Трепет рассекающей воздух пули

Ты весь — сентябрьская бессонница, трепет моей рассекающей воздух пули. В барабане инквизиторского казённого револьвера новой экспериментальной модели их ровно три: первая — вжимающим тебя в заунывно скрипящий управский стол бёдрам Блока; вторая — твоим искривлённым влажным губам, снова и снова бессознательно соединяющимся в молитве — предатель, самарий, Иуда: «Саша, Сашенька!»; третья — шраму между моих истерзанных бессонницей и желанием глаз — не отвести от его бёдер, не отвести от твоих губ, не опустить руки — ниже, ну же, ещё: к ноющей, дрожащей на поясе кобуре. Ещё одно резкое движение, ещё один вторящий ему рваный всхлип: ты намеренно делаешь себе больно, изворачиваясь в грубом ритме генеральских рук. Весь наваждение, твириновый сон, липкий морок — ты смотришь прямо на меня, когда Блок приподнимает тебя, меняя угол — почти объятья, полузабытая нежность, обещание вечности, когда-то разбитое где-то на перекрёстке медицинской академии и военного училища. Удивление в твоих помутневших глазах слишком быстро сменяется чем-то тёмным, почти жестоким — мне даже кажется, что ты бросаешь насмешливое «смотри», прежде чем сорваться в очевидно болезненно привычную тебе чреду всех возможных сокращений имени «Александр». Ты не зовёшь его полным именем, не скулишь «Генерал», не шепчешь «Блок» — ни одной грубой клички, звания или намёка на игру в подчинение. Я хочу верить, что это сделка, расчёт. Что ты продаёшь последнее, что у тебя осталось за жизни своих умирающих больных, за копейки ресурсов для штаба, за защиту от инквизиции — отчаяние, пустые обещания. Я хочу верить, что ты ненавидишь с остервенением трахающее тебя тело, когда зовёшь его «милый», скулишь «любимый», шепчешь «хороший» — три пули в барабане моего казённого револьвера новой экспериментальной модели. Мне ничего не стоит застрелить вас вот так — двух загнанных страхом смерти животных: унизительные позы, пробивающиеся из-под цензуры завуалированные заголовки газет, внимательный взгляд ввалившихся глубоко в череп глаз Орфа за дверями допросной. Перед ним в любом случае окажется липкий от возбуждения протокол: решай — отдать третью пулю ему, чистоте пробитого потолка Управы или оставить её трепет мне, шраму между глаз, воспалённых, покрасневших, на поводке первобытной порчи следующих за изгибами твоего изящного тела и тёмного влажного рта. Ногти царапают по оружию, с оглушительным скрипом проезжаясь по легированной стали — я представляю, как ты сжимаешься от знакомого звука, как в страхе распахиваешь глаза, замечая мой направленный на Сашеньку револьвер, как выгибаешься, отталкивая его, как в покорном жесте поднимаешь руки, как осторожно делаешь ко мне шаг, ещё один, ещё, как умоляешь, просишь, унижаешься, опускаешься на колени между моих разведённых ног, как нервно кусаешь губы, чтобы наконец-то… «Сашенька!» Он переворачивает тебя на спину, наклоняется, целует, срывая перчаткой твой коленопреклонённый образ с кончиков моих пальцев одним грубым солдатским движением. Мне остаётся — трепет пули, мне остаётся — надежда на ещё одно презрительное «смотри», мне остаётся — страх, что Сашенька оторвётся от осквернения твоего тела и поднимет на меня взгляд, мне остаётся — боль в расцарапанных пальцах, предательски цепляющихся чуть выше ремня кобуры, чуть левее, чуть глубже, ещё одно быстрое движение, ещё! Я веду по своей ноющей от возбуждения плоти, смотря прямо в проницательные старческие глаза инквизитора Орфа; ещё раз — утопая в собственном задушенном жалком всхлипе; ещё раз — поглощённый сбившимся тяжёлым дыханием Блока: он сам не знает, как нужно тебя любить, ослеплённый воспоминанием первого юношеского чувства — слишком нежного, безвкусного, лживого; ещё раз — и ты лежишь подо мной на тёмных ступенях собора с горящими ненавистью глазами и разведёнными в стороны коленями: остервенелый, изощрённый, мой. Я приникаю к тебе как к Кастальскому источнику: вдохновение, пророчество, твоя покрытая созвездиями моих отметин кожа — карта ведущая к новому чуду, которое я прикую булавкой под стекло в нашей гостиной. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня и скулишь моё имя. Я слышу, как ты зовёшь меня милым, любимым, хорошим. Я знаю нервную дрожь твоего тела, знаю терпкую горечь твоего рта, знаю каждое твоё слово, каждый вдох, каждое желание. Я прячу тебя от Инквизиции, прячу от Армии, прячу от Властей — на мокром мраморе Собора, где не существует времени, Управы, её невыносимо скрипящих столов, предупредительных выстрелов в воздух, вульгарных солдатских хрипов, бёдер, губ, рук, унизительно двигающихся в ненавистном навязанном темпе, только бы ещё раз поймать твой жестокий взгляд и услышать грязное, мерзкое, жалкое, моё «Смотри» Я смотрю на его бёдра. Я смотрю на твои губы. Его отточенное движение, твоя дробящаяся дрожь, Касталия. Я на ощупь нахожу выход из Управы. Вам всё равно. В испачканной кобуре молчит инквизиторский казённый револьвер новой экспериментальной модели — с тремя пулями для нашей тонкой плоти.