Золотой телец

Рассвет в Энгельсе был серым и душным. Катерина открыла глаза на кожаном диване в гостиной коттеджа, чувствуя, как в висках бьёт тяжёлый молот похмелья. Во рту был привкус меди и дешёвого вина, а в ушах всё ещё пульсировал припев про «хайвей». Экран смартфона, заляпанный отпечатками пальцев после вчерашней охоты, светился уведомлениями. Среди россыпи сообщений о банковских транзакциях от ночных «жертв» на счёт ИП Юдиной зияли пять пропущенных вызовов. Отец. Катерина поморщилась. После вчерашнего триумфа голос из Жигулёвска казался помехой, досадным шумом из прошлой, «нищебродской» жизни. Она нехотя нажала на вызов, прикрыв глаза от режущего утреннего света. — Да, пап... — хрипло выдохнула она, пытаясь нащупать бутылку воды на полу. — Что случилось? У меня презентация через час, давай быстро. В трубке повисла тяжёлая, вакуумная тишина. Слышно было только прерывистое, свистящее дыхание отца. — Катя... — голос отца надломился, превратившись в сухой шелест. — Мама. Ночью... сердце. Скорая не успела. Мамы больше нет, дочка. Катерина замерла. Она ждала просьбы о деньгах, жалоб на давление или рассказов о рассаде. Но эта новость ударила в неё и... не нашла сопротивления. Словно пуля, прошедшая сквозь пустоту. Она смотрела в панорамное окно, где на траве валялись пустые коробки из-под пиццы и размокшие окурки после вчерашнего «фестиваля успеха». В голове промелькнул образ матери в том старом халате, её вечные причитания, её страх за Катю... и тут же стёрся, вытесненный холодным анализом. — Понятно, — произнесла она ровным, почти безжизненным голосом. — Что «понятно», Катя?! — отец на том конце провода вдруг сорвался на рыдания, захлебываясь горем. — Ты когда приедешь? Похороны послезавтра. Я один не справлюсь, тут столько всего надо... Дима помог до морга довезти, но... — Пап, послушай меня внимательно, — перебила она его, и её голос зазвучал так же, как вчера с клиентами. Чётко. Жестоко. Профессионально. — Я сейчас в Энгельсе. У меня запуск регионального филиала. На мне завязаны миллионные обороты и десятки людей. Я не могу всё бросить и приехать ради... — она запнулась, подбирая слово, — ...этого. Я вышлю денег. Напиши номер карты, я переведу на всё: на гроб, на поминки, на лучший памятник. Сделайте всё по высшему разряду. — Деньги? — голос отца стал мёртвым. — Ты... ты не приедешь к матери? — Успех требует жертв, пап. Вы сами хотели, чтобы я выбилась в люди. Вот я и выбилась. Я пришлю сто тысяч. Этого хватит на всё с запасом. Она нажала «отбой» и несколько секунд смотрела на чёрный экран. Внутри не было ни боли, ни слёз, ни даже лёгкого укола совести. Личность Катерины деградировала настолько глубоко, что биологическая связь была разорвана вместе с моральной. Мать была частью той, старой Кати, которой больше не существовало. А новая Катя не знала, что делать с трупами, которые не приносят комиссионных. Она встала, подошла к кулеру и выпила стакан ледяной воды. — Юдина, ты чего такая бледная? — в комнату вошёл заспанный Никита в одних трусах. — Опять вчерашние «клиенты» сопли жуют? — Нет, — Катерина поправила волосы и посмотрела на него абсолютно сухими глазами. — Семейные обстоятельства. Но всё под контролем. Через сорок минут выезжаем в офис. Она развернулась и пошла в душ, на ходу открывая банковское приложение. «Личность из тухлых груш» окончательно победила. Она перевела отцу деньги — как откупаются от назойливого нищего — и заблокировала его номер до конца недели. Шоу должно продолжаться. *** Катерина вышла из коттеджа, когда солнце уже немилосердно палило, выжигая остатки ночной прохлады. Внутри неё было пусто и звонко, как в пустом сейфе. Новость о смерти матери осела где-то на периферии сознания серым пеплом. «Это инфоповод», — промелькнула циничная мысль. В мире «Сильвер Филд» любая эмоция должна была конвертироваться в охваты. Она увидела маковку старой церкви неподалёку, за соснами. Идеальная локация. Трагизм, духовность, масштаб личности. Катерина подошла к ограде, достала смартфон и выставила фильтр «Драматичный ч/б». Она поправила вырез платья, сделала скорбное, но решительное лицо и нажала «Запись». — Друзья... сегодня я получила известие, которое могло бы сломать любого, — её голос слегка дрожал, профессионально и выверено. — Моей мамы больше нет. Но знаете, чему она меня учила? Быть сильной. Быть лидером. Настоящий успех — это когда ты идёшь вперёд, даже когда сердце разрывается на части. Я не имею права подвести свою команду и тех сотен людей, которые верят в меня. Слёзы — это для слабых. Мой выбор — созидание. Она сохранила сторис, чувствуя прилив адреналина. «Сейчас полетят реакции», — подумала она и, поддавшись странному импульсу, толкнула тяжёлую дубовую дверь храма. Внутри было прохладно и пахло ладаном. Катерина зашла вглубь, постукивая каблуками по каменным плитам. У алтаря стоял пожилой священник, в церкви было всего шесть прихожан — один студент, трое пожилых бабушек, женщина в цветастом платке и мужчина лет сорока. Его голос, низкий и густой, разносился под сводами, отражаясь от ликов святых, которые смотрели на Катерину с немым укором. — ...ибо что есть идол, как не пустота в сердце вашем? — читал священник, и Катерина замерла в тени колонны. — Помните историю о Золотом тельце? Когда народ Израиля, забыв истинный свет, отлил себе бога из серёг и колец своих? Они плясали вокруг металла, думая, что в блеске его — спасение. Но золото не слышит молитв. Золото не обнимет в час скорби. Люди, забывшие Бога, кормят этого тельца своей совестью, своими близкими, своей душой, но в конце останется лишь прах и жажда, которую не утолить ни одним земным богатством... Катерина слушала, и её губы искривились в презрительной усмешке. «Золотой телец? — подумала она. — Дед, ты застрял в прошлом. Мышление нищебродов». Она посмотрела на экран телефона. Сторис уже набрала десятки просмотров. «Огоньки», «сердечки», слова соболезнования от людей, которых она вчера «развела» на последние деньги. Священник поднял глаза и, казалось, посмотрел прямо на неё, в её чёрный гипюр и пустые глаза. — Бегите от рукотворных идолов, от Золотого тельца, пока он не сожрал в вас человека окончательно... Катерина резко развернулась и вышла вон, громко хлопнув дверью. Солнечный свет ослепил её. Она достала телефон и записала ещё одну сторис прямо на пороге храма: — Побывала в церкви. Помолилась. Знаете, Бог любит сильных и предприимчивых. Вера в себя — вот истинная религия. Энгельс, вы готовы? Через час начинаем прямой эфир! Она шла к домику, и её походка была твёрдой. Мать была мертва, Бог был объявлен «партнёром по бизнесу», а Золотой телец внутри неё довольно урчал, переваривая остатки её совести. *** Очередной созвон шёл по накатанной колее. Катерина сидела в кресле, подсвеченная кольцевой лампой, которая отражалась в её зрачках двумя идеальными белыми нимбами. На связи была Полина — двадцатилетняя швея из Саратова. В маленьком окошке зума Катерина видела её бледное лицо, старую машинку «Зингер» на заднем плане и стопки дешевого ситца. — Понимаешь, Полина, — голос Катерины лился бархатом, — твоё ремесло — это рутина. Это копейки. Ты заперта в четырех стенах. А «Сильвер Филд» — это твой билет в стратосферу. Чтобы войти в мою первую линию, тебе нужно всего сто пятьдесят тысяч. Это инвестиция в твою свободу. — Катерина... — голос девушки дрожал. — У меня только похоронные дедушкины... и то, что я на свою мечту копила — хотела маленькое ателье. Это всё, что есть. Мама говорит, это опасно... Катерина вдохнула побольше воздуха, чтобы выдать финальный аккорд о «мышлении дефицита», о том, как лидеры сжигают мосты. Она открыла рот, глядя на свои идеальные ногти, и вдруг... Вспомнила священника. Золотой телец. Лицо матери в халате. Слитки на обед. Пять пропущенных от отца. Из её горла вырвался странный звук — среднее между всхлипом и хрипом. И тут её прорвало. Это не был смех радости. Это был сухой, лающий, истерический хохот. Катерина согнулась пополам, закрывая лицо руками, и зашлась в приступе, который не могла остановить. — Ха-ха-ха! Похоронные! — выдавливала она сквозь слезы, которые брызнули из глаз, размывая дорогую тушь. — Дедушкины похоронные! Полина, ты слышишь? Мы все... мы все хороним! Я сегодня мать похоронила по прайсу за сто тысяч! А ты деда хочешь инвестировать! Полина на экране замерла, её глаза расширились от ужаса. Она смотрела на «успешного лидера», которая каталась по креслу в приступе безумного смеха. — Катя, ты чего? — Никита шагнул из-за кадра, пытаясь перехватить камеру, но Катерина оттолкнула его руку. — Нет, ты послушай! — она задыхалась, её лицо превратилось в жуткую маску. — Полина, шей свои платья! Шей саваны! Мы все тут шьем саваны и продаем их друг другу как розовыё шёлк! Аха-ха-ха-ха! Она хохотала так сильно, что в груди начало жечь. Это был смех окончательного слома личности. — Юдина, вырубай! — гаркнул Курицын, выбегая из кабинета. Но Катерина уже не слышала. Она смотрела в камеру, и сквозь истерический смех в её глазах на мгновение промелькнула та самая Катя из Жигулёвска — испуганная, потерянная и абсолютно уничтоженная. — Беги, Полина! — выкрикнула она, прежде чем Никита с силой захлопнул крышку ноутбука. В офисе повисла гробовая тишина. Катерина сидела на полу, её плечи мелко дрожали, а остатки смеха превратились в икание. — Ты что творишь, дура? — тихо, с ледяной яростью спросил Курицын. Катерина подняла голову. Тушь черными ручьями стекала по щекам, делая её похожей на мертвую куклу. Курицын схватил Катерину за загривок и буквально втащил в свой кабинет, захлопнув дверь перед носом опешившего Никиты. Катерину всё еще сотрясали редкие, судорожные всхлипы, переходящие в икоту. Она осела на кожаный диван, размазывая черную тушь по лицу. — Пей, — коротко бросил Курицын. На стеклянный стол с глухим стуком опустился пузатый графин с прозрачной жидкостью и тяжелый стопарик. Он наполнил его до краев и силой вложил в её холодные пальцы. — Пей, я сказал. Это лекарство. Катерина опрокинула в себя жгучую, ледяную водку. Жидкость обожгла горло, заставив её закашляться, но почти сразу в груди разлилось тяжелое, тупое тепло. Курицын плеснул вторую. — А теперь слушай меня сюда, Юдина, — он сел напротив, подавшись вперед. Его глаза казались огромными и неподвижными, как у совы. — То, что сейчас произошло — это не срыв. Это очищение. Твоё старое «я», эта восемнадцатилетняя тупая девка и моральными принципами, сейчас издохла в конвульсиях. И слава богу. — Я... я про маму... — прохрипела Катерина, пытаясь сфокусировать взгляд. — Полина... похоронные... Курицын резко ударил ладонью по столу. — Забудь! Смерть — это естественный процесс утилизации биомассы. Твоя мать отжила своё. Ты прислала деньги? Прислала. Ты выполнила свой долг в новой системе координат. А Полина? Полина — это мясо. Если она не отдаст деньги нам, она отдаст их другим или пропьет. Ты просто помогаешь эволюции, Катя. Ты — хирург, который отсекает лишнее у этих людей. Он налил ей третью. Катерина выпила, чувствуя, как мир вокруг становится ватным, а голос Курицына — единственным ориентиром. — Ты думаешь, Дима твой — герой? — Курицын оскалился. — Он — паразит. Он питается твоим чувством вины, чтобы чувствовать себя «правильным» на своём обшарпанном диване. Он хочет, чтобы ты была внизу, с ним. А я хочу, чтобы ты была наверху. Со мной. Он подошел к ней и взял её лицо в свои широкие ладони. — Посмотри на меня. Ты — элита. Смерть матери — это твоё крещение огнем. Теперь тебе нечего терять. Ты свободна от биологических оков. Теперь ты — чистый интеллект, чистая воля к власти. Катерина смотрела на него, и водка в сочетании с его вкрадчивым, гипнотическим голосом довершала дело. Мозг, измученный стрессом, судорожно уцепился за эту логику, как за спасательный круг. Горе, стыд, лицо Димы — всё это вдруг показалось мелким, незначительным «шумом». — Я... я хирург, — повторила она одними губами. — Именно. И завтра ты выйдешь в эфир и скажешь: «Я поняла, как мелочны наши страхи перед вечностью». Ты сделаешь этот смех своей фишкой. Ты станешь Джокером этого бизнеса. Курицын улыбнулся и погладил её по голове, как послушную собаку. — Иди умойся. Завтра мы выжимаем Саратов до капли. И не забудь заблокировать номер отца. Мертвые не должны мешать живым строить империю. Катерина встала. Походка была на удивление твердой. Она подошла к зеркалу, вытерла лицо салфеткой и посмотрела на свое отражение. Там больше не было Кати. Там было существо с пустыми глазами и ледяным сердцем, которое только что окончательно приняло правила игры. — Хайвей ту хелл, — прошептала она своему отражению и вышла из кабинета.