Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Я простоял у забрызганной темными пятнами стены достаточно долго, чтобы убедиться, что колени не подгибаются, а дыхание постепенно возвращается к ровному, размеренному ритму. Только после этого я отлепился от стылого кафеля и медленно, стараясь не делать резких движений, подошел к кухонной раковине. Включив холодную воду, я подставил руки под жесткую струю. Я мыл их долго, методично стирая мыльную пену с бледной кожи, заглядывая под ногти и растирая запястья, пока не убедился, что вода уходит в металлический сток совершенно прозрачной. На мне не было ни единой царапины — вся кровь в этой комнате принадлежала другому человеку. Я выключил кран и, не вытирая рук о полотенце, поднял влажные ладони на уровень глаз. Пальцы были совершенно неподвижны. Ни малейшего тремора, ни мышечного спазма, ни нервного тика, который обязан был появиться у истощенного ребенка, только что вырезавшего троих вооруженных мужчин. Это мертвое спокойствие плоти, отказывающейся реагировать на то, что я только что совершил, беспокоило меня гораздо сильнее, чем булькающие звуки, еще недавно раздававшиеся за моей спиной. Тот, чьи руки не дрожат после подобного — это человек, внутри которого выгорело что-то базовое, человеческое. Я просто принял этот диагноз к сведению, аккуратно уложив его на внутреннюю полку фактов. Резкий, требовательный стук во входную дверь разорвал тишину дома. Я замер, чувствуя, как капли воды стекают с пальцев на линолеум. — Эй, Снейпы! — раздался с улицы приглушенный, недовольный голос мистера Эллиота, грузного рабочего из третьего дома. — Вы там стены ломаете? Рефлексы сработали быстрее осознанной логики. Прежде чем сделать хотя бы шаг к прихожей, я протащил по собственной одежде и лицу жесткую, невидимую волну экстренного Эванеско, гарантированно уничтожая любые микроскопические брызги крови, которые мог пропустить у раковины. Это беспалочковое усилие, вырванное из абсолютно выпотрошенного, обессиленного тела, ударило в затылок такой острой, пульсирующей вспышкой боли, что перед глазами на секунду всё померкло, а к горлу опять подкатил давящий тошнотворный ком. Я сглотнул горькую слюну, машинально вытер влажные руки о штаны и двинулся к выходу, на ходу выстраивая четкую аналитическую цепочку. Какого дьявола он приперся именно сейчас? Услышал глухие удары и решил проявить совершенно нетипичную для нашего гнилого района соседскую солидарность, заметив взломанную заднюю дверь? Или же всё гораздо прозаичнее, и этот любитель дешевого пива всё это время стоял «на стреме», а теперь пришел проверить, почему трое его подельников так долго не выходят с добычей? Я подошел к двери и приоткрыл её ровно на ширину ладони, оставляя за своей спиной залитую кровью кухню в спасительной тени коридора. В лицо ударил морозный январский воздух. Если верно второе предположение, и Эллиот сейчас попытается навалиться на дверной косяк плечом, мне придется отправить на тот свет и его. Я замер, всем телом ощущая, как глубоко внутри, под спазмированными ребрами, снова сворачивается в тугую петлю тот самый холодный, режущий конструкт, готовый сорваться с губ смертельным ударом при малейшем агрессивном жесте. — Доброе утро, мистер Эллиот, — произнес я ровно, глядя снизу вверх на красное, одутловатое лицо соседа. Удержание этой безмятежной маски требовало чудовищного внутреннего контроля: легкие горели от нехватки кислорода, а пальцы, вцепившиеся в край двери, побелели от напряжения, но я заставил себя выровнять дыхание и сохранить безупречно вежливый, детский тон. — Извините за шум. Старый комод окончательно развалился, когда я пытался достать свитер. Эллиот смерил меня мутным, цепким взглядом, задержавшись на моем лице чуть дольше необходимого. В Коукворте не принято было глубоко вникать в чужие проблемы, особенно если дело касалось «этих странных Снейпов». — Матери скажи, чтоб не таскала мебель в субботу с утра, — буркнул он, пряча озябшие руки глубже в карманы куртки. — Весь тупик перебудите. — Обязательно передам, сэр. Хорошего дня. Я плавно закрыл дверь и повернул замок. Подойдя к буфету, я достал из жестяной банки сухое овсяное печенье. Съел его стоя, механически пережевывая крошки, совершенно не чувствуя вкуса, просто загружая в организм быстрые углеводы. Поставил чайник на чистую конфорку. Когда вода закипела, я заварил чай, насыпав в кружку столько сахара, что ложка едва проворачивалась в густом сиропе, и выпил его мелкими глотками, чувствуя, как с каждым глотком меня отпускают сковавшее напряжение и накатившая слабость. Настало время уборки. Прежде чем приступать к ликвидации последствий, я заставил себя остановиться и не пороть горячку. Оценив масштабы предстоящей работы, я признал очевидный факт: без магического концентратора сама возможность бесследного избавления от трех взрослых трупов сводилась к нулю. Моего опустошенного утренними событиями тела не хватило бы даже на то, чтобы отмыть линолеум, не говоря уже о чем-то более серьезном. Мне нужна была палочка Эйлин. С ней в руках я чувствовал бы себя в полной безопасности — имея нормальный фокус, я смог бы уложить хоть целую роту подобных маргиналов даже в нынешнем истощенном состоянии. Или выполнить работу по избавлению от тел. Во всяком случае, я надеялся на это. Вопрос заключался лишь в том, не забрала ли она её с собой на кладбище. В последние месяцы, убедившись в моей вменяемости и очевидных успехах в освоении теории и беспалочковой практике, Эйлин довольно легко начала доверять мне свой инструмент для тренировок за городом, куда она нас аппарировала. Однако она строго-настрого, до истерики, запрещала использовать палочку непосредственно в доме, боясь этого как огня. Я так и не понял, какие именно параноидальные установки о надзоре Министерства вбили ей в голову до замужества, но эти страхи по-прежнему держали её мертвой хваткой. Именно по причине этих глубоко укоренившихся опасений она так и не впустила магии обратно в свою повседневную жизнь, предпочитая обходиться изнурительным ручным трудом или сбрасывая и эту ответственность на меня самого. Палочка обнаружилась там, где она теперь находилась каждую ночь. Под подушкой на широкой родительской кровати. Только сейчас, глядя на темное отполированное дерево на фоне белой наволочки, я в полной мере оценил этот жутковатый, характерный штришок. Она прятала оружие под той самой подушкой, на которой долгие годы спал Тобиас. Зачем она держала её под рукой? Заменяла ли эта деревяшка мертвого мужа, осязаемо заполняя пустоту на второй половине матраса, или всё же служила символом абсолютной защиты и готовым к бою оружием? И если защиты, то от кого, хотелось бы спросить? От теней прошлого или от того пугающе-холодного существа с глазами её мужа, которое росло в соседней комнате? И во что превратятся её страхи, как исказится её восприятие собственного сына после того, как она осознает масштабы сегодняшней утренней скотобойни? Я отогнал эти мысли и сжал рукоять. Плотная, отполированная годами древесина легла в ладонь не как послушное продолжение руки, а как строгий, требовательный инструмент, немедленно распознавший во мне нарушителя. Она тянула магию из меня с мучительной неохотой, словно тугой, пересохший насос, заставляя выскребать остатки воли со дна измученного тела. Вернувшись на кухню, я направил кончик палочки на залитый линолеум. — Эванеско. Как только густая бордовая лужа дрогнула, втягиваясь в невидимую вакуумную воронку, моё зрение мгновенно схлопнулось до узкого, пульсирующего туннеля. Я оперся свободной рукой о столешницу, тяжело дыша через стиснутые зубы и пережидая, пока плотная черная пелена перед глазами немного рассеется. Это жесткое, выкручивающее суставы сопротивление было мне отлично знакомо по прошлым тренировкам — предсказуемая отдача от чужой, плохо подходящей мне палочки, изначально противившейся каждому направленному импульсу. Но, как и тогда, этот конфликт не был бесконечным. С каждым новым усилием проталкивать через нее намерение становилось объективно легче. Моя воля и старая, потемневшая древесина постепенно подстраивались друг под друга. Стоило лишь продавить первый, самый болезненный барьер отторжения, как мы начинали вибрировать в глухом, вынужденном унисоне, всё быстрее и легче перекраивая объективную реальность вокруг и больше не нанося при этом разрушительного, сжигающего изнутри ущерба моему и без того изнуренному организму. Второй раз очищающее заклинание пришлось применить в коридоре. Третий — в спальне. Затем наступила очередь тел. — Вингардиум Левиоса. Мертвая плоть не порхала в воздухе — я тащил этот чудовищный вес так, словно тянул неподъемный мешок с цементом на собственных плечах, буквально ощущая, как невидимые тросы натягиваются до предела где-то за глазными яблоками. Движения были плавными, осторожными. Тесная ванная комната попросту не могла вместить троих раскинувшихся на полу взрослых мужчин. Чтобы уместить их всех, мне пришлось прагматично и шаг за шагом складывать их друг на друга, формируя гротескную, уродливую гору из обмякших конечностей, залитых кровью рабочих курток и безвольно запрокинутых голов прямо между раковиной и старой чугунной ванной. К моменту, когда последний грабитель бессильно опустился на вершину этой макабрической кучи, я перестал чувствовать ноги ниже колен. Исчезновение людей оказалось самым сложным. Проталкивание плотной органической массы в небытие требовало колоссального, выворачивающего суставы напряжения. Когда третий человек окончательно растаял в воздухе, не оставив после себя ничего, кроме быстро выветривающегося запаха, я просто осел спиной на стену ванной и сполз на холодный пол. Выйдя в гостиную, я проделал последнюю необходимую работу. Складывание потертых курток, грубых брюк и тяжелых рабочих ботинок в три аккуратные стопки у стены казалось дурной, затянувшейся шуткой воспаленного разума — мои руки педантично выравнивали воротники, в то время как сознание балансировало на грани обморока. На исчезновение одежды с грубой фурнитурой у меня уже не осталось ни единой капли энергии. Я заставил себя вернуться на кухню и через силу, давясь всухомятку, снова набил желудок остатками хлеба и сыром. Но этот логичный маневр сработал с точностью до наоборот: как только плотная пища упала в живот, остатки крови окончательно отхлынули от гудящей головы, и меня с непреодолимой, свинцовой силой начало клонить в сон. Я обмяк на жестком стуле за кухонным столом, обхватив ладонями кружку с обжигающе горячим, свежезаваренным чаем. Я отчаянно рассчитывал на спасительный тонизирующий удар кофеина, но напиток отказывался действовать на мой истощенный организм. Никакого бодрящего эффекта не последовало. Вместо просветления в мыслях, уютное тепло кружки заставило мои сведенные судорогой мышцы окончательно расслабиться, и вязкая, предательская слабость затопила тело от кончиков пальцев до затылка. Поняв, что окончательно проигрываю эту битву с собственной физиологией, я едва заставил себя подняться и добрести до гостиной. Я тяжело опустился в свое кресло, положив чужую палочку поперек коленей, и прикрыл глаза, проваливаясь в зыбкую полудрему. Резкий скрежет ключа в замочной скважине выдернул меня из тяжелого забытья, в которое я провалился. Эйлин вошла с привычной, въевшейся в подкорку осторожностью человека, чьи инстинкты годами затачивались под пьяные возвращения Тобиаса. Она стянула шапку с шарфом, сняла влажное пальто, повесила его на железный крючок, и её взгляд, совершающий рутинный обход прихожей, внезапно остановился. Движения матери резко, неестественно замедлились. Дом был слишком чистым. Воздух пах не привычной застоявшейся сыростью и кипяченой капустой, а резким, стерильным озоном и выжженной пылью — специфическим материальным осадком, остающимся после масштабного применения Эванеско. Ее глаза зафиксировали три аккуратные стопки чужой мужской одежды, сложенные прямо на полу у плинтуса. Затем она повернула голову к гостиной и увидела меня. Я сидел в кресле, не пытаясь встать, с её темной палочкой, лежащей поперек моих коленей. Мать сделала два медленных шага вперед. Ее лицо оставалось совершенно непроницаемым, маска чистокровной аристократки намертво сковала мышцы, но пальцы, машинально одергивающие подол шерстяной юбки, мелко и ритмично подрагивали, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. — Чья это одежда, Северус? — спросила она. Голос был сухим, ломким, без единой вопросительной интонации, словно она зачитывала строчку из старого отчета. — Плохих людей, которых больше нет, Эйлин, — ответил я, не отводя взгляда от её расширенных зрачков. Долгая, вязкая пауза повисла в выстуженной комнате. Она медленно опустилась на корточки перед ближайшей стопкой. Коснулась грубой ткани чужой куртки кончиками пальцев, словно проверяя её реальность на ощупь. — Их нет? — Она слегка наклонила голову, прислушиваясь к скрипу половиц на втором этаже. — Их нет. Она молча поднялась и прошла на кухню. Вернулась с чашкой крепчайшего, обжигающего черного чая для меня, а себе плеснула на два пальца дешевого бренди из бутылки, которую мы держали исключительно для медицинских целей. Она выпила все одним глотком, не задав при этом ни единого вопроса и не комментируя мой выбор методов. И только позже, когда чашки давно опустели, а за окном протяжно завыл ветер, я изложил ей факты. Коротко, рублеными фразами, убирая любые лишние анатомические подробности. Трое. Пришли за деньгами. Тебя не застали. Они ушли. Каким именно образом они «ушли», оставив после себя одежду и запах недавно примененных заклинаний, она поначалу не спрашивала. Она сцепила бледные пальцы в замок на пустой столешнице. Костяшки побелели от напряжения. Застывшая маска чистокровной аристократки, державшая Эйлин последние часы, пошла глубокими трещинами и осыпалась. Осознание того, что именно произошло в её отсутствие, наконец-то пробило шоковую блокаду. Она вдруг резко, с резким скрипом отодвинула стул, бросилась ко мне и упала на колени прямо на жесткий линолеум. Её холодные, дрожащие пальцы лихорадочно ощупывали мое лицо, шею, плечи, словно она вслепую пыталась найти на мне скрытые раны. — Северус... — Её голос сорвался в хриплый, надрывный шепот, а в глазах стояли слезы. — Ты не пострадал? Скажи мне правду, мой бедный, несчастный мальчик... Прости меня. Мерлин, прости меня, это я во всем виновата! Я не должна была оставлять тебя одного в этом проклятом доме... Она прижала меня к себе с отчаянной, удушающей силой, глухо всхлипывая куда-то мне в плечо. А затем её накрыла вторая волна — паника. Отстранившись, Эйлин поднялась на ноги и начала лихорадочно метаться по тесной кухне, заламывая руки. — Что нам теперь делать? — забормотала она, и её речь стала рваной, перескакивающей с одной мысли на другую. — Обращаться к властям? К магловской полиции? Нет, они начнут искать... они всё равно поймут, что тут была магия, найдут следы! Тогда к аврорам? В Министерство? Но ты несовершеннолетний, Северус! Если они узнают... Мерлин, за такое отправляют в Азкабан! Нет, не тебя... меня! Она намертво вцепилась дрожащими пальцами в собственные волосы. — Меня отправят в Азкабан за то, что я незаконно обучала тебя магии до Хогвартса! За то, что дала тебе возможность её применять, за то, что оставила свою палочку в доме! А что тогда будет с тобой? Отдадут в магловский приют? Сотрут память?! — Ты обучила меня недостаточно, Эйлин, — жестко и сухо возразил я, пытаясь вклиниться в этот панический поток. — Если бы я владел палочкой лучше, мне не пришлось бы... Поступать, как поступил. Как вышло. Хватило бы грамотного Обливиэйта или оглушающих чар. А если бы мы не тряслись от выдуманных страхов перед Министерством и заранее наложили на этот дом нормальные защитные или сигнальные барьеры, подобная ситуация вообще была бы невозможна. Они бы не зашли дальше заднего крыльца. Но мои аргументы, выстроенные на холодной прагматичной логике, разбивались о её истерику, как о глухую бетонную стену. Эйлин меня совершенно не слышала. Вырвавшись из многомесячного оцепенения, она с головой погружалась в новую, детально конструируемую ею ужасающую реальность, накручивая один кошмарный сценарий на другой. — Отец узнает... Септимус обязательно использует это, чтобы показательно раздавить меня, а тебя признают опасным... Министерство пришлет комиссию по надзору за несовершеннолетними... Они заберут нас обоих... Контраст был разительным. Взрослая, сорокалетняя ведьма металась между буфетом и плитой в приступе чистой, неконтролируемой истерики, выдумывая для себя всё новые круги ада, в то время как одиннадцатилетний ребенок молча сидел на стуле и анализировал её реакцию. Плечи расслабились, а глубоко внутри, под ребрами, наконец-то распустился тот самый тугой узел сомнений, который держал меня с момента, как я нашел её палочку под подушкой Тобиаса. Она не увидела во мне чудовище. Она не смотрела на меня с немым ужасом. В её глазах я оставался уязвимым сыном, а всё случившееся воспринималось исключительно как отчаянная, вынужденная самооборона, в которой она винила только себя. Я мысленно выдохнул. — Мама, — я жестко перехватил её мечущиеся руки и заставил посмотреть мне в глаза. Голос пришлось сделать ровным, давящим, монотонным. — Сядь. Мы никуда не пойдем. Ни к маглам, ни в Министерство. Тебе не нужно суетиться. Никто ничего не докажет. Я плеснул в её пустую кружку еще одну щедрую порцию бренди, заставил выпить это залпом и всунул ей в руки кусок сыра. Мне пришлось последовательно гасить её панику, проговаривая каждое действие, пока алкоголь и гнетущий нервный откат не сделали свое дело. Её движения стали вялыми, взгляд расфокусировался, и вскоре она чуть не уснула, положив голову на сложенные руки. Я с трудом довел её до кровати на втором этаже, укрыл толстым одеялом, но палочку забрал и оставил у себя. Спустившись обратно в гостиную, я остановился перед тремя стопками чужой рабочей одежды у стены. Мои силы находились далеко за гранью истощения, но оставлять подобные материальные улики до рассвета было совершенно недопустимой роскошью. Мне пришлось выскрести из себя последние, жалкие крохи воли, чтобы пересилить неподъемную слабость и педантично, безвозвратно уничтожить эти вещи, стирая из реальности саму память о носивших их людях. Когда на полу не осталось даже пуговиц, мир перед моими глазами окончательно померк. Совершенно обессиленный, едва переставляя онемевшие ноги, я добрался до своей комнаты и рухнул на кровать, опять мгновенно проваливаясь в глухой сон без сновидений.