Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Эйлин ушла раньше, чем я проснулся, — но я слышал её сквозь сон. Шаги по коридору: тихие, методичные, с остановкой у кухни и потом у входной двери. Шорох бумаги — короткий, один лист. Щелчок замка, который она всегда тянет на себя дважды, хотя он закрывается с первого раза. Потом тишина, в которой дом сразу стал другим — чуть просторнее и чуть холоднее одновременно, как это бывает, когда остаешься в нем совсем один. Я лежал и смотрел в потолок. Январский свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы — серый, без тени, такой, что не понять, раннее утро или уже давно день. Девятое января. Я знал, куда она пошла, задолго до того, как открыл глаза, — на кладбище Коукворта, на могилку Тобиаса. Не двадцать четвёртого, в день смерти, — это было бы понятно и прямолинейно, а прямолинейности в ней никогда не было. Она пошла сегодня. В годовщину того, что предшествовало смерти. Это её способ держать счёт — внутри, молча, в единственно точном месте, куда я не имею права заглянуть. Надгробие мы сменили в октябре. Я дал деньги без объяснений, только сказал «надо», и она взяла без вопросов, и мы оба сделали вид, что это обычная статья расходов — как уголь или мыло. Но это был мой способ заплатить там, где не дают сдачи, — туда, где я не могу исправить факт, но могу поставить над ним что-то более тяжёлое и постоянное, чем облупившийся камень. Она это поняла. Я это знал. Обойдясь без лишних слов. Она хотела увидеть новое надгробие первой, одна — и это тоже было частью счёта, который она вела в одиночку. Вот и сегодня она одна отправилась к Тобиасу. Год назад в этот день отец ударил меня. И что-то тёмное, что я тогда ещё не умел удерживать, ударило в ответ — не сразу, не в ту же секунду, а медленно и необратимо, как вода, которая нашла трещину и начинает расширять её изнутри. По официальной медицинской версии, в тот день мужчина внезапно заболел, чтобы через пятнадцать суток угаснуть от отказа внутренних органов, и прежде всего — сердца. По той версии, которую Эйлин никогда не произносила вслух, всё было иначе. Она была дочерью чистокровного рода и прекрасно видела, как именно выглядит человек, принявший в себя удар стихийной, неконтролируемой ненависти. Именно поэтому она шла к новому надгробию сегодня, а не в официальный день смерти. И мы оба принимали этот факт. Я встал. Линолеум под босыми ногами был холодным — январским, безжалостным, — и это единственное, что происходило с моим телом в первые секунды вертикального существования. На кухонном столе лежал свёрток: плотная бумага, мои инициалы, тиснённые на бумажной полоске, её почерк — мелкий, с наклоном влево, буквы не соединяются. Я не стал его разворачивать, просто убрал на дальнюю полку буфета, ощутив под пальцами твердые грани. Мы заранее условились, что настоящий подарок и само празднование одиннадцатилетия состоятся в среду — в спокойный будний день, когда Косой переулок не так забит людьми. Именно там меня ждала покупка собственной волшебной палочки у Олливандера и, как твердо пообещала Эйлин, порция мороженого у Фортескью. Оставлять желудок пустым перед долгим днем было нерационально, поэтому я заставил себя выполнить базовую утреннюю рутину. Умывшись в ванной ледяной водой, обжигающей кожу и окончательно сгоняющей остатки липкой дремоты, я вернулся на кухню. Завтрак был сугубо утилитарным — несколько кусков подсушенного на сковороде хлеба, колбаса, копченый бекон и остатки вчерашней каши, которые я механически проглотил, запивая всё это горячим чаем. Моё одиннадцатилетнее тело постоянно требовало калорий для роста, и я педантично загружал в него топливо, совершенно не фиксируясь на вкусовых ощущениях. Только вымыв за собой посуду и протерев столешницу, я прошел в гостиную. Там массивным черным монолитом громоздилась печатная машинка, которую я арендовал несколько месяцев назад. Мы с матерью не обсуждали этого прямо, но я прекрасно понимал, что годовщина того самого удара Тобиаса была не единственной причиной её столь раннего ухода. Моя работа над документами сопровождалась таким оглушительным лязгом, от которого в нашем тесном доме было физически некуда спрятаться, и Эйлин была рада любой причине покинуть эти стены на время моей работы. Впрочем, этот шум полностью устраивал нас обоих — он стал для нас надежной ширмой, за которой можно было безопасно скрыть любые невысказанные мысли. Я сел на жесткий стул и втянул в каретку чистый лист бумаги. Металлический стук разорвал утреннюю тишину, задавая четкий рабочий ритм. Мне предстояло закончить черновик заявления в патентное ведомство до того, как прошлое снова постучится в нашу дверь. Впрочем, в дверь собиралось постучать не только моё прошлое. По улочкам Коукворта уже несколько месяцев расползались липкие, завистливые шепотки о внезапно разбогатевшей вдове Снейп и её «черныше». В таких глухих промышленных дырах, где пределом финансового успеха считается вовремя оплаченный счет в местном пабе, социальное дно органически не способно переварить чужое, внезапное и абсолютно необъяснимое благополучие. Соседи с пугающей изобретательностью рождали самые дикие теории, пытаясь втиснуть нашу новую жизнь в свои привычные, грязные рамки. Снисходительные кумушки у бакалейной лавки авторитетно заявляли, что покойный Тобиас, оказывается, не спускал всю зарплату на выпивку, а годами прятал мятые фунты в дырявом чулке под половицей. Те же, в ком классовая и расовая неприязнь давно перебродила в чистую желчь, цедили сквозь гнилые зубы куда более мрачную, уголовную версию: «чокнутая» Эйлин попросту свела своего непутевого муженька в могилу ради того, чтобы не делиться с ним негаданно полученным наследством. Источников у этих слухов было несколько. Лавочники, чьи цепкие взгляды моментально зафиксировали изменившуюся корзину наших покупок и новый гардероб. Кладбищенский распорядитель, своими глазами видевший новое, дорогое надгробие, сразу же оплаченное из наличных средств. Но главным катализатором, скорее всего, стал наш бухгалтер – мистер Прайс. Немолодой местный специалист, которого мне несколько месяцев назад порекомендовал Лиам. Когда телевизионные контракты и новые, участившиеся выигрыши со ставок создали реальный финансовый поток, нам потребовалось официальное ведение дел: налоги, декларации, легальная цепочка, не вызывающая вопросов у короны. Прайс был исключительно компетентен в цифрах, но, судя по всему, совершенно неосторожен на язык. Ему не нужно было называть имен за вечерней пинтой эля. Достаточно было вскользь упомянуть «необычных клиентов», «мать с сыном», «очень молодые деньги» и «крайне неожиданный источник». В маленьком, задыхающемся от безработицы городке конкретные люди с такой историей вычисляются моментально, без всяких имен. Я с силой ударил по клавише возврата каретки, слушая резкий звонок механизма. Старые настенные часы в коридоре хрипло пробили девять утра. Эта мысль стала последней связной логической цепочкой, которую я успел додумать. Стук машинки скрадывал фоновые шумы, но звук, донесшийся со стороны кухни, не принадлежал к привычной партитуре старого дома. Не грохот, не звон разбитого стекла. Тихий, умелый щелчок — человек, который знает, как работают замки, и не торопится, потому что торопиться незачем, когда уверен, что откроется. Я успел повернуться на четверть оборота — достаточно, чтобы увидеть кухонный дверной проём, но недостаточно, чтобы что-то сделать с этим знанием. Удар по затылку был точным и коротким, без злобы, с привычной расчетливостью, свойственной человеку, которому не нужно ничего лишнего доказывать. Возвращение в реальность началось с саднящей боли в щеках. Пощечины были функциональными и совершенно лишенными ярости — меня просто приводили в чувство, как глохнущий мотор. Я судорожно втянул носом воздух, пахнущий чужим потом, и с трудом разлепил веки. Меня усадили на мой же рабочий стул, вытащенный на середину гостиной. Плечи были вывернуты назад, а запястья намертво стянуты тугим проводом. Их было трое. Лица скрыты платками до самых глаз. Двое белых мужчин в потертых куртках держались с давящей, скупой уверенностью, контролируя пространство без суеты. Третий — чернокожий, на полголовы ниже остальных — постоянно переступал с ноги на ногу у зашторенного окна. Мой взгляд скользнул по углам комнаты, фиксируя отсутствие опрокинутой мебели. Эйлин здесь не было. Они её не застали. Где-то глубоко внутри, под солнечным сплетением, шевельнулся стылый ком. Это не было абстрактной мыслью — это было физиологическое ощущение того, как пульс замедляется, а кровь отливает от конечностей, концентрируясь вокруг зажатого, готового к выбросу узла чужеродной силы. Я мысленно сдавил этот узел. Было рано. Сначала нужна была информация. Старший из белых медленно опустился на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. У него были бесцветные, водянистые глаза с лопнувшими красными капиллярами. — Ты ведь понимаешь, почему мы здесь, сынок? — произнес он мягким, сиплым полушепотом, в котором сквозила почти отеческая забота. Однако в этот же момент его грубые, мозолистые пальцы легли на провод за моей спиной и коротко, с садистским усилием крутнули узел, заставляя металл прорезать кожу до крови. Я не стал призывать на помощь актерские навыки, просто позволив избитому телу выдать естественную реакцию. Я вскрикнул, конвульсивно дернувшись на стуле, и мелко затрясся. — Давай быстрее, Пит, — нервно бросил от окна чернокожий, не переставая теребить рукоять заткнутого за пояс ножа. — Соседи могут заметить. Старший даже не повернул головы в его сторону, продолжая сверлить меня взглядом. — Ваше наследство, ставки, телевизионные контракты, мальчик, — так же ласково продолжил он, не ослабляя натяжения провода, отчего мои пальцы начали стремительно неметь. — Взрослые деньги в маленьком доме. Где они? Твоя мать скоро вернется, и будет очень грязно, если ты заставишь нас спрашивать её. — Я... я не знаю... — Мой голос надломился абсолютно естественно, перейдя в свистящий всхлип. Дыхание сбилось от пульсирующей боли в затылке. — Она... она всё прячет. Второй белый, до этого молча стоявший у комода, шагнул вперед и с размаху ударил меня раскрытой ладонью по лицу. Голова мотнулась, во рту мгновенно появился солоноватый привкус. — Неправильный ответ, — равнодушно констатировал он. Детская беспомощность — отличный инструмент, если точно знать, когда пора сдаться. — Т-там... — Я зажмурился, позволяя слезам покатиться по щекам, и всхлипнул, глядя в водянистые глаза старшего. — Под полом. В спальне. Жестяная коробка... Я покажу... Пожалуйста, только не бейте больше... Старший медленно выпрямился. Секунду он взвешивал мою истерику на внутренних весах, затем коротко кивнул второму. Тайник под плинтусом в спальне действительно существовал, вот только он был почти пуст — большую часть наличных я перенес на чердак еще в середине осени, а потом вообще положил львиную их долю на счет Эйлин. Меня грубо втолкнули в спальню. Тот бандит, что минутой ранее бил меня по лицу, присел рядом, прижимая меня коленом к полу, и коротким, привычным взмахом ножа срезал стягивающий запястья провод. Ему нужны были мои руки, чтобы вскрыть тайник. Лезвие он благоразумно убрал обратно за пояс, положив вместо этого широкую, пахнущую машинным маслом и старым металлом ладонь мне на затылок — профессиональный контроль через чужой вес, не оставляющий пространства для резкого маневра. — Давай, пацан, не тяни, — бросил он скучающим тоном, слегка вдавив мои волосы в половицы. В его голосе звучала исключительно усталость человека, выполняющего монотонную сверхурочную работу. — Отдашь жестяное корыто — и мы уйдем пить пиво. Никто больше не пострадает. Я опустился на четвереньки, чувствуя, как в освобожденные кисти вместе с восстанавливающимся кровотоком вливается жгучая боль. Медленно, намеренно растягивая время, я подцепил онемевшими пальцами край старой, рассохшейся доски у самого плинтуса. Скрип дерева в напряженной тишине дома прозвучал оглушительно. За моей спиной грабитель инстинктивно подался вперед, перенося центр тяжести на носки, чтобы заглянуть в образовавшуюся темную щель. Как и ожидалось, в тайнике была лишь пара купюр и горстка мелочи. — Ты решил со мной поиграть, щенок? — Мужчина резко выдохнул, его пальцы на моем затылке сжались в тиски, готовясь впечатать мое лицо в доски. В ту самую секунду, когда его мозг до конца осознал факт отсутствия искомых им денег, я нанес свой удар. Это не было истеричным всплеском, как год назад в случае с Тобиасом. Я просто вытолкнул пульсирующий ком из-под солнечного сплетения прямо в нависшую надо мной грудную клетку. Воздух в спальне сухо, плотно треснул. Звук глухого, сминающего плоть удара сменился абсолютной тишиной. Я медленно, опираясь на дрожащие руки, поднялся с колен. Под ребрами мгновенно образовалась ледяная пустота, словно из меня выкачали половину крови, а перед глазами поплыли серые пятна. Я заставил себя повернуться. Один был готов. Остекленевший взгляд смотрел в потолок. Я шагнул в коридор, перенося вес с носка на пятку. Оставшиеся двое еще ничего не подозревали. Чернокожий суетился возле комода, вытряхивая содержимое ящиков на ковер. Он вскинул голову в тот самый момент, когда я вышел из тени дверного проема. — Эй, Марти, где… — начал было он, но осекся, увидев меня одного. На сложное действие сил уже не оставалось, поэтому я использовал самый грубый кинетический толчок — просто резкий выдох, направленный в пространство между нами. Невидимый пресс ударил его прямо в голову. Мужчина отлетел назад, но стена за его спиной оказалась гораздо ближе, чем я рассчитывал. Раздался влажный хруст шейных позвонков, и тело бесформенной грудой сползло на пол. Я замер на месте, глубоко дыша. Этот человек был чернокожим, как и я. В Коукворте нас были единицы. Мой мозг зафиксировал этот факт, отложив его на дальнюю полку сознания. Сейчас на повестке дня был третий грабитель. Старший — с водянистыми глазами — появился на пороге гостиной. Ему хватило секунды, чтобы оценить застывшую у комода фигуру и мое сгорбленное тело. Охотничий нож возник в его руке с пугающей плавностью. Я попытался снова сжать внутри морозную пружину, чтобы просто смять его, отбросить назад. Но моё одиннадцатилетнее тело ответило резким отказом. В глазах потемнело от нехватки кислорода, мышцы живота свело судорогой, а во рту появился вкус желчи. Пустота внутри стала абсолютной, почти непреодолимой границей. Вместо плотного кинетического пресса наружу выплеснулась лишь жалкая, нестабильная волна плотного воздуха. Она ударила старшего в грудь как раз в тот момент, когда он переносил вес для рывка. Этого не хватило, чтобы сбить его с ног, но оказалось достаточно, чтобы сломать выверенный ритм движения. Мужчина тяжело оступился на ровном месте, нелепо взмахнув свободной рукой для сохранения равновесия, и глухо выругался. Судя по его реакции, он даже не понял, что именно произошло, списав потерю координации на собственную неуклюжесть или задравшийся край ковра. Этих двух секунд мне хватило. Я развернулся и побежал. Успел влететь на кухню, метнуться к разделочному столу, выхватывая из подставки средний кухонный нож, и вжаться спиной в кафель. И именно в эту секунду, под бешеный стук сердца, мой мозг обожгла резкая, парадоксально ясная мысль. Какого дьявола я вообще делаю? Почему в критической ситуации я раз за разом пытаюсь давить голой волей и сырой энергией, словно не существует иных путей? Зачем пытаться проломить стену чистым усилием, если в этой реальности существуют готовые, отформатированные инструменты — заклинания? Мы замерли в четырех шагах друг от друга. Мужчина дышал с хрипом. Он не бросился на меня сразу. Его взгляд перебегал с узкого лезвия в моей дрожащей руке на коридор за спиной. — Что ты с ними сделал? — хрипло спросил он. Злость в его покрасневших глазах смешивалась с глубоким, иррациональным недоумением. Шаг вперед. Медленный. Осторожный. — Какого дьявола там произошло? Я промолчал, сильнее вжимаясь лопатками в стену. Детская физиология брала свое — по щекам катились горячие слезы от перенапряжения, грудь ходила ходуном. — Брось железку, — приказал он. Голос внезапно стал тихим, уговаривающим, но побелевшие костяшки пальцев, сжимавших рукоять, кричали о готовности резать. — Брось, и я просто сломаю тебе шею. Без боли. Он начал сближаться, выверяя дистанцию. Я не стал использовать эти оставшиеся секунды на то, чтобы кричать или угрожать. Я опустился на самое дно своего измученного тела, нащупал там последний, самый тонкий слой скрытого холода и выковал из него лезвие иного порядка. Впервые за всё то время, пока это заклинание лежало под строжайшим вето, я позволил ему оформиться в звук. — Секо, — произнес я. Тихо. Почти беззвучно. Это было решение — осознанное, взвешенное и принятое в полной внутренней тишине. Воздух между нами сжался и сухо свистнул. Кухня после этого выглядела точно так, как и должна выглядеть тесная комната, в которой человеку невидимым лезвием вскрыли горло от уха до уха. Густая, темная кровь толчками ударила на выцветшие обои, заливая линолеум. Я стоял у стены, все еще сжимая в пальцах кухонный нож. Прислушался к булькающим звукам оседающего тела, а затем разжал руку. Сталь со звоном упала на стол.