Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Февраль тысяча девятьсот шестьдесят шестого года подбросил мне первую осязаемую, исторически точную дату из внешнего мира, совершенно не связанную с каноном скрытой магической Британии. Свой источник информации я выудил из переполненной мусорной урны у массивных дверей булочной — кто-то из утренних посетителей небрежно скомкал и выбросил вчерашний финансовый выпуск. Аккуратно разгладив на своем привычном школьном столе помятые страницы, от которых все еще тянуло едкой типографской краской, я принялся за чтение. Мой взгляд, уже натренированный цепляться за любые цифры и факты, мгновенно выхватил крупный заголовок на третьей полосе. Канцлер казначейства Джеймс Каллаган официально объявлял, что Великобритания окончательно переходит к десятичной денежной системе. Реформа должна была вступить в силу только в феврале семьдесят первого, но правительство давало стране целых пять лет на психологическую и техническую подготовку к неизбежному. Я долго смотрел на этот газетный лист, чувствуя, как внутри запускается холодный, безостановочный механизм калькуляции. Первая мысль, прошившая сознание, была сугубо практической, хищной и лишенной малейшего налета детской наивности. Этот переход неминуемо создаст колоссальную, многолетнюю путаницу. Миллионы людей, выросших в абсурдной парадигме фунтов, шиллингов и пенсов с их громоздкими двенадцатичными дробями, будут мучительно сбиваться при конвертации старых монет в новые. Они будут ошибаться в расчетах у касс, не замечать мелкой подмены, машинально доверять тому, кто выглядит уверенным и считает быстрее. Для человека с быстрой реакцией и гибким умом это открывало потрясающее временное окно возможностей, которым можно будет аккуратно воспользоваться на улицах и в мелких лавках — оперируя небольшими суммами в обменных сделках с растерянными пожилыми людьми. Вторая мысль принесла с собой редкую, горькую иронию. Империи, над которой когда-то не заходило солнце, понадобились столетия упрямства, три разрушительные войны, потеря колоний и несколько жестоких экономических кризисов просто для того, чтобы прийти к базовой десятичной системе счета, которую остальная континентальная Европа использовала уже очень давно. Можно было не сомневаться, что с метрической системой мер и весов эта гротескная история повторится в точности: они обеспечат еще несколько поколений упорного, бессмысленного сопротивления очевидному прогрессу, чтобы в самом конце все равно сдаться. Просто сделают это позже всех остальных. Кажется, это была их фундаментальная национальная черта — сопротивляться до последнего вздоха. К этому времени моя жизнь окончательно разделилась надвое. Два мира сменяли друг друга с неизбежностью массивного маятника. Школа окончательно перешла в режим глухого, предсказуемого фона. Успешно отработанная роль незаметного элемента пейзажа высвободила колоссальный ресурс времени, который я направил на выстраивание собственной инфраструктуры. Моим главным пристанищем стали библиотеки. Школьная, с ее исцарапанным столом у окна, служила лишь удобным промежуточным пунктом. Сюда можно было незаметно нырнуть на большой перемене или во время внезапно освободившегося урока, чтобы торопливо выписывать в самодельный блокнот нужные абзацы из увесистых справочников, которые строгие школьные правила категорически запрещали выносить за пределы здания. Но настоящими операционными базами, моими стратегическими убежищами стали два других места. Первым была так называемая «районная» читальня — старая, чудом уцелевшая с лучших времен Коукворта частная библиотека, созданная когда-то на совместные пожертвования местных жителей и администраций ныне разорившихся фабрик. Вторым — солидная городская библиотека в центре, встречающая редких посетителей выщербленными каменными ступенями и высокими сводчатыми потолками. В оба эти заведения в свое время меня за руку привела Эйлин. Она лично подошла к регистрационным стойкам, стойко игнорируя оценивающие взгляды клерков, и скрипучим казенным пером вписала свое имя в графу поручителя. Эти тихие залы, где воздух густо пах пересохшей бумагой, кисловатым переплетным клеем и въевшейся в деревянные панели половой мастикой, внезапно стали нашей второй по частоте точкой пересечения после дома. Вдали от удушливой обстановки Паучьего тупика и давящего, пропитанного элем присутствия Тобиаса, это общее, почти инстинктивное тяготение к книгам неожиданно сблизило нас, сформировав негласный, не требующий лишних слов пакт. Просторные помещения, напоминающие лабиринты, дарили нам с Эйлин редкое чувство безопасности. Здесь, среди бесконечных стеллажей, мы могли хотя бы ненадолго укрыться от враждебности внешнего мира и обрести иллюзию покоя. Вместе с тем, для Эйлин это была еще и идеальная точка перехвата. Зная мой график, она приходила сюда специально, чтобы тайком меня накормить. Укрывшись за дальними стеллажами, мать торопливо доставала из карманов выцветшего пальто еду и молча всовывала ее мне в руки. И городская, и районная библиотеки оказались единственными местами в сером рабочем городе, где моя аномальность не требовала постоянных объяснений. Не потому, что среди этих пыльных полок внезапно исчезал системный британский снобизм, а потому, что здесь действовала иная, абсолютная иерархия правил. Тишина. Бережное отношение к страницам. Своевременный уход. Я выполнял эти требования безукоризненно, сливаясь с потемневшей деревянной мебелью. Так эти ряды стеллажей превратились в наше подлинное пристанище, где мой абстрактный информационный голод регулярно и жадно утолялся наравне с отчаянным физическим голодом вечно растущего, слабого детского тела. Дома денег хронически не хватало. Это была базовая аксиома, не требующая ежедневных доказательств, пульсирующая в висках вместе с привычным чувством сосущей пустоты в желудке. Ждать милости от судьбы или изменения социального климата было бессмысленно, поэтому я начал методично конвертировать свое время в медяки. Начиналось всё с расклейки объявлений. Местные мелкие торговцы изредка нанимали детей разносить рекламные листовки, и я брался за эту работу с холодной расчетливостью, оптимизируя маршруты для сокращения времени доставки. Вскоре обычный разнос сменился более широким набором поручений: сбегать за товаром в лавку, подержать чужой велосипед, объяснить дорогу заплутавшему приезжему. Я брался за всё, что приносило деньги и не требовало лишних объяснений. К счастью, Британия еще не вступила в эпоху тотальной детской опеки в ее современном понимании: семилетний ребенок, в одиночестве бродящий по улицам в рабочее время и выполняющий мелкие задания, не вызывал немедленного социального вмешательства. Платили жалкие пенсы. Но эти увесистые монеты имели принципиально иную ценность: они были заработаны без посредников и без долгов. Никто не мог их отобрать. Того, что я зарабатывал легально, катастрофически не хватало для поддержания организма, который отчаянно нуждался в топливе для роста. Поэтому воровство вошло в мою жизнь не как романтический протест против общества, а как сухая бухгалтерская необходимость. Начиналось это с Тобиаса. Когда отец возвращался домой в состоянии столь глубокого алкогольного оцепенения, что с гулким грохотом обваливался на диван прямо в верхней одежде, я бесшумно приближался к нему. Запах алкоголя, табака и немытого тела стоял плотным, удушливым облаком. Мои пальцы, маленькие и ловкие, аккуратно скользили в карманы его грубых рабочих брюк. Я вытаскивал ровно столько мелочи, чтобы ее отсутствие можно было легко списать на пьяную щедрость в пабе или дыру в подкладке. Никаких эмоций. Никакой мстительной радости. Исключительно перераспределение ресурса, который в противном случае был бы спущен на очередную пинту. С едой алгоритм был иным. В худшие недели, когда Эйлин лишь молча ставила передо мной тарелку с почти пустыми макаронами или чашку с простым бульоном, я выходил на ночную разведку. Еще в четыре года я составил в уме подробную карту огородов на задних дворах окрестных улиц: я точно знал, где мягкая почва легко отдает мелкую морковь, а где колючие ветки старой яблони свисают достаточно низко для моего роста. Я брал ровно столько, чтобы недостача выглядела как естественная убыль, а не целенаправленный набег. Считал ли я это преступлением в классическом смысле? Мораль — слишком дорогая, почти аристократическая роскошь для того, у кого просвечивают ребра. Земля забивалась под ногти, ночная сырость пробирала до костей, но страх быть пойманным давно отступил перед более древним инстинктом. Голод убивает наверняка. Моральные компромиссы — нет. Все добытые средства оседали вне дома. Мой тайник располагался на пустыре, под третьим расколотым кирпичом у западной стены рухнувшего фундамента, где в герметичной жестяной коробке из-под леденцов постепенно формировался мой бумажный архив. Каждый клетчатый блокнот в нем был разделен на четыре секции, визуально не отличимые друг от друга. Я использовал систему шифрования — смесь условных знаков и сокращений, понятных лишь мне одному. Первая часть была посвящена патентному праву: выписки о сроках приоритета и критических отличиях британского законодательства от американского. Вторая секция содержала историю изобретений, но меня не интересовал технический гений авторов. Я маниакально выискивал зазоры между моментом создания идеи и ее успешной коммерциализацией — те самые временные ямы, в которых гибли первопроходцы. Третий раздел, посвященный деловому праву, давался мне тяжелее всего. Я буквально прорубался сквозь частокол специфической терминологии, заставляя свой детский, быстро утомляющийся мозг усваивать скучные концепции договоров об отчуждении. А четвертая часть вообще не имела названия. Там хранился сжатый хронологический список грядущих событий магловского мира. Даты. Имена. Технологии. В доме в Паучьем тупике мне не принадлежало ничего, даже одежда на мне была чужими обносками. Но эта ржавая жестянка в холодной земле скрывала мой единственный подлинный капитал. Осень тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Мне было почти восемь лет. В тот день я сидел в городской библиотеке за своим давно обжитым столом у окна. За эти два года здесь образовался негласный порядок: немногочисленные посетители читального зала признали это место моим. Никто специально ни с кем не договаривался, просто так сложилось, и другие люди инстинктивно садились за другие столы. Отсюда открывался вид на серую, затянутую тучами улицу. На столе лежала объемистая, потрепанная история британских железных дорог, изданная в конце сороковых. Железные дороги как таковые интересовали меня в последнюю очередь, но библиотечный каталог скупо обещал, что в конце второй главы содержится подробный раздел о сопутствующем транспортном оборудовании и логистической инфраструктуре. Я пролистывал плотные, пожелтевшие страницы, пока не наткнулся на нужный блок в самом центре тома. Именно там мой скользящий по строкам взгляд внезапно споткнулся и замер. Это было всего лишь краткое, почти презрительное упоминание. Автор вскользь перечислял несколько патентных заявок периода двадцатых и пятидесятых годов на багажные чемоданы с прикрепленными к дну колесиками. Упоминались разные, довольно громоздкие конструкции и разные авторы, но финал у всех этих идей был абсолютно идентичным: ни одна из них не получила коммерческого применения. Производители того времени сочли идею нелепой и избыточной. Железная логика эпохи гласила, что увесистые чемоданы носят профессиональные носильщики, а солидные пассажиры не таскают свой багаж самостоятельно, пачкая руки. Патенты истекли за сроком давности, так и оставшись пылиться в архивах как забавный исторический курьез. Я прочитал этот абзац медленно. От начала до конца. Потом вернулся к первому слову и прочитал еще раз, чувствуя, как сердце сбивается с привычного глухого ритма, а ледяные кончики пальцев начинает мелко покалывать. Я отложил книгу, поднял голову и посмотрел в высокое окно. По мокрому асфальту Коукворта тяжело шагала женщина. Она несла в обеих руках по объемной, туго набитой сумке, болезненно согнувшись под их весом, переваливаясь с ноги на ногу и с видимым усилием переставляя стоптанные туфли. Ее лицо было искажено от напряжения. В моей голове, прямо поверх этого безрадостного уличного пейзажа, начал разворачиваться чертеж. Это не было гениальным изобретением с нуля — это было классическое, циничное переизобретение. Конструкция была элементарной, требующей лишь дешевых штампованных деталей: жесткая рама с двумя колесиками в основании и выдвижная телескопическая ручка, которая крепится к стандартному чемодану или изначально интегрируется в его пластиковый корпус. Патенты на все неуклюжие предшествующие варианты уже давно сгорели. Можно было взять любую старую базу, доработать эргономику, изменить центр тяжести и зарегистрировать заново. В этой идее не было ничего принципиально нового. Было лишь идеально выверенное время. На дворе уже почти семидесятые. Гражданская авиация стремительно становилась массовой. Огромные потоки пассажиров начинали таскать свой багаж самостоятельно в бесконечных терминалах. Эпоха услужливых носильщиков с тележками безвозвратно умирала, новые аэропорты строились в расчете на пропускную способность, а не на элитный сервис. Через несколько жалких лет колесики на чемодане превратятся из нелепого курьеза в абсолютную, кричащую необходимость. И кто в здравом уме откажется подобрать то, что буквально валяется в архивной пыли под ногами? Мои руки слегка дрогнули, когда я потянулся к карману за карандашом. Я открыл свой тайный блокнот — к этому времени уже четвертый по счету. Предыдущие исписанные тетради теперь составляли мой личный архив и надежно хранились в просторной жестяной коробке на пустыре. Текущую же, актуальную записную книжку я теперь без особого страха постоянно носил с собой: моя система шифрования стала достаточно сложной, чтобы в случае обнаружения выглядеть для любого взрослого невинными детскими каракулями. В новом блокноте я продолжал вести старые разделы, но добавил к ним чертежи. Я обнаружил, что некоторые конструкции и механизмы гораздо легче обдумывать через схему, чем через текст. Быстрым, жестким штрихом я набросал на чистой странице первый вариант рамы. Зачеркнул. Нарисовал вторую, сместив расположение оси колес для большей устойчивости. Затем третью, детально прорисовывая механизм фиксации выдвижной металлической ручки. Грифель царапал дешевую бумагу, оставляя на ней темные, вдавленные следы. Я сидел над этими набросками долго. Гораздо дольше, чем обычно позволял себе оставаться в одной позе, игнорируя затекающую спину и легкую судорогу в худых икрах. Библиотекарша дважды прошла мимо моего стола, привычно не глядя в мою сторону и лишь мягко переставляя стопки книг на соседних стеллажах. За окном стремительно темнело, серые сумерки заливали улицу, превращая фигурки редких прохожих в черные, размытые тени. Это был переломный момент. Впервые абстрактный, теоретический список возможностей в конце моего блокнота начал мутировать во что-то плотное, материальное и конкретное. Не просто эфемерное обещание «переизобрести что-нибудь нужное в будущем», а именно это. Именно сейчас. Именно с этой конструкцией. Взрослый разум внутри меня прекрасно понимал разницу между ленивым знанием о том, что попаданцы в прошлое всегда делают деньги на чужих патентах, и обжигающим, реальным ощущением того момента, когда под твоими собственными пальцами рождается конкретный, жизнеспособный чертеж. Это был абсолютно классический, избитый шаг, лишенный всякой оригинальности. Я знал это. Но классические шаги потому и назывались классическими, что они безотказно работали. Городская библиотека закрылась, отрезав меня от тишины читального зала массивными дубовыми дверями. На улице уже было совершенно темно — октябрьские вечера в Британии всегда слишком короткие. Мои окоченевшие пальцы мертвой хваткой вцепились в потертую ручку старого школьного портфеля, который приходилось нести обеими руками, прижимая к животу — для моего тонкокостного, вечно недоедающего тела этот вес казался почти неподъемным. Но теперь внутри, между выписанными формулярами и чужими справочниками, лежал спрятанный в обложку блокнот. Главное, что произошло со мной за эти тягучие несколько лет, — это окончательный, бесповоротный переход от животного выживания к систематическому накоплению. Речь шла не только о спрятанных под кирпичом на пустыре пенсах, хотя они были фундаментом этой новой архитектуры. Я накапливал опыт. Знания из пыльных томов, минимальные, но реальные социальные связи вроде молчаливого покровительства близорукой библиотекарши, и, что важнее всего, четкое понимание собственных грядущих шагов. Этот дешевый клетчатый блокнот с первыми неровными чертежами был единственным материальным объектом в этой реальности, который безоговорочно принадлежал только мне. В стылом родительском доме у меня не было ничего своего: тесная комната пропахла чужим прошлым, одежда представляла собой собранные по благотворительным фондам обноски, а еда появлялась на столе лишь в те дни, когда отец не успевал пропить все заработанное. Блокнот стал первым осознанным исключением из этого железного правила нищеты. Страница с набросками чемодана перевела мои планы из категории абстрактных намерений в разряд первого, обеспеченного графиком пункта. Я шел домой по знакомому до последней трещины маршруту. Холодный ветер гнал по сухим тротуарам угольную пыль, но я не обращал на нее внимания, механически переставляя ноги и продолжая анализировать. Резина или пластик? К началу семидесятых годов полимерное производство должно совершить рывок, пластик станет достаточно дешевым и износостойким, чтобы вытеснить тяжелый каучук из массового сегмента. Нужно будет найти патентного поверенного. Разумеется, это задача не для ближайшего года — ни один клерк в здравом уме не станет разговаривать с восьмилетним ребенком с улицы. На это потребуется еще три-четыре года непрерывной, маниакальной подготовки, за которые я должен скопить минимально необходимый капитал и вытянуться хотя бы настолько, чтобы мой возраст перестал быть фактором, вызывающим немедленный вызов полиции. Но обдумывать структуру материалов и узлы креплений можно было уже сейчас. На Паучьей улице сквозь моросящий дождь тускло светились всего три окна. В нашем перекошенном кирпичном доме желтоватым, неровным светом горело только одно. Я повернул ключ в замке с максимальной осторожностью, ловя тот миллиметровый зазор, при котором ржавый механизм не издает предательского скрежета. В прихожей было тихо. Сквозь щель под дверью гостиной доносился хриплый, прерывистый храп Тобиаса, смешанный с застарелым запахом пролитого эля. Я бесшумно опустил портфель у стены и проскользнул на кухню, чтобы налить воды из-под крана. Эйлин не спала. Она сидела в углу у не успевшей остыть плиты, немного ссутулившись, обхватив колени руками, и смотрела куда-то сквозь занавеску на темную улицу. При моем появлении она не повернула головы. Не произнесла ни слова упрека о позднем возвращении, не попыталась изобразить классическую материнскую тревогу, которую предписывали социальные нормы магловского мира. О чем она думала, глядя в эту непроглядную коуквортскую слякоть? Искала ли оправдание собственной слабости или просто ждала, когда алкогольный дурман мужа перейдет в надежную фазу глубокого сна? На деревянном столе, прямо по центру, стояла фаянсовая тарелка, плотно накрытая сверху другой тарелкой для сохранения остатков тепла. В этом не было никаких лишних слов, фальшивых объяснений или попыток выстроить сложную эмоциональную конструкцию. Это была просто тарелка. Порция еды, отвоеванная у пьяного мужа или сэкономленная за счет собственного ужина, оставленная здесь в знак нашего молчаливого, неразрывного пакта. Единственный доступный ей способ подтвердить, что в этой агрессивной, высасывающей жизнь среде мы все еще находимся на одной стороне. Я сел на табурет, стараясь не скрипеть ножками по доскам пола. Снял верхнюю тарелку. От вареной картошки и небольшого куска белой рыбы поднимался едва заметный пар. Я ел молча, методично и тщательно пережевывая пищу, ощущая на языке пресный вкус остывающего крахмала и расползающиеся рыбные волокна, вбирая в свое детское тело каждую каплю необходимого для роста ресурса, и думал о конструкции колес.