Оглушающий удар

— Черт, мам, я не знаю. Они что, реально ждут, что я буду думать об этом прямо сейчас? Илья открывает глаза, приходя в себя, и щурится: яркий свет ламп сверху больно бьет по глазам. В больнице холодно и стерильно, простыни колючие и белые, и единственное, что делает это место хоть немного сносным, — это тот факт, что Шейн ни на шаг от него не отходил. Сейчас из угла комнаты доносится мягкий голос Шейна: — Я знаю... знаю. Я всё понимаю, но... ох, да. Он звучит таким усталым, таким измотанным. Илье до безумия хочется подойти к нему, взять за руку, притянуть в свои объятия. Если верить медсестре, которая последней заходила поправить капельницу и проверить показатели, прошли уже целые сутки с тех пор, как его привезли. Та малая часть его пострадавшего мозга, что еще способна мыслить рационально, понимает: Шейну пора бы съездить домой, принять душ и поспать, но, честно говоря, Илья не знает, что бы он делал, если бы проснулся и не обнаружил Шейна рядом. «Эгоист», — корит его внутренний голос, и Илья знает, что это правда. Илья постоянно проваливается в сон. Возможно, виной тому сотрясение, а возможно — обезболивающие. Так или иначе, мир то обретает четкость, то снова расплывается, как радиосигнал на сельской дороге. Всё становится туманным без его на то разрешения, и каждый раз, когда реальность снова уплотняется, Шейн выглядит всё более изнуренным: круги под глазами темнеют, щеки впадают, а губы сжимаются всё плотнее. Заходили и другие. Светлана и Роуз. Кое-кто из товарищей по команде. Тренер Вибе. Все они болтали по несколько минут, выражая поддержку и желая скорейшего выздоровления, прежде чем выскользнуть за дверь. Шейн был здесь всё это время — непоколебимая опора, тихая гавань в шторме. Но надолго ли хватит этой гавани, если никто не позаботится о ней самой? — Да, ладно, — говорит Шейн сейчас, всё так же вполголоса, натянутым тоном. — Я спрошу его, когда он проснется, но только если он будет чувствовать себя достаточно хорошо. Хорошо. И спасибо за... за всё. За то, что взяла это на себя. — Он замолкает на мгновение, и Илья слышит его глубокие, размеренные вдохи. — Да. Я люблю тебя. Передай папе, что я его тоже люблю. Ладно. Пока. — Шейн? — зовет Илья, как только тот кладет трубку. Шейн быстрым шагом подходит к кровати и берет Илью за руку. — Эй, — говорит он, наклоняясь ближе. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня переехал грузовик по имени Чед Уилсон, — шутит Илья. Шейн не улыбается. — Тебе нужно больше обезболивающего? — спрашивает он, уже готовясь нажать кнопку вызова. — Нет-нет, — Илья тянет его назад. — Я в порядке. Как ты? Шейн фыркает: — Нормально. Не у меня же сотрясение. — Ты спал? — допытывается Илья. Шейн морщится. Вместо ответа он снова повторяет: — Я в порядке. Значит, нет. Илье следовало бы велеть Шейну ехать домой. Вместо этого он говорит: «Иди сюда» — и отодвигается на больничной койке настолько, насколько это возможно, не выпуская его руки. — Ты ранен, — протестует Шейн. — И эта кровать крошечная. И медсестры вернутся через пару... К несчастью для Шейна, его аргументы обрываются мощным зевком. — Ты уже рассказал всему миру, что мы любим друг друга, — напоминает Илья. На сердце по-прежнему становится тепло каждый раз, когда он об этом вспоминает. — Так что теперь нам не нужно прятаться от медсестер. И видеть тебя таким измученным для меня куда мучительнее, чем потерпеть тесноту на этой кровати. Двигай задницей, Холландер, — командует он; в ответ Шейн фыркает и закатывает глаза, но послушно скидывает кроссовки и осторожно забирается на постель рядом с ним. — Так-то лучше, — выдыхает Илья, когда Шейн пристраивается с его здоровой стороны. Места совсем мало, и это сложно назвать комфортным, учитывая все синяки и растянутые мышцы Ильи, но он не лжет. Всё всегда становится лучше, когда Шейн в его объятиях. — Это была Юна? — Что? — Шейн моргает, глядя на него. Теперь, когда он принял горизонтальное положение, кажется, что он ведет заведомо проигрышную битву с собственными веками. — По телефону сейчас, — настойчиво продолжает Илья. — Это была твоя мать? — О, да, — отвечает Шейн, подавляя очередной полузевок. — Но не забивай себе голову. Это просто... неважно. Разберемся с этим, когда ты выйдешь из больницы. — Голос был серьезный, — не отступает Илья. — Что-то случилось? Шейн вздыхает: — Да. Это по поводу того, что я наговорил на льду. Илье любопытно. Ужасно любопытно. Шейн упоминал видео на ESPN, и Илье до смерти хочется его посмотреть. К сожалению, он даже не знает, где его телефон, а учитывая, что и медсестры, и его жених бдительно следят за соблюдением правила «никаких экранов», ему придется подождать. Но даже не видя ролика, он понимает: слова Шейна, должно быть, пустили волны хаоса по всему хоккейному миру, словно шайба, случайно влетевшая на скамейку запасных. — Обе наши команды требуют официального заявления для СМИ, — продолжает Шейн, — но Кроуэлл, судя по всему, хочет, чтобы мы всё замяли? Не знаю. Это просто минное поле. — Хмм, — Илья задумывается на мгновение, а затем спрашивает: — А что предлагает Юна? — Она написала заявление для меня. Для нас. Оно... Ну, оно довольно прямолинейное и не оставляет пространства для домыслов насчет наших отношений. Не то чтобы после моих слов на льду оставались какие-то вопросы. И всё же, думаю, Кроуэлл был бы счастливее, если бы мы промолчали. Или если бы вообще всё отрицали. Илья сжимает руку Шейна. — Тебе понравилось то, что написала твоя мама? — Да, — отвечает Шейн. — Но нам некуда спешить... — Скажи ей, пусть публикует. Опубликуй и от моего имени тоже. Она может связаться с Харрисом из моей команды, он знает, как это сделать. — Ты даже не знаешь, что там написано, — протестует Шейн. — Я доверяю тебе, — отвечает Илья. — И я доверяю Юне. Она хочет для нас лучшего, и никто лучше нее не разбирается в вопросах хоккейной политики. Шейн издает короткий смешок: — Это правда. ​— Я не хочу, чтобы нашу историю вместо нас рассказывал Кроуэлл или кто-то еще, кто нас даже не знает. — Илья видит, как взгляд Шейна становится жестче при мысли о том, что может выкинуть глава лиги. — Скажи ей, пусть публикует, — повторяет он. Шейн на мгновение медлит, затем бормочет: — Ладно, хорошо. Только не смотри, я сейчас включу экран, — и достает телефон. ​— Твой экран не может быть ярче этих дурацких больничных ламп. ​— Вообще-то, свет и так приглушен до минимума, — замечает Шейн. Илья моргает, глядя на кажущийся ярким потолок, затем рискует взглянуть на дисплей телефона Шейна и морщится от ослепительного света. — Ой. — Идиот, — ворчит Шейн, хотя голос звучит почти ласково. — Я же просил не смотреть. Он что-то печатает, пока Илья лежит с закрытыми глазами, затем убирает телефон, пытаясь подавить очередной зевок. — Люблю тебя, — шепчет он в здоровое плечо Ильи, уютно устраиваясь рядом. — И я тебя, моя любовь, — отвечает Илья, но, судя по ровному дыханию Шейна, тот уже крепко спит. ☆★☆ — Я хочу, чтобы все знали, что я делаю это под принуждением, — объявляет Хейден, свирепо глядя на Илью, а затем бормочет: — Господи, тебе обязательно писать так крупно? Илья делает вид, что слишком занят выведением второй буквы «О» в фамилии РОЗАНОВ на гипсе перед собой, чтобы отвечать. Это правда: его имя занимает приличную часть места на запястье Хейдена, но в оправдание Ильи — писать на стекловолокне гораздо труднее, чем кажется. К тому же, этот неоново-розовый цвет просто выжигает глаза. Интересно, смотреть на неон с сотрясением так же вредно, как на экраны? Яркость уж точно сопоставимая. — Почему ты под платьем? — спрашивает Руби из другого конца гостиной Шейна. (Прим. пер.: игра слов duress — принуждение и dress — платье). — Не под платьем. Под принуждением. Это когда кто-то не хочет... Амбер, положи это немедленно! — вскрикивает Хейден. Илья косится в сторону и как раз вовремя замечает Амбер, которая ковыляет в комнату, в одной руке опасно сжимая стеклянную скульптуру, а в другой — свою бутылочку. — Джеки? Джеки! Амбер стащила один из трофеев Шейна! — Хейден в панике ищет глазами жену. Это почти трогательно: несмотря на панику, он умудряется держать руку неподвижно, чтобы Илья мог закончить подпись. Ну, это было бы трогательно, будь на его месте кто-то другой, а не Хейден. Раз это Хейден, Илья пользуется его замешательством, чтобы добавить еще несколько ключевых штрихов к своему шедевру. — Всё нормально, Хейд, — говорит Шейн, подходя и вставая за спиной Ильи у дивана, пока Джеки забирает трофей из цепких пальчиков расплакавшейся Амбер. — Это просто старая награда еще из юниорки. Джеки фыркает, рассматривая приз: — О, ты имеешь в виду ту самую награду «Самый ценный игрок плей-офф юниорской лиги»? — Господи, Шейн, — возмущается Хейден. — Ты хоть знаешь, сколько детей пошли бы на преступление ради такой штуки? Словно в подтверждение его слов, Амбер тянется к трофею, сжимая и разжимая маленькие кулачки: — Хочу! Хочу! — Что? — Илья усмехается, глядя на Хейдена. — Завидно, что у тебя такой нет? Могу как-нибудь дать свою напрокат. — Заткнись, придурок, — ворчит Хейден. — Ты уже закончил? — Да, — объявляет Илья, с шиком захлопывая колпачок маркера и откладывая его на журнальный столик. Ему приходится зажмуриться: пульсация в висках усилилась после попытки сосредоточиться. «Оно того стоило», — думает он, рассматривая гипс Хейдена. Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы заметить? Прежде чем у Хейдена появляется шанс изучить результат, Амбер разражается рыданиями во всю мощь своих легких. Илья понимает, что у него есть как минимум еще минута, прежде чем придется расхлебывать последствия. — Всё хорошо, солнышко, — говорит Хейден, поднимаясь с дивана и подхватывая дочь здоровой рукой. Когда она прячет лицо на плече отца, Илья не может не порадоваться снижению уровня шума. Обычно он обожает, когда дети Хейдена рядом. Они забавные, энергичные и такие милые, что это почти больно. Очевидно, большая часть генетики им досталась от Джеки. К сожалению, прошло всего четыре дня с момента удара и два — с тех пор, как его выписали из больницы. Его мозг определенно всё еще страдает от последствий болтанки внутри черепа, и шумный хаос четверых маленьких Пайков в гулкой гостиной Шейна — это, пожалуй, немного больше, чем он способен вынести. — Дядя Илья, ты в порядке? Илья открывает глаза (и когда он успел их закрыть?) и улыбается Артуру, который хмурится, прижимая к себе плюшевого аллигатора. — Да, я в порядке, — заверяет Илья самого тихого из детей Пайков. Илья никогда не умел понимать Артура так же хорошо, как девочек, но его серьезное выражение лица иногда напоминает Шейна, так что можно с уверенностью сказать: к этому малышу он питает особую слабость. — Просто голова немного болит. — Вот, — говорит Артур, протягивая ему свою плюшевую игрушку. — Обними Чомпи. Тебе станет лучше. Что-то в груди Ильи разливается теплом, когда мальчик вкладывает свое главное сокровище ему в руки. Илья бережно принимает его, баюкая затисканную игрушку в руках, а затем слегка сжимает ее. — Ах, — вздыхает он, всё еще обнимая мягкого аллигатора, — Чомпи просто творит чудеса. Мне уже лучше. И это чистая правда. Головная боль никуда не делась, но зацикливаться на ней, глядя на этого очаровательного ребенка, просто невозможно. Он медленно разжимает объятия. — Спасибо, доктор Артур. — Я не доктор, — очень серьезно заявляет Артур. — Тогда, может, медбрат? — предполагает Илья. — Нет, — еще суровее отвечает Артур. — Хмм, тогда, может, ты... Шейн, как называется тот, кто выдает таблетки? — Наркодилер? — спрашивает Шейн. — Нет, — фыркает Илья. — В больнице. — А. Фармацевт? — Фармацевт, — соглашается Илья, поднимая Чомпи и внимательно рассматривая игрушку. — Ты даешь хорошее лекарство. — Я просто ребенок, — говорит Артур, и Илья не может сдержать улыбку от такой наивной искренности. — Пока что, — соглашается Илья. — Но когда-нибудь, возможно, ты станешь отличным врачом, или медбратом, или фармацевтом. Ты сможешь помочь многим людям. Я уверен. Вместо ожидаемой улыбки Артур склоняет голову набок, сдвинув маленькие бровки: — Возможно, — наконец произносит он. — Спасибо, — снова говорит Илья и протягивает ему Чомпи. Он немного удивляется, когда секунду спустя Артур забирается на диван, крепко обнимает его, а затем забирает аллигатора и уходит прочь. Илья вздыхает, откидываясь на спинку дивана. Ему приходится подавить стон, когда он чувствует, как теплые пальцы скользят по задней стороне его шеи. — Как ты? — спрашивает Шейн. — Хочешь прилечь? — Нет, — отвечает он, что почти правда, и тает от прикосновений своего жениха. — Я... — Ах ты ж мудак! — взвизгивает Хейден. — Банка для мата! — хором кричат Джейд и Шейн, одновременно с Джеки, которая восклицает: «Хейден!» Несмотря на болезненный уровень децибел вокруг, Илья расплывается в ухмылке. — Вы видели, что он написал?! — возмущенно размахивает гипсом Хейден. Здоровой рукой он всё еще прижимает к себе Амбер. Видимо, он более спортивный, чем Илья думал. Джеки хватает его за руку и фиксирует ее так, чтобы текст можно было прочитать. Там, крупными печатными буквами на тыльной стороне запястья Хейдена, красуется надпись: ФАНАТ РОЗАНОВА №1 Шейн вздыхает и слегка скребет ногтями кожу головы Ильи. Если это задумывалось как наказание, то оно с треском провалилось. — Что? — Илья вопросительно вскидывает бровь. — Разве это неправда? — Ты мне даже не нравишься! — протестует Хейден. — Врун, — заявляет Илья. — Ты защищал мою честь. Хейден фыркает: — Я врезал агрессивному гомофобу. Ты тут вообще почти ни при чем. — Но все говорят именно так, — настаивает Илья. — В новостях так сказали. Ногти Шейна предупреждающе впиваются в кожу головы Ильи. — Шейн, я убью твоего парня, — с непроницаемым лицом обещает Хейден. — Жениха, — самодовольно поправляет Илья. — Угх, не напоминай. — Хейден стонет, затем поворачивается к жене, говорит «На» и всучивает ей Амбер. Тот факт, что Джеки откровенно смеется, вероятно, нисколько не способствует охлаждению его гнева. Он хватает маркер с журнального столика и зубами снимает колпачок. — Ты что делаешь? — требует ответа Илья. Хейден одаривает его стальным взглядом, неуклюже зажимая маркер в левой руке. — Нет, ты всё испортишь! — Отлично! — рычит Хейден, яростно зачеркивая слова Ильи. Затем он хмурится от концентрации, начиная выводить что-то новое. Шейн наклоняется вперед. — Тебе обязательно всё время его доводить? — шепчет он Илье на ухо. — Ан-та-го... что? — переспрашивает Илья. (Прим. пер.: в оригинале Шейн использует слово antagonize). — Что это за слово? Слишком длинное слово, а у меня мозг болит. Шейн закатывает глаза: — Тебе обязательно постоянно задирать Хейдена? — Ему не стоило бы так легко поддаваться, — бессовестно отвечает Илья. — И так весело. Мне нравятся его смешные возмущенные визги. Шейн фыркает: — Не будь таким засранцем. Он мой лучший друг. — Готово! — с триумфом в голосе заявляет Хейден, размахивая гипсом перед носом Ильи. Его правки выглядят неряшливо, но читаемо, и теперь послание гласит: РОЗАНОВ ▇▇▇ МуДак — Видишь, — Илья поворачивается к Шейну. — Он задирает меня в ответ. — Нет, — Джеки качает головой, бросив взгляд на гипс. — Абсолютно точно нет. — Но ведь это правда! — настаивает Хейден. — Он мудак. Вместо того чтобы спорить с мужем, Джеки просто прищуривается: — Ты не будешь ходить по нашему дому, рядом с нашими детьми, с этой надписью на руке. — Ладно, — обреченно бормочет Хейден, снова берясь за маркер и принимаясь за работу. Через минуту он спрашивает: — Так лучше? Исправленная надпись гласит: РОЗАНОВ ▇▇▇ ▇▇▇ ПлОхОй ПаРень Шейн тихонько смеется, а Джеки одаривает мужа скептическим взглядом. Тем временем Илья прижимает кулаки к груди, скорчив гримасу боли. — Нож в спину от моего личного защитника! — драматично стонет он. — Я раздавлен! Предан! — Тебе снова нужен Чомпи, дядя Илья? — спрашивает Артур, с тревогой наморщив личико. — О боже мой, — стонет Хейден. — Почему никто не на моей стороне? — Потому что дядя Илья — самый лучший, — кричит Руби с другого конца комнаты. — Так, детишки, — вмешивается Джеки, когда Хейден возмущенно разворачивается к дочери. — Как бы весело нам ни было, думаю, на сегодня с меня хватит перепалок. Спасибо, что приняли нас, ребята, — она кивает Шейну и Илье, и с поразительной эффективностью собирает вещи, после чего выпроваживает свою стайку детей и всё еще ворчащего мужа за дверь. — Джеки просто потрясающая, — произносит Илья, когда в доме снова воцаряется блаженная тишина. — Да, — соглашается Шейн, прислоняясь бедром к подлокотнику дивана рядом с Ильей; на его губах играет легкая улыбка. — Как Хейдену вообще удалось на ней жениться? Шейн фыркает: — Что, завидуешь? — Нет, — тут же отзывается Илья. — С чего бы мне завидовать Хейдену, когда у меня есть ты? Он обвивает здоровой рукой талию Шейна и дергает его на себя. — Осторожнее! — вскрикивает Шейн, заваливаясь набок и отчаянно пытаясь не опереться ни на одно из мест, где у Ильи всё еще болит. А таких мест много, и Илья на секунду жалеет о своей опрометчивости, когда шея и плечо возмущенно отзываются болью на резкое движение. Но когда в результате его горячий жених оказывается у него на коленях, похожий на испуганного кота, сожаления быстро улетучиваются. — Господи, — бормочет Шейн. — Только не покалечься. Ты меня до седых волос доведешь. — Хмм. — Илья тянет Шейна на себя, устраивая его конечности в более удобную позу, не задевающую больные места. Шейн поддается легко, послушно перемещаясь, несмотря на тревожную морщинку между бровями. — Думаю, это было бы сексуально. Солидно. — Он запускает пальцы здоровой руки в темные волосы Шейна. — Может, мне стоит почаще трепать тебе нервы. — Пожалуйста, не надо, — говорит Шейн; он улыбается, но глаза остаются серьезными. Он проводит пальцем по всё еще болезненному синяку на левой щеке Ильи. — Если ты так хочешь, чтобы я поседел пораньше, я могу просто покраситься, ладно? Только постарайся больше не калечиться. — Хорошо, возлюбленный, — мягко отзывается Илья, крепко прижимая его к себе. — Я постараюсь. ☆★☆ Илья знает протоколы при сотрясении мозга. Это, как сказали бы его американские товарищи по команде, не первое его родео. Он знает, что должен дать отдых и телу, и разуму. Никаких физических нагрузок, никаких лишних размышлений, никаких экранов. К несчастью, его текущее сотрясение сопровождается особой чувствительностью к свету, поэтому и врачи, и Шейн строжайшим образом следят за соблюдением пункта про «никакие экраны». Но чего ни врачи, ни Шейн не учли, так это того факта, что Илья может буквально умереть от любопытства, если не посмотрит тот самый отрывок с ESPN, который уже видел весь остальной мир. Поэтому, вместо того чтобы спать на диване с маской на глазах, как ему и положено, Илья пялится в телефон, стащенный из прикроватной тумбочки Шейна, пока тот был в душе. Он листает список контактов, щурясь, несмотря на убавленную до минимума яркость экрана. Найдя номер Харриса, он издает победный звук и нажимает на вызов. — Илья! Илья морщится и поспешно убавляет громкость на телефоне. — Привет, Харрис, — отвечает он, улыбаясь, несмотря на легкий звон в ушах. Ничего не может с собой поделать. Эсэмэмщик «Кентавров» — это буквально ходячий лучик солнца. — Как ты себя чувствуешь? Как голова? — Всё еще на плечах, — тихо отзывается Илья. Он слышит, как Шейн чем-то шуршит наверху, и совершенно не хочет, чтобы тот узнал, что он разговаривает по телефону. — Рад это слышать, — отвечает Харрис. — Как проходит восстановление? Я слышал, ты выбыл как минимум на три недели? — Хмм. — Илья хмурится. — Возможно. Но послушай, мне нужна услуга. — Конечно. Хочешь, чтобы к тебе привезли Хирона? — Да, — не раздумывая отвечает Илья. Хирон, официальный пес команды «Сентаурс», в сердце Ильи уступает по значимости только Шейну. А затем он вспоминает, зачем звонил. — А, в смысле, да, но мне нужна другая услуга. — Хорошо, какая? — У тебя есть ссылка на тот репортаж ESPN с моей травмой? — Конечно. Она сейчас везде. Ты же умеешь пользоваться Гуглом, да? — Умею. Но там слишком много дурацких сайтов с чьим-то субъективным мнением и комментариями зевак. Мне нужна только сама трансляция со словами Холландера. Кажется, это показывали по ESPN. — Ладно, ты уверен, что хочешь это посмотреть? — в голосе Харриса звучит несвойственная ему нерешительность. — Это был довольно жесткий удар. — Уверен. Он хочет знать, что видел мир. Что они слышали. Что сказал Шейн в те моменты, когда он лежал на льду. — Окей. Дай мне секунду, найду ссылку... Оригинальная трансляция шла по каналу «Вояжерс», а потом ESPN пустили этот фрагмент в повторе, так что... Нет, Хирон, фу! Слезь! За внезапно паническим голосом Харриса следует громкий стук, испуганное ругательство, а затем звук беспомощного смеха. Илья на мгновение отодвигает телефон от уха, чтобы убавить громкость еще на пару делений. — Всё в порядке? — спрашивает он, осторожно прижимая трубку обратно. — Да, прости. Трой только что пришел, и Хирон немного перевозбудился. Он еще не до конца разобрался, как работает гравитация. — Гравитация — штука сложная, — соглашается Илья с глубоким пониманием человека, который зарабатывает на жизнь тем, что привязывает к ногам лезвия и бегает по льду. — Передавай Барретту привет. — Обязательно. Я только что скинул тебе ссылку. — Получил, — говорит Илья, когда телефон вибрирует в ладони. — Погоди, а тебе вообще можно что-то смотреть? Разве это не противоречит протоколу при сотрясениях или типа того? — Всё нормально, — врет Илья. — Спасибо! Он вешает трубку прежде, чем Харрис успевает сказать что-то еще: отчасти чтобы избежать дальнейших расспросов, а отчасти потому, что слышит, как Шейн спускается по лестнице. Он прячет телефон под декоративную диванную подушку и откидывается на спинку, закрывая глаза и притворяясь спящим. Шаги Шейна приближаются к дивану, затем мягкая рука ложится ему на челюсть, а большой палец гладит по щеке. — Эй, — тихо зовет Шейн. — Как ты тут? — М-м-м, нормально. — Илья льнет к ладони Шейна, приоткрывая глаза. — Я сгоняю в магазин за продуктами. Тебе взять чего-нибудь? — Шоколад, — тут же отвечает Илья. — И чизкейк. И пачку луковых колец. — Гадость какая, — кривится Шейн, но затем его взгляд на мгновение задерживается на синяке на щеке Ильи, и лицо смягчается. — Ладно. А что-нибудь с реальной пищевой ценностью, чтобы всё это запить, хочешь? — Нет. — Илья ухмыляется. — У тебя тут и так достаточно кроличьей еды. От цинги я не умру. Шейн издает удивленный смешок: — Откуда ты вообще знаешь это слово? — Пару недель назад показывали документалку про пиратов, — объясняет он. — Я смотрел. Пираты — это круто. — Ты невыносим, — выносит вердикт Шейн. — Всё, я поехал. Тебе точно ничего не нужно перед моим уходом? — Нет. Я в порядке. — Хорошо. Я скоро вернусь. Илья слышит, как открывается и закрывается входная дверь, а затем — звук отъезжающей с подъездной дорожки машины Шейна. Убедившись, что Шейн уехал, он достает телефон из-под декоративной подушки, открывает сообщение от Харриса и кликает по ссылке. Видео длится всего четыре минуты и двадцать семь секунд. Меньше пяти минут. Неужели именно столько времени требуется, чтобы пустить жизнь под откос? Илье не следовало бы удивляться. В конце концов, в первый раз, чтобы полностью изменить траекторию его жизни, потребовалось всего несколько ударов сердца, теплое рукопожатие и россыпь прекрасных веснушек. Он нажимает на «Play». Видео начинается в студии новостей ESPN, где трое привычных ведущих сидят за длинным светящимся столом. Звучит знакомая заставка, вокруг них кружится графика, прежде чем камера берет крупным планом Тобиаса Гринвелла, бывшего защитника из Сан-Хосе. — Что ж, Тед, сегодня в хоккейном мире есть шокирующие новости, — говорит Гринвелл. — И не говори. И речь сейчас не о победе Баффало над Адмиралс этим утром, какой бы поразительной она ни была. Все трое мужчин смеются. — Нет, эта новость куда более удивительная, не так ли, Роб? — Безусловно. Честно говоря, не уверен, что нам вообще кто-то поверит, пока они не увидят всё своими глазами. Так что давайте просто посмотрим фрагмент сегодняшнего матча в Монреале. Видео начинается с середины игрового эпизода, под комментарии бессменного голоса Монреаля, Тома Митчелла. — Холландер протаскивает шайбу глубоко в зону «Сентаурс», — говорит Митчелл, пока Илья наблюдает, как его уменьшенная копия преследует Шейна и впечатывает его в борт. — Борьба за воротами «Сентаурс». Шайба у Холландера, но Розанов висит на нем, жестко работая клюшкой, не давая ему ни секунды передышки. Илья издает тихий смешок. Будут ли комментаторы теперь осторожнее с подобными двусмысленными фразочками, зная о них с Шейном? Он надеется, что нет. — И Розанов выцарапывает шайбу, отдавая пас на Хааса, — вступает второй комментатор, Дэнни Хиггинс. — Они летят через всю площадку. Хаас пасует на Розанова, и... Даже зная, что сейчас произойдет, Илья морщится в момент удара. Он смотрит, как сталкиваются их тела, видит ту самую секунду, когда чистый силовой прием превращается в грязный, видит, как клюшка Уилсона взмывает вверх и прилетает ему прямо в лицо. Илья летит кубарем, инерция несет его тело по воздуху, и какая-то часть его заново переживает это: невесомость, ослепляющую боль в щеке. А затем он рушится на лед головой вниз. — Оуч! — встревает Митчелл. — Жесткий хит от Уилсона. Розанов на льду и не двигается. — У нас потасовка в углу площадки. Похоже, Дейкстра и Барретт решили оспорить такое грубое обращение с их капитаном. Уилсон на льду, но Комо присоединяется к драке. Камера берет крупным планом драку: тела в черно-красном сшибаются с телами в синем. Илья и Шейн вообще не попадают в кадр. — Знаете, этот удар выглядел почти как что-то личное. Интересно, есть ли между этими двумя какая-то вражда? Илья фыркает. — Возможно, — отвечает Митчелл. — Уилсон ведь играл за Бостон до того, как его обменяли в Монреаль. А значит, Розанов был его капитаном несколько лет. В Бостоне Уилсон на него чуть ли не молился, таскаясь за ним по клубам, как бездомный щенок в надежде на объедки. Насколько помнил Илья, единственное, что он сделал такого, что могло взбесить Уилсона, — это ушел из Бостона в Оттаву. — Что ж, в любом случае, у лайнсменов сейчас будет полно работы. Кажется, тут сцепились обе команды в полном составе. — Не в полном. А что делает Холландер? — спрашивает Митчелл. Ракурс камеры меняется, и там, в центре площадки, Шейн стоит на коленях рядом с Ильей, держа его за руку. — Похоже, он проверяет состояние Розанова, который, кажется, по крайней мере, начал немного шевелиться. Медицинская бригада уже выехала на лед с носилками. — Скажу тебе, Дэнни, эти парни могут жестко биться на льду, но как же здорово видеть, что их соперничество не мешает спортивному благородству. Илье хочется смеяться. Плакать. Кричать. Как эти идиоты могут не видеть правды? Шейн белый как полотно, и даже на крошечном экране телефона, щурясь от бликов, Илья видит крупную дрожь, бьющую его тело. — Верно. Такой уровень уважения одного великого игрока к другому действительно заслуживает аплодисментов. Судья подъезжает к Шейну со спины и кладет руку ему на плечо, пока медики окружают лежащего Илью. — Похоже, лайнсмен просит Холландера вернуться на скамейку, но, кажется, возникла какая-то заминка... — Воу! — перебивает Хиггинс. — Это что, Пайк бросился на Уилсона? Камера снова меняет ракурс, и внезапно в центре экрана оказывается Хейден; его лицо искажено звериным оскалом чистой ярости, когда он бросается на куда более крупного Уилсона. Уилсон выглядит абсолютно ошарашенным на полсекунды, прежде чем кулак Хейдена достигает цели. — Это он! — кричит Митчелл. — Он скинул краги. Пайк дерется с собственным товарищем по команде! Ярость Хейдена, похоже, с лихвой компенсирует разницу в габаритах. Он успевает нанести три мощных удара и сбивает с Уилсона шлем, прежде чем здоровяк-защитник успевает среагировать. К тому моменту, как здоровяк вскидывает руку, чтобы отбиться от ударов, на костяшках Хейдена и на зубах Уилсона уже блестит кровь. — Ну, такое не каждый день увидишь! — В голосе Хиггинса звучат одновременно ужас и полный восторг. — И не говори. Жестокой драки между игроками «Вояжерс» в моем бинго на этот сезон точно не было. — Митчелл от души смеется. — Лайнсмены пытаются их разнять, но обе команды снова сваливаются в кучу. Я не видел подобной драки с тех пор, как... ну, если учесть, что Пайк избивает собственного одноклубника, я вообще никогда не видел подобной драки. Несколько мгновений комментаторы молча наблюдают за царящим на льду хаосом. Эван, Трой и Хейден лупят Уилсона, пока Комо и судьи пытаются их растащить. Джей-Джей одной рукой борется с Холмбергом, а второй пытается отбиться от Луки. — Сегодня на льду определенно кипят нешуточные страсти. Интересно, что... — Том, — перебивает Хиггинс. — А что там происходит с Розановым и Холландером? Камера возвращается в центр площадки. Илью уже пристегнули к носилкам, а Шейн всё еще сжимает его руку. — Медицинская бригада увозит Розанова со льда, а Холландер... — Митчелл запинается, явно пытаясь осмыслить то, что видит. — Кажется, он держит Розанова за руку. Они покидают лед вместе. Повисает долгая пауза, пока камера следит за движением носилок. Кадр снова переключается на комментаторскую будку, где Митчелл и Хиггинс смотрят друг на друга с отвисшими челюстями. Митчелл приходит в себя первым, усиленно моргая и прочищая горло: — Что ж, — начинает он, делает паузу и снова моргает. — Честно говоря, я даже не знаю, как это расценивать. У нас не прошла еще и половина матча, а капитаны обеих команд только что покинули лед. — Я понимаю, почему ушел Розанов. Любому, кто попадет под такой сильный удар, понадобится медицинская помощь. Но Холландер? — И давайте не будем забывать, что Хейден Пайк только что устроил ядерный взрыв в драке с собственным товарищем по команде. Обычно он довольно сдержанный парень. По всем отзывам, он скорее миротворец, чем задира. Как думаешь, что вывело его из себя? — Должна была быть причина. Ты видел выражение его лица? Это явно не какая-то мелкая ссора. — Однозначно нет, — соглашается Митчелл, затем замолкает на мгновение, прижимая руку к наушнику. — Погодите. Да, мне подсказывают, что у нас есть кадры, которые могут кое-что прояснить. На Холландере сегодня микрофон для нашей рубрики «Монреаль с микрофоном», и, да, мне говорят, что у нашей команды готов фрагмент записи этого инцидента. Давайте посмотрим и узнаем, что же стало причиной всего этого хаоса. Качество звука резко меняется, когда на экране снова появляется лед. На этот раз в фокусе только центр площадки, где лежит неподвижное тело Ильи. Илья слышит скрежет коньков и глухой стук коленей о лед, когда видео показывает Шейна, тормозящего рядом с его распростертой фигурой. — Илья? Илья тяжело сглатывает, слыша голос Шейна. Скорее даже судорожный вздох, чем голос. Тонкий и надломленный. Страх Шейна в этот момент кажется чем-то осязаемым, и Илья впервые задумывается о том, действительно ли он хочет это смотреть. — Шейн? Его собственный голос звучит ничуть не лучше. Наполненный болью стон; тело на экране перекатывается к Шейну — к утешению и безопасности, которые тот предлагает. Где-то на заднем плане вспыхивают звуки потасовки. Илья слышит, как Эван орет: «Ах ты ж мудак! Какого хрена это было?!» — Я здесь, — отвечает Шейн. — Шейн? — Илья смотрит, как его экранный двойник расфокусированно оглядывается и пытается приподнять руку. — Что случилось? Шейн скидывает краги и берет Илью за руку: — Ты попал под жесткий силовой. Перелетел через него и рухнул на лед головой. Ты как? Шум потасовки позади них нарастает. Илья слышит рваный скрежет коньков по льду, несколько глухих ударов о борта и поток ругательств, когда к Шейну подъезжают один из судей и медицинская бригада. — Холландер, вернись на скамейку, — требует судья. Веснушки Шейна резко выделяются на фоне бескровных щек, когда он упрямо продолжает сидеть, отказываясь двигаться с места. Внезапно откуда-то с заднего плана Илья слышит голос Уилсона: «А, Господи, Розанов что, тоже гребаный пидор? Пожалуй, я рад, что никогда не оставлял его наедине со своими детьми». — Холландер, отойди, — говорит судья, и одновременно с этим раздается крик Хейдена: «Ах ты кусок дерьма!», после чего звуки драки и гул трибун вспыхивают с новой силой. — Я не могу. Я... — Шейн давится воздухом, и теперь Илья дрожит, глядя на это; телефон ходит ходуном в его дрожащих пальцах. Он видит страх на лице Шейна, видит, как тот съеживается, когда судья кладет руку ему на плечо и пытается сдвинуть его силой. — Тебе нужно вернуться на скамейку, Холландер, — повторяет судья. — Им нужно забрать Розанова в больницу. — Я должен поехать с ним, — произносит Шейн, чей голос теперь едва различим сквозь хаос за его спиной. — Поехать с ним? — Не уходи, — слышит Илья свой собственный слабый и растерянный голос. И он живо это вспоминает: свой повторяющийся сон о том, как мама навещает его, пока он балансирует на грани сознания. Ее прекрасное лицо, тающее в ослепительном свете аренных ламп над его головой. — Я хочу познакомить вас с Шейном. Не уходи. Судья всё еще говорит с Шейном, всё еще пытается убедить его отойти от Ильи, но Илья едва слышит это сквозь шум крови в ушах. Он еле различает экран сквозь стоящие в глазах слезы. Именно голос Шейна возвращает его к реальности, когда тот говорит: — Я должен поехать с ним. Илья смахивает слезы в тот момент, когда новый голос — одной из девушек-медиков — произносит: — Прошу прощения, сэр, чтобы поехать с ним, вы должны быть членом семьи. А затем Шейн поднимает голову и встречается взглядом с медиком. Илья видит тот самый момент, когда Шейн принимает решение. Его плечи расправляются, а челюсть упрямо сжимается. И тогда Шейн — бдительно оберегающий свою частную жизнь, хронически тревожный Шейн — произносит: — Он мой жених. Кто-то смеется. Судья говорит: — Это не смешно. На скамейку, или получишь дисциплинарный штраф. — Я не шучу, — отвечает Шейн, и его голос звучит ровно, полнясь непоколебимой уверенностью. И Илья знает, он знает, что Шейн сейчас буквально смотрит в лицо одному из своих худших кошмаров. Угроза публичного разоблачения отравляла их отношения больше десяти лет. Илья видел это вживую, когда их застукали в коттедже: видел, как Шейн мерил шагами комнату, сокрушался и дрожал даже в безопасности собственного дома. Но здесь, на глазах у тысяч зрителей на трибунах и телеаудитории, Шейн непоколебим как скала. Сердце Ильи сжимается от нежности при взгляде на своего смелого, прекрасного мужчину. — Я люблю его, — говорит Шейн, и эти слова бьют Илью точно так же, как в тот первый раз, когда Шейн произнес их, укрывшись в своем доме, в своей постели в коттедже. Тогда их было только двое, и Илья чувствовал себя одновременно выпотрошенным и бесконечно любимым, когда Шейн перебрался через стены, возведенные Ильей вокруг своей самой мягкой и уязвимой стороны, забрался внутрь и заключил его в теплые объятия. — Мы женимся. Грудь Ильи сейчас, кажется, вот-вот разорвется от нежности, гордости и восхищения. Какое же это чудо — быть любимым этим человеком. На экране Шейн выуживает свою цепочку из-под джерси, и судья в замешательстве переводит взгляд с кольца, которое он держит, на кольцо на груди Ильи. Илья слышит, как его собственный одурманенный голос снова зовет: «Шейн?», и видит, как упрямая решимость на лице Шейна вновь сменяется тревогой. — Я здесь, — говорит Шейн, пока выражение лица судьи плавно переходит от замешательства к чему-то похожему на сочувствие. — Нам нужно убрать его со льда. Если бы вы могли отпустить его всего на секунду... — просит медик, и Шейн наконец разжимает руку, с каменным лицом наблюдая, как Илью перекладывают на носилки. Как только Илью пристегивают, Шейн подъезжает ближе, без колебаний снова беря его за руку. Когда медики увозят носилки со льда, Шейн идет прямо рядом с ним. — Знаешь, — произносит Митчелл, когда видео возвращается в комментаторскую будку, — кажется, мне придется нарисовать себе новое бинго на этот сезон. Илья ставит видео на паузу. Там остался еще кусок, но ему не нужно смотреть, как говорящие головы препарируют то, что, по их мнению, они увидели. Илья знает, что произошло; знает, какого мужество потребовалось Шейну, чтобы сделать то, что он сделал, и сказать то, что он сказал. Ему не нужно, чтобы кто-то другой анализировал это за него. Вместо этого он тянет ползунок прогресса назад, пока решительное лицо Шейна не заполняет экран, а затем нажимает «Play». — Я не шучу. Я люблю его. Мы женимся. Так мало слов, в которых так много смысла. Он снова перематывает назад. — Я не шучу. Я люблю его. Мы женимся. И снова. — Я не шучу. Я люблю его. Мы женимся. И снова. ☆★☆ Когда полчаса спустя машина Шейна заезжает на подъездную дорожку, Илья действительно лежит с закрытыми глазами, как ему и предписано. Голова раскалывается, но он понятия не имеет, что тому виной — свет экрана или эмоциональные качели. — Я вернулся, — сообщает очевидное Шейн, толкая дверь и входя в дом с пакетами в обеих руках. — Ты купил луковые кольца? — с неподдельным интересом спрашивает Илья, приподнимаясь на локтях и выглядывая из-за спинки дивана. — Да, — отвечает Шейн. — И шоколад, и чизкейк тоже. — Ты меня балуешь, — говорит Илья. Затем он замечает выражение лица Шейна, напряженную челюсть и морщинку между бровями, и спрашивает: — Всё в порядке? — Да. В магазине было... интересно. Я как-то позабыл, понимаешь? Что теперь люди знают. Желудок Ильи сжимается. Он был так поглощен просмотром видео, что даже не задумался о том, что Шейн покидает безопасную гавань их дома, чтобы встретиться лицом к лицу с бушующим снаружи водоворотом осуждения и общественного мнения. — Ты в порядке? — допытывается он, окидывая Шейна взглядом в поисках признаков... он даже не уверен, чего именно. Драки? Шейн выглядит нормально, может, немного напряженно, но Илья знает: слова могут ранить гораздо сильнее кулаков, не оставляя при этом никаких физических следов. — Что случилось? — Ничего. В смысле, ничего серьезного. Я поймал на себе парочку взглядов, — говорит Шейн, проходя на кухню и ставя пакеты с продуктами на стол. То, как он произносит слово «взглядов», дает Илье понять, что они были отнюдь не дружелюбными, и Илья почти физически ощущает исходящий от него дискомфорт. Шейн терпит публичную сторону жизни звезды, чтобы иметь возможность играть в спорт, который он любит, но он никогда не упивался этим так, как некоторые знакомые Ильи. А теперь, из-за Ильи, это внимание возрастет в геометрической прогрессии. — А в магазине была пара в наших джерси, — говорит Шейн, открывая холодильник и принимаясь раскладывать продукты. Илья моргает. — Правда? — Да. Жена была в твоем, а муж — в моем. Они держались за руки. Это было так мило, и они, э-э... Они заметили, что я на них пялюсь, подошли и... Илья задерживает дыхание. — Они поздравили меня. Нас. И они сказали... — Он замолкает с чизкейком Ильи в руках и сглатывает. — Они сказали «спасибо». Наверное, они всегда болели за разные команды, а теперь у них есть за кого болеть вместе. — Иди сюда, — требует Илья, внезапно отчаянно желая прикоснуться к нему. Шейн улыбается, задвигает чизкейк в холодильник и закрывает дверцу, прежде чем подойти и присоединиться к Илье на диване. Илья тут же хватает его, обвивая руками ребра Шейна и притягивая вплотную к себе. Будь его воля, он бы никогда его не отпустил. ☆★☆ Позже Илья дожидается, пока Шейн на кухне займется приготовлением своего мерзкого предтренировочного протеинового смузи, чтобы вытащить телефон из-под диванных подушек, куда он спрятал его ранее. Он открывает чат, в который заглядывает крайне редко. «Спасибо», — печатает он и нажимает «отправить». Требуется всего секунда, прежде чем контакт «Бесячий муж Джеки» отвечает: «За что?» «Я посмотрел видео». Он не уточняет, какое именно. В этом нет нужды. В этот раз Хейдену требуется чуть больше времени на ответ. Три точки появляются, исчезают и появляются снова, прежде чем приходит сообщение: «Уилсон получил дисквалификацию на две игры. В четверг он уже вернется в раздевалку». Илья стискивает зубы. Ему не следовало бы удивляться. Он знает, как работает лига: что она решает наказывать, а на что закрывает глаза. Он опускает веки и издает долгий, усталый выдох. — Ты в порядке? — кричит Шейн из кухни. И как он вообще услышал его сквозь шум блендера, нута и клетчатки? — В норме! — кричит Илья в ответ. — Тебе что-нибудь нужно? «Да, — думает Илья. — Мне нужно, чтобы мир проснулся, перестал быть таким слепым и закоснелым, начал праздновать любовь, а не потворствовать ненависти». — Нет, — произносит он вслух. — Я в порядке. Просто устал. — В каком-то смысле это чистая правда. Он опускает взгляд на телефон и набирает: «Ты врежешь ему еще раз?» В этот раз ответ Хейдена приходит почти мгновенно: «Может быть». Три точки тут же появляются снова, и Илья едва сдерживается, чтобы не расхохотаться в голос, читая: «С гипсом это может выйти чуточку эффективнее». «Будет ли это считаться вооруженным нападением? — быстро парирует он. — Шейн будет по тебе скучать, если ты сядешь в тюрьму». «Шейн навещал бы меня в тюрьме». «Тоже верно. В любом случае, ни одни присяжные меня не осудят, как только познакомятся с этим мудаком». Илья бы очень хотел, чтобы и это было правдой. Он сидит в тишине несколько мгновений, а затем опускает взгляд на телефон, когда экран снова загорается. «Подумал, тебе захочется взглянуть на новое дополнение Руби к моему гипсу. Она нарисовала это, пока я вчера спал». Требуется секунда, чтобы слегка размытое фото неоново-розового гипса Хейдена загрузилось. Первоначальная подпись Ильи всё еще четко видна, наряду с корявыми правками Хейдена, но прямо там, неровным детским почерком, выведены два новых слова. Теперь послание гласит: дядя РОЗАНОВ ▇▇▇ не▇▇▇ ПлОхОй ПаРень Илья смеется, а затем усиленно моргает, борясь с внезапно защипавшими слезами. «Руби — лучшая», — отправляет он. — «Удивлен, что ты еще это не закрасил». «Она невыносима», — тут же возражает Хейден. — «Она спрятала все маркеры 🙄» «Мой герой», — пишет Илья в ответ, затем мешкает всего секунду, прежде чем добавить: «Должно быть, это семейное». — Эй, тебе нельзя переписываться, — делает выговор Шейн, входя в гостиную с мерзким смузи в руке и замечая, что Илья пялится в телефон. — Всё нормально, — отмахивается Илья. — У меня голова болит совсем чуть-чуть. — Если болит — прекращай. — Ладно, — легко соглашается Илья. — Разговор всё равно окончен. — С кем ты переписывался? — А что? — спрашивает Илья. — Чтобы знать, на кого наорать. — С Хейденом, — отвечает Илья, не моргнув глазом сдавая лучшего друга Шейна. Шейн закатывает глаза: — Ну да, конечно. — Я серьезно. Послушай. — Он нажимает на вызов, затем включает громкую связь и держит телефон между ними. Раздается один гудок, а затем Хейден произносит: — Чего тебе надо, Розанов? — Шейн не верит, что мы переписывались. — Чего? — Он спросил, с кем я переписываюсь. Я сказал, что с тобой. Он мне не верит. Так что я звоню за доказательствами. Хейден тяжело вздыхает: — Да, мы переписывались. — Видишь? — говорит Илья. Шейн прищуривается, глядя на телефон: — Ты ведь в курсе, что ему нельзя смотреть в экраны, так? — Что? — Хейден звучит растерянно. — Нет. Прошло уже вроде как пять дней, да? — Предписание врача, — говорит Шейн, бросая на Илью суровый взгляд. — Проклятье, Розанов, — ругается Хейден. — Тебе обязательно было меня подставлять? — Да, — бессовестно признается Илья. — В любом случае, — встревает Шейн, прежде чем они успевают перейти к своей привычной перепалке. — Никаких больше переписок, пока его мозг не придет в норму. — Его мозг никогда не был в норме, — бормочет Хейден. — Будь с ним помягче, — просит Шейн. — Да, Хейден. Будь нежен с моим драгоценным мозгом. Никаких больше сообщений. — Ты сам это начал! — возмущенно протестует Хейден. — Теперь ты звучишь как Джейд, — отмечает Илья. — Ну, Джейд обычно говорит правду. Руби — ходячая катастрофа, прямо как ты. Ты огромный мудак, знаешь об этом? — Нет, у меня огромный... — Илья, — предупреждает Шейн. — И на этой прекрасной ноте, — объявляет Хейден, — я вешаю трубку. Хорошего дня, парни. — Пока-пока, Хейден, — напевает Илья, в то время как Шейн говорит: — Пока, Хейд. Экран гаснет, когда звонок обрывается. — Телефон, — выжидающе протягивает руку Шейн. Илья без сопротивления отдает его. В конце концов, он уже увидел всё, что хотел. Но когда Шейн направляется к выходу из комнаты, он окликает его: — Погоди. — Когда Шейн оборачивается, он спрашивает: — Можно мне послушать это еще разок? — Послушать что? — спрашивает Шейн. — Твои слова. На льду. Шейн моргает: — Ты посмотрел видео? — Да. — Боже, — бормочет он. — И зачем ты хотел это посмотреть? Это было ужасно. — Я хотел знать, что произошло. Что ты сказал. — Я бы и сам мог тебе рассказать, если бы ты спросил. Тебе правда не стоит смотреть на такой яркий свет. Врач же сказал... — Знаю, — признается Илья. — И я не буду смотреть. Просто хочу еще раз услышать, как твой голос произносит это. Шейн моргает: — Произносит что? — То, что ты сказал на льду перед всеми этими людьми. Что ты меня любишь. Что мы поженимся. — Идиот, — с нежностью говорит Шейн. — Тебе не нужно видео для этого. Я прямо здесь. Я люблю тебя. Мы поженимся. Илья откидывается на подлокотник дивана. Остается еще много вопросов без ответов, много шокированных и злых людей, которые не поймут ни их самих, ни их отношения. Но есть и пара в Монреале, носящая их джерси, а также друзья и семья, готовые подставить плечо. Он всё еще не уверен, как в долгосрочной перспективе поступят обе их команды, или как всё в итоге обернется, но, по крайней мере, в одном Илья уверен на сто процентов. Вместе они справятся с чем угодно. Он встречается взглядом с Шейном и улыбается: — Я тоже тебя люблю.