Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Патентные заявки шли одновременно с телевизионными переговорами, а те — параллельно с редкими, но необходимыми поездками на Косой переулок, и в какой-то момент в октябре я поймал себя на том, что живу сразу в нескольких временны́х слоях одновременно: магловский Лондон с его конторами и нотариусами, нищий Коукворт с его школой и кафе Лиама, и магический мир — отдельный, тихий, пока ещё осторожный, как что-то, к чему заново учишься прикасаться после долгого перерыва. В сам «Дырявый котёл» мы вошли впервые аж в ноябре, и я до сих пор помню, как меня накрыло ещё на пороге — тёплым, пряным запахом, который не имел ничего общего с тем, что я ожидал, потому что одно дело помнить что-то из чужих слов, и совсем другое — почувствовать это кожей. Знание не предупредило меня о том, что первый шаг в паб ударит именно так, именно в эту точку за грудиной, где живут вещи, которым нет названия на обычном языке. Том-бармен протирал кружку за стойкой, когда мы вошли, — он не поднял взгляда сразу, что само по себе было знаком вежливости в этом заведении: не смотреть раньше времени, не задавать вопросов раньше, чем гость сам определится с тем, что ему нужно. Потом посмотрел — на Эйлин, потом на меня, задержавшись на долю секунды дольше, чем на ней, — с той беглой опытной оценкой, в которой читалось не любопытство, а привычка к тому, что люди приходят сюда разными. — Эйлин Принц, — произнёс он наконец. — Давно не видал. Она моргнула — пальцы сами разжались на пуговице пальто, которую она теребила с самого выхода из подземки. В этот раз наше посещение Лондона началось с его магловской части, и передвигались по ней мы обычным способом, вероятно, по инерции. — Снейп, — сказала она ровно. — Уже давно. Том принял это с коротким кивком — как факт, не требующий комментария, — и отложил кружку в сторону, переключив внимание на следующего посетителя с той скоростью, которая говорила: он запомнил, он учёл, и больше к этому не вернётся без необходимости. Я смотрел на мать и думал о том, что она только что сделала что-то, чего не делала, наверное, лет десять — назвала своё имя в этом месте, в этом мире. Не «миссис Снейп». Не «извините, я по ошибке». Просто — поправила. Казалось бы, мелочь. Но из таких мелочей складывается всё, что потом называют переменой. Поэтому, когда осенняя лондонская слякоть мерзко чавкала под ботинками, пока мы в очередной раз искали нужный фасад на Чаринг-Кросс-роуд, всё было иначе. Мы переступили порог неприметного паба, служившего физической границей между двумя совершенно разными реальностями. Я знал «Дырявый котёл» исключительно по картинке из фильма и сухим книжным описаниям, прочитанным в прошлой жизни, но для Эйлин это было место, куда она — до нашего первого майского возвращения — не заглядывала больше долгих, изматывающих десяти лет. Тем не менее, оказавшись в полутемном помещении, пахнущем пролитым элем, сырой шерстью мантий и въевшейся в деревянные панели кисловатой золой, она уверенно повела меня за собой к заднему двору. Я с молчаливым, исследовательским интересом фиксировал, как ее привычно сутулая спина постепенно выпрямляется, подчиняясь глубокой мышечной памяти тела, которое безошибочно помнило дорогу домой, даже если сам разум давно пытался отгородиться от этого прошлого. Каждый выход на мощеную улицу Косого переулка тоже становился для меня моментом по-настоящему резкого столкновения книжного и киношного знания с оглушительной сенсорной плотностью реальности. Воздух здесь был тяжелым, перенасыщенным запахами толченой серы, сладковатым душком кипящих зелий и терпкой, оседающей на языке пылью старых фолиантов. Знать планировку магического квартала в теории — это не то же самое, что физически стоять на этой брусчатке, ощущая кожей плотную, пульсирующую вибрацию пространства, в котором магловские законы физики уступали место совершенно иным силам. Обмен наших тщательно собранных и с трудом легализованных фунтов на тяжелые золотые галлеоны проходил под высокими сводами Гринготтса с механической, отточенной отстраненностью. Я смотрел на морщинистые, непроницаемые лица гоблинов-клерков поверх высокой мраморной стойки, с трудом подавляя скептическую усмешку, рвущуюся на губы. Эта закрытая раса демонстрировала полную надменность и непоколебимую уверенность в собственном нейтралитете, и только я в этом огромном, наполненном звоном монет зале точно знал, какими кровавыми реками, растерзанными телами и вскрытыми сейфами может обернуться их мнимая историческая безопасность через двадцать с лишним лет. Я просто принял их показное высокомерие как статистическую погрешность эпохи, сгреб увесистые монеты в холщовый мешочек и молча двинулся следом за матерью. Изучение магазинов Косого переулка не имело ничего общего с праздным туристическим любопытством. Я целенаправленно сканировал ассортимент цепким взглядом, оценивая качество товаров, на которые у маглов не было эквивалентов. В тесной аптеке, заставленной стеклянными банками с мутными жидкостями, Эйлин начала выбирать базовые ингредиенты для зелий, и я внезапно увидел перед собой совершенно другого человека. Она отбраковывала некачественные коренья с той безошибочной точностью мастера, которая напрочь отсутствовала в ее бытовом существовании. Здесь она снова становилась Эйлин Принц — женщиной, вернувшейся в естественную среду. Эта разница миров ощущалась физически на каждом шагу. Чуть позже, зайдя в магазин «Флориш и Блоттс» за новыми учебниками, я вдохнул знакомый аромат старой бумаги, но немедленно отделил этот опыт от своих визитов в муниципальную библиотеку Коукворта. Здесь фолианты были живыми в самом прямом, плотоядном смысле: некоторые тихо шевелились на полках, шурша страницами без ветра, а один особо агрессивный справочник лязгнул корешком, попытавшись укусить меня за палец. Это были совершенно другие правила реальности. Ожидая ее на улице, я наблюдал за проходящими мимо волшебниками, которые двигались с ленивой, неспешной грацией людей, с рождения привыкших к абсолютной исключительности своего положения в пищевой цепи. Я скользил взглядом по их дорогим мантиям и самоуверенным лицам, понимая, что многие из этих самодовольных прохожих в ближайшие годы сгорят в топке надвигающейся гражданской войны, потеряют свои семьи или добровольно покроют себя несмываемым позором, встав под знамена Волдеморта. Знание будущего отдавалось внутри тяжелым, сжимающим ребра давлением. Я смотрел на этот праздник коллективной беспечности с безжалостной, печальной иронией, делающей меня абсолютно чужим элементом в толпе. Я кристально ясно осознавал, что не принадлежу к этому ослепительному анклаву, приговоренному к собственной неминуемой катастрофе. Эта остро ощутимая изоляция не вызывала во мне ни жалости к себе, ни страха — она была лишь базовым условием задачи, которую мне предстояло решить, выстроив надежную систему выживания. Еще один шаг в наших с матерью отношениях произошел тем же вечером на приведенной в порядок кухне в Коукворте. Пространство изменилось: на пустующей полке над раковиной появились магические ингредиенты в маленьких стеклянных баночках, которые Эйлин аккуратно расставила строго по алфавиту. Этот крошечный, педантичный островок порядка, принесенный с Косого переулка, говорил о ее возвращении к себе больше, чем любые слова. Распаковав купленные днем стандартизированные учебники, я принялся пролистывать их, задавая вслух вопросы с точностью, совершенно не свойственной ребенку. Мать, разбиравшая у плиты связки сушеных трав, некоторое время слушала мои формулировки. Затем она молча вытерла руки, села напротив, отодвинув чистые пергаменты, и начала свой первый настоящий урок. В этом разговоре не было ни педантичности, ни попыток читать лекцию по школьной программе — она объясняла магию как живой, пульсирующий внутри процесс, который сама пропустила через свои вены в школе тридцать лет назад. — Это не просто сухие слова из книги, Северус, — произнесла она, глядя на ровные строчки в моем учебнике. — Большинство волшебников привыкли думать, что достаточно правильно взмахнуть палочкой и четко выговорить формулу. Это ошибка. — А что нужно на самом деле? — спросил я. Мать говорила о том, как правильно держать и фокусировать намерение, как именно вербальная формула связывается с внутренним физиологическим откликом организма. — Намерение, — она коротко прикоснулась к своей груди, чуть ниже диафрагмы. — Ты должен почувствовать заклинание вот здесь. Ты должен сфокусировать специфическое мышечное усилие до того, как произнесешь слова. Если этого не сделать, сила вырвется хаотичным, обжигающим горло спазмом. Ты должен вести её ровно и предсказуемо, а не позволять ей управлять тобой. Я слушал с жадным, нескрываемым вниманием, впитывая каждое слово. Теория из книг и мои собственные, часто сопровождающиеся болезненными откатами стихийные эксперименты наконец-то обретали надежный фундамент опыта живого человека. Я соотносил ее слова с теми ледяными провалами в животе, которые испытывал при наложении Конфундуса на учителей, немедленно находя зазоры в своих действиях и требуя новых объяснений. — Стихийные выбросы потому и опасны, что не контролируются телом, — продолжала она, отвечая на мои вопросы о реальности магического мира. — За стенами школы никто не будет делать скидок. Там выживают не те, кто знает больше заклинаний, а те, кто умеет держать их на коротком поводке. Эйлин, привыкшая за прошедшие месяцы к тому, что наши разговоры носят исключительно деловой или бытовой характер, внезапно обнаружила, что мы говорим на одном глубоком языке, недоступном внешнему миру. Впервые за все время моего пребывания в этом теле я учился у человека, которому мог хотя бы отчасти доверять, и этот вечерний разговор за кухонным столом незаметно, без громких объявлений, окончательно перевел нас из статуса вынужденных союзников в статус полноценных партнеров. А еще я беспокоился о ее здоровье, помня о том, что она умрет по каким-то причинам в районе первого падения Волдеморта. Моя планомерная, растянутая на несколько долгих недель кампания по аккуратному внедрению мысли о необходимости квалифицированного медицинского вмешательства увенчалась успехом. Та железобетонная, беспросветная апатия, с которой Эйлин привыкла относиться к собственному здоровью в магловском мире, совершенно не распространялась на мир магический. Здесь она точно знала, что застарелые травмы и хроническую усталость лечат не дешевым аспирином и пустыми уговорами, а направленным, безошибочным воздействием. Больница Святого Мунго, куда мы отправились во второй половине ноября, встретила нас плотным, суетливым гулом голосов и полным отсутствием того стерильного, режущего ноздри запаха хлорки и спирта, который неотделим от любой магловской клиники. Вместо этого коридоры были пропитаны густым запахом наваристых целебных отваров из валерианы и бадьяна, к которым примешивался металлический привкус жженой меди. Я двигался следом за матерью сквозь толпу снующих целителей в лимонно-зеленых мантиях, фиксируя окружающее пространство с той автоматической, въевшейся в подкорку методичностью, которая к одиннадцати годам стала моей второй натурой: я запоминал расположение отделений, оценивал пропускную способность регистратуры, отмечал специфику процедур и даже прислушивался к скрипучим, безапелляционным советам, которые раздавали пациентам нарисованные на портретах исторические светила медицины. Осмотр Эйлин проходил в закрытом кабинете. Я сел на деревянную скамью у стены и не вставал полчаса. Коридор был похож на коридоры всех медицинских учреждений мира: узкий, с запахом каких-то трав и чего-то, что я не мог классифицировать, с портретами на стенах, которые переговаривались вполголоса и делали вид, что не смотрят на посетителей, хотя смотрели. Я думал о том, что мать не сказала мне ничего — ни что с ней, ни насколько это серьёзно, — и что это само по себе говорило достаточно: она не хотела, чтобы я менял планы. Или не хотела, чтобы я снова смотрел на неё как на проблему, которую нужно решать. Второе казалось более вероятным, и от этого было немного не по себе — не в смысле вины, а в смысле понимания, что что-то в наших отношениях тихо сместилось за последние месяцы, и я не заметил момента, когда именно. Внутри кабинета принимавший её целитель — сдержанный, деловитый маг примерно её возраста, лишенный какой-либо снисходительности или праздного любопытства, — шаг за шагом вычищал из её тела последствия десятилетнего пребывания на социальном дне. Проблемы с желудком и поджелудочной, застарелые очаги воспалений, севшее из-за долгого и постоянного чтения в темноте зрение. Вещи, которые в обычной больнице потребовали бы месяцев тяжелой терапии или хирургического вмешательства, здесь закрывались серией точных диагностических и восстанавливающих чар за один визит. И приемом курса зелий, конечно. Целитель вышел через тридцать пять минут, посмотрел на меня — бросил взгляд, в котором промелькнуло что-то конкретное: не просто профессиональный интерес, а лёгкое удивление от того, что мальчик ждёт один, не спрашивая и не беспокоясь, — и следующую фразу адресовал почему-то мне, а не ей: — Всё поправимо, — сказал он Эйлин, когда та вышла следом. — Вам дадут список лекарств. Она взяла бумагу и сложила вдвое — аккуратно, по линии сгиба, — не читая. — Хорошо, большое вам спасибо, целитель Доуэлл, — сказала она тем тоном, которым говорят «я понял» люди, которые на самом деле ещё думают. Когда дверь окончательно скрипнула, выпуская её в коридор, я медленно поднялся со скамьи и замер, внимательно вглядываясь в подошедшую женщину. Это не было дешевым кинематографическим преображением, её лицо не разгладилось по мановению волшебной палочки, и внезапная молодость не стерла седину из её волос. Физическое изменение крылось в совершенно ином — передо мной стоял человек, из чьего тела навсегда извлекли то фоновое, привычное беспокойство, которое было настолько постоянным, что давно стало неотъемлемой частью её скелета. Эйлин стояла прямо, не сутуля плечи, а выражение её лица изменилось просто потому, что ей больше не нужно было тратить половину своих внутренних сил на преодоление ноющей ломоты в суставах. Я смотрел на неё несколько долгих секунд, фиксируя этот сдвиг, а затем молча отвернулся — не потому, что мне было неприятно это видеть, а потому, что это был один из тех редких, слишком хрупких моментов, которые я сознательно запретил себе препарировать и раскладывать по логическим полкам. Мой собственный осмотр, последовавший сразу за этим, занял несоизмеримо меньше времени, но прошел в гораздо более напряженной, вибрирующей тишине. Целитель водил над моей грудной клеткой длинной, светлой палочкой, и я чувствовал, как диагностическая магия проникает под кожу прохладными, покалывающими волнами, оседая тяжестью где-то в районе солнечного сплетения. Он с привычной скукой зафиксировал стандартные показатели для щуплого, недоедавшего в прошлом ребенка моего возраста, а затем его палочка на секунду замерла, когда заклинание коснулось моего внутреннего очага. Целитель медленно поднял глаза, посмотрел на мое лицо, на котором не отразилось ни капли ожидаемого детского испуга или любопытства, затем перевел взгляд на Эйлин, но не задал ни единого вопроса. В его аккуратных, выведенных пером записях появилась лаконичная, лишенная эмоциональных эпитетов формулировка о «нестандартно высокой плотности магического потенциала», за которой я без труда прочитал невысказанный вывод специалиста о том, что перед ним сидит кто угодно, но только не обычный первокурсник из магловского района. Я принял этот результат как данность. В нем не было ничего, чего бы я не знал о себе раньше, просто теперь моя аномалия была официально задокументирована в архивах магического учреждения. Второй, предназначенный мне, список зелий Эйлин также положила в карман, и мы вышли на улицу. Оглядываясь назад, я ретроспективно понимал, насколько скверно всё обстояло с её физическим здоровьем все эти годы. То, что она привыкла считать нормой, было лишь медленным, мучительным угасанием. Но осознание того, что относительно небольшое, пусть и сугубо грамотное магическое вмешательство смогло нивелировать последствия этого упадка, приносило мне глубокое, рациональное успокоение. Однако наше медицинское турне было далеко от завершения. Стоило нам отойти от Мунго на несколько десятков ярдов, как Эйлин замедлила шаг. — Северус, — начала она напряженно, — эти списки... Готовые целебные зелья обойдутся слишком дорого. Ничего страшного не случится, если от моего рецепта мы пока откажемся. Я остановился и внимательно посмотрел на неё. — Мы купим ингредиенты лишь для части из зелий списка, — быстро продолжила она, словно оправдываясь перед собственным сыном. — Я сама их сварю. Мы с тобой в последнее время достаточно практиковались в учебном зельеварении, мои навыки в порядке, руки всё помнят. Я сварю заведомо больше, чем нужно на курс, а излишки мы потом продадим в аптеку, чтобы отбить затраты. Нам нужно беречь галлеоны. Они критически понадобятся для твоей учебы в Хогвартсе. Её застарелая привычка к жертвенности ради выживания снова дала о себе знать. Я этого категорически не принимал. — Отдай мне рецепты. Прямо сейчас, — ледяным тоном потребовал я, протянув руку. Я прекрасно понимал, что если она оставит их у себя, то просто «потеряет» или «случайно забудет» купить нужное. Эйлин упрямо поджала губы, инстинктивно прижав ладонь к карману пальто. — Если ты сейчас же не отдашь их мне, — мой детский голос звучал непривычно жестко, — я развернусь и пойду обратно к целителю Доуэллу. Я возьму у него копии листов и назло куплю всё в местной больничной лавке, где наценка будет в полтора раза выше. Это был отчасти блеф — в моих карманах сейчас лежали в основном магловские фунты, и галлеонов на полный курс откровенно не хватило бы, но ради такого случая я был готов отправиться прямиком в Гринготтс и провести еще один обмен. — Просто подумай, как это будет выглядеть со стороны, — нажал я на самую уязвимую точку, зная гордость Принцев. — Твой сын возвращается к целителю и просит дубликаты, потому что его мать ведет себя как незрелый, безответственный человек, экономящий на собственном лечении. Ты хочешь такого позора? Мы идем и покупаем всё необходимое, не откладывая в долгий ящик. С деньгами я как-нибудь разберусь. Здоровье — это не шутки и наш первостепенный ресурс. Без него все наши планы ничего не стоят. Эйлин вспыхнула, задетая моей отповедью, и попыталась спорить. Мы препирались прямо посреди улицы, скрестив наше фамильное упрямство. В итоге, после долгого и изматывающего обмена доводами, мы всё же пришли к компромиссу. Эйлин действительно возьмется сварить часть зелий из списка самостоятельно — те, что не требовали слишком долгой выдержки или специфического оборудования. Но все недостающие и самые сложные позиции мы безоговорочно покупаем и пропиваем по графику. И главное условие с моей стороны: когда курс будет завершен, мы снова возвращаемся в Мунго на контрольное обследование, чтобы целитель Доуэлл лично подтвердил, что с нами обоими теперь всё в полном порядке. Приближение нашего первого Рождества без нависающей тени Тобиаса Снейпа ощущалось даже по разительной метаморфозе самого дома. Очищенное от постоянной угрозы и подпитанное нашими первыми серьезными гонорарами, пространство Паучьего тупика вдруг начало приобретать черты того самого уюта, который раньше казался мне недостижимой, почти книжной абстракцией. Эйлин не стала утруждать себя покупкой и установкой массивного праздничного дерева, ограничившись тем, что расставила по комнатам вазы с пушистыми еловыми ветками. Моему взрослому, сугубо прагматичному разуму этого лаконичного хвойного символа, наполнившего стылые комнаты густым смолистым ароматом, хватало с избытком. От традиционной, монументальной рождественской индейки мы отказались единогласно: запекать гигантскую птицу ради двух человек означало бы обречь себя на недельное доедание подсохшего мяса, к которому я и без того не питал особой страсти. Вместо этого на столе дымились запеченные до хрустящей корочки индюшиные ножки, щедро обложенные рассыпчатым картофелем, овощами и пропитанными мясным соком шампиньонами. Рядом истекали жиром отбивные из нежного филе, стояли тяжелые миски с салатами и остывал румяный пирог. Мы позволили себе откровенное, почти вызывающее гастрономическое излишество, закупив целую гору свежих фруктов и наевшись ими до приятной тяжести. Наличие свободных денег окончательно сломало старую традицию игнорирования праздников, позволив нам обменяться настоящими подарками. Мой выбор был продиктован расчетливой заботой: через почтовую службу я заранее приобрел и положил перед матерью плотный конверт с оплаченным абонементом в хороший лондонский спа-салон. К нему прилагались квитанции на несколько дорогих книжных и журнальных подписок, на которые она давно заглядывалась. Я хотел, чтобы она продолжила тратить время и ресурсы на саму себя, окончательно отвлеклась от принесенного мною ей горя. Однако ответный жест Эйлин заставил моего внутреннего скептика уважительно замолчать. Она протянула мне плотный кожаный саквояж — внешне компактный и строгий, но стоило мне взять его за ручку, как я физически ощутил скрытую под грубой выделкой сложную, пульсирующую магическую вязь. Это был артефакт с полноценными чарами незримого расширения и облегчения веса. Учитывая, какими тяжеленными стопками книг и папок я в последнее время обрастал во время наших лондонских командировок, эта вещь решала колоссальную логистическую проблему, а в перспективе становилась идеальным дополнением к стандартному школьному сундуку для Хогвартса. Мы сидели в теплом, освещенном нормальным светом полумраке, и наш разговор тек размеренно, легко перескакивая с обсуждения телевизионных контрактов на достоинства выпечки. Это больше не было напряженным взаимодействием двух выживающих в одной лодке людей; это был спокойный, уверенный диалог матери и сына, разделяющих общий праздник в безопасном доме, чьи двери наконец-то плотно закрылись для нищеты. Мой внутренний хронометр зафиксировал очередной рубеж, когда на календаре сменился год. Перешагнув одиннадцатилетний порог, я запустил финальный обратный отсчет: до отъезда в Шотландию оставалось чуть больше семи месяцев, и пространство вокруг начинало неумолимо сжиматься. Я сидел за кухонным столом, обхватив ладонями теплую керамическую чашку с крепким чаем, которую Эйлин молча поставила передо мной несколько минут назад. Поверхность старой, исцарапанной кухонными ножами столешницы сейчас превратилась в наглядную карту моего текущего существования, расколотого на две несовместимые половины. По левую руку громоздилась пухлая картонная папка, набитая жесткой копировальной бумагой: заверенные копии наших телевизионных договоров с лондонскими студиями, квитанции об оплате пошлин и три развернутые манчестерские патентные заявки. По правую руку возвышалась тяжелая стопка магических первокурсных учебников, недавно купленных в Косом переулке, от которых исходил едва уловимый, специфический аромат пересушенного пергамента и въевшейся типографской краски. Между этими двумя полюсами лежал мой открытый рабочий блокнот, в котором я с безжалостной ясностью подводил итоги затянувшегося осенне-зимнего планирования. На странице с заголовком «в работе» аккуратно выстроились три короткие стрелки с проставленными датами ожидаемых ответов из патентного ведомства, а чуть ниже стоял жирный вопросительный знак, обозначающий предполагаемые сроки американской регистрации наших телевизионных форматов. На соседнем развороте располагался список задач, которые необходимо было неукоснительно закрыть до отъезда в Шотландию, и первый же пункт в нем — визит к Олливандеру за волшебной палочкой — был обведен в тугую рамку и помечен как отложенный до окончательного решения матери. Жесткая логика требовала немедленных действий, ведь маг без своего главного рабочего инструмента оставался полностью безоружным перед надвигающейся школьной реальностью, но Эйлин продолжала упорно, хотя и без единого озвученного вслух аргумента, оттягивать эту поездку. Я не давил на нее, прекрасно понимая истинную причину этого инстинктивного, глухого сопротивления: покупка латунных котлов и теоретических справочников могла восприниматься ею как безвредная академическая подготовка, в то время как выбор палочки становился той самой финальной точкой невозврата. Это был официальный, задокументированный шаг через невидимую границу — безжалостное физическое признание того факта, что её сын неизбежно уходит в тот жестокий, герметичный мир, от которого она сама когда-то так болезненно отреклась. Покупка палочки окончательно разрушала её шаткое, неполное укрытие от прошлого, заставляя под неумолимым гнетом обстоятельств вновь соприкасаться с реальностью, которую она отчаянно пыталась вычеркнуть из своей жизни. Я уважал тяжелый опыт человека, знавшего социальную изнанку британского магического общества гораздо лучше меня, и поэтому позволил этому пункту временно зависнуть в неопределенности. Глядя на эти две разнородные стопки бумаг, я предельно честно констатировал свое собственное промежуточное состояние. В строгих глазах британского магловского законодательства я оставался всего лишь несовершеннолетним чернокожим мальчишкой из неблагополучных промышленных трущоб, чье имя фигурировало в юридических документах исключительно в скобках, мелким шрифтом после имени официального опекуна. В глазах магического общества я был еще никем — безымянным полукровкой, стоящим на самом пороге закрытого анклава, но уже несущим в себе тяжелое, деформирующее восприятие знание будущего, которое отделяло меня от беззаботных сверстников гораздо радикальнее, чем цвет кожи или унаследованная бедность. Я не принадлежал ни одному из этих миров в полной мере, оставаясь чужеродным элементом в обеих системах координат, и моя единственная задача сводилась к тому, чтобы заставить эти агрессивные среды работать на мое выживание, выстраивая надежные укрытия на их стыке. Из смежной гостиной доносился приглушенный звук работающего телевизора. Эйлин сидела в своем кресле и вполголоса ворчала на нелепые реплики ведущего — эта привычка разбирать по косточкам чужие эфирные форматы больше не была внезапным озарением, она просто стала такой же естественной и рутинной частью нашего быта, как закипающий на плите чайник. Я допил остывший чай, аккуратно закрыл блокнот, отодвинув его на край стола, и протянул руку к правой стопке. Стянув верхний фолиант — «Стандартную книгу заклинаний» первого уровня, — я открыл его на первой странице. Я знал наизусть содержание каждого параграфа, каждого предупреждения и каждой формулы, в точности как Гермиона выучив их после многократного прочтения. Но я опустил глаза и все равно начал читать. Мир магии и волшебства заманил меня в свои сети и не отпускал.