул штаны, которые всегда висели у входа, и только после этого щелкнул выключателем. Роберт давным-давно забил все окна, чтобы никто случайно не наткнулся на хижину в ночи. Я сам установил систему солнечных батарей. Свечи и лампы полезны, когда это необходимо, но в наш век я не видел причин обходиться без электричества. Это заняло немало времени. Живя вот так, вне системы, спасая детей и переправляя их дальше, я не зарабатывал много денег. Но дальше по цепочке были люди со связями. И благодаря нескольким сделкам через «знакомых-знакомых» с людьми, которых я никогда не видел, я получил всё необходимое. – Вы должны спасти Хлою, – прохрипел юный голос. Мальчик обернулся в человека и крепко обхватил руками колени, прижимая их к груди. – Она сегодня в лесу? – спросил я. Мальчик покачал головой. – Она заперта в шкафу... на неё надели серебряный ошейник... вы должны ей помочь! Я кивнул. Скорее всего, это и была та кошечка, которую я слышал. Но прямо сейчас я ничего не мог сделать. Я поставил чайник на газовую плитку. – Как тебя зовут, парень? – Меня? О... Оуэн. Но это не важно. Я открыл дверь в заднюю комнату и провел пальцами по полкам, на которых были пометки с размерами, пока не нашел футболку и спортивные штаны, которые, судя по виду, могли подойти Оуэну. Я бросил их ему и указал на ванную. – Примерь это. И если пойдешь в туалет, прочитай инструкцию. Это компостный туалет, там не смывают. Просто присыпь сверху опилками. – Вы меня не слышали? – Сначала оденься, Оуэн, – мягко сказал я. – Ты не сможешь помочь подруге, если у тебя задница отмерзнет. Пока он был в ванной, я достал жидкий бенадрил и налил в кружку дозу, которая, по моим прикидкам, подходила ребенку размера Оуэна, затем добавил туда добрую порцию сахара, горячей воды и чайный пакетик. Я всучил кружку в руки Оуэну, когда тот вышел. Я одобрительно кивнул, увидев, что одежда пришлась ему впору. – А теперь расскажи мне поподробнее о своей подруге. Пока Оуэн рассказывал мне о своей любознательной маленькой подруге, попавшей в серьезные неприятности, я кивал в такт его словам, поощряя его отхлебывать чай, пока сам прихлебывал свой. Прошло совсем немного времени, прежде чем мальчик начал зевать во весь рот, а его веки отяжелели, словно к ним привязали четырехкилограммовые гири. Я подхватил его пустую чашку, как раз когда он рухнул на кровать и крепко заснул. Я подоткнул ему одеяло, а затем устроил себе небольшую лежанку на полу, обернувшись волком для тепла и удобства. Мои мысли вихрем кружили вокруг Хлои, подруги Оуэна. Я точно знал, как это ужасно – быть скованным и запертым вот так. Но Оуэн сказал, что её выпустят через двадцать четыре часа. Это оставит шрам в душе девочки, но не убьет её. Как только я отправлю Оуэна в путь, в целости и сохранности в город, я посмотрю, что смогу сделать. Часть меня умирала каждый раз, когда я передавал напуганного и израненного ребенка в надежные руки следующих людей на их пути к свободе. Мне хотелось самому исцелить их всех. В их слезах, в их гневе, в их страхе я видел самого себя. Но это одинокое существование не было жизнью для ребенка. Я, возможно, и выбрал его сам, но не думаю, что Роберт позволил бы мне остаться, если бы не чувствовал приближение своего конца. Он прожил достаточно долго, чтобы вырастить и обучить меня, а потом сказал, что его время пришло, обернулся, убежал в темноту безлунной ночи, и с тех пор я был один. Я отогнал тени прошлого и сосредоточился на текущей головоломке. Нечасто мне удавалось спасать больше пары детей в год, и редко – больше одного за раз. Как бы мне ни было больно это признавать, для меня важнее было не высовываться, чем спасти каждого ребенка. Некоторые из них умели держать язык за зубами, притворяться. Некоторые становились истинно верующими. Но другие, как Оуэн и я, знали, что нужно бежать. Или умереть.